Там, где мое пламя касается твоей тени

❗от лица автора ❗ Кухня была крошечной — буквально несколько шагов в длину и в ширину, — но именно это делало её уютной, почти игрушечной. Узкий деревянный стол, рассчитанный на одного человека, прижимался к стене, и от этого всё помещение казалось ещё меньше. В квартире было темно — горели лишь пара ламп: одна под старым жёлтым абажуром на кухне, который отбрасывал на стены мягкий, золотистый свет, делая тени глубокими и тёплыми, и ещё одна в зале, создававшая длинные, дрожащие силуэты на полу. За панорамным окном медленно поднималось солнце, заливая горизонт розовым и золотым, но здесь, внутри, царил уютный полумрак — словно они были в собственном маленьком мире, отрезанном от остального города. Воздух был пропитан запахом старой бумаги, едва уловимым ароматом чая и свежих овощей. Юта стоял у столешницы, склонившись над разделочной доской, и пытался приготовить хоть что-то съестное. Это было забавно — наблюдать за ним в такой обычной, бытовой ситуации. Высокий, сильный маг, способный в одиночку справиться с проклятиями особого уровня, сейчас стоял с ножом в руке и нарезал помидоры с таким сосредоточенным видом, будто это была сложнейшая техника. Его тёмные волосы, всё ещё слегка влажные от ночной прогулки, падали на лоб, и он то и дело убирал их тыльной стороной ладони. Кусочки выходили неровными — где-то слишком толстыми, где-то слишком тонкими, — и он останавливался, чтобы поправить доску или вытереть руки о полотенце, висевшее на плече. Его движения были немного неуклюжими, но в них чувствовалось старание. Настоящее, искреннее старание человека, который явно не привык готовить, но очень хотел сделать хоть что-то приятное для своей гостьи. Рядом на столешнице уже лежали нарезанные овощи: кружочки огурца, полоски перца, какие-то зелёные листья, которые он, кажется, просто порвал руками. Всё это выглядело не слишком эстетично, но было в этом что-то трогательное. Асая сидела за столом, подперев голову рукой, и смотрела на него с лёгкой, почти нежной улыбкой. Её глаза, ещё хранившие следы усталости после этой бесконечной ночи, сейчас светились теплом. Она была без его кофты — та осталась лежать на спинке дивана в зале, — и теперь на ней была только её белая блузка, чуть помятая после долгой прогулки. Волосы, растрёпанные ветром, она кое-как собрала в небрежный хвост, но несколько прядей всё равно выбивались и падали на плечи. — Ты так стараешься, — произнесла она, и в её голосе прозвучало тепло, смешанное с лёгкой иронией. — Это очень мило. Серьёзно. Я не ожидала, что ты умеешь готовить. — Я и не умею, — ответил он, не оборачиваясь. Его голос был ровным, но в нём слышалась тень смущения. — Но попытаться можно. — Это звучит обнадёживающе, — она усмехнулась, и её пальцы начали выбивать на столе какой-то ритм. — Особенно для человека, который только что обещал мне чай и печенье. — Чай есть, — он бросил короткий взгляд через плечо. — Печенье... кажется, закончилось. — Конечно, закончилось, — она кивнула с наигранной серьёзностью. — В домах, где хозяин бывает раз в полгода, всегда заканчивается печенье. Это закон природы. Он ничего не ответил, только уголки его губ дрогнули в сдерживаемой улыбке. Асая продолжала смотреть на него. Её взгляд скользил по его спине, по тому, как двигаются его плечи под тонкой тканью майки, по тому, как он сосредоточенно хмурится, разглядывая неровные кусочки помидора. В этом было что-то до боли человеческое, что-то, что она редко видела в магах. Большинство из них — включая её саму — привыкли к постоянной боевой готовности, к напряжению, к ожиданию следующей битвы. А здесь, на этой крошечной кухне, не было ничего такого. Только парень, который пытается приготовить еду, и девушка, которая за ним наблюдает. — Но, честно говоря... — она сделала паузу, и он обернулся. — Я не особо голодная. Юта замер с ножом в одной руке и половинкой помидора в другой. На его лице отразилась лёгкая растерянность — та самая, которая делала его не всесильным магом, а обычным парнем. — Правда? — спросил он, глядя на неё. — Я уже почти закончил. — Правда, — она кивнула и встала из-за стола. Её стул тихо скрипнул по деревянному полу. — Но ты продолжай, если хочешь. А я пока... осмотрюсь. Она подошла к кухне и облокотилась на столешницу рядом с ним, наблюдая за его работой. Их плечи почти соприкасались. Она чувствовала тепло, исходящее от него, и едва уловимый запах — не парфюм, не мыло, а что-то другое, что-то, что было просто им. От этого становилось спокойно. А потом её взгляд скользнул по шкафчикам, и в ней проснулось озорное любопытство — то самое, которое всегда заставляло её делать то, чего не следовало. Она потянулась к ближайшему шкафчику, открыла его — чашки, тарелки, аккуратно расставленные, словно в витрине магазина. Закрыла. Открыла следующий — банки с чаем, сахар, какие-то приправы в маленьких стеклянных баночках. Её пальцы коснулись крышки одной из них, но она не стала открывать. Вместо этого она двинулась дальше, к верхним шкафчикам. — Что ты ищешь? — спросил Юта, не оборачиваясь. Его нож продолжал размеренно стучать по доске. — Сама не знаю, — ответила она, и в её голосе прозвучала усмешка. — Но, знаешь, в домах, где редко бывает хозяин, всегда можно найти что-то интересное. Что-то, что прячут. Какой-нибудь секрет. Тайный запас. Компромат. — У меня нет компромата, — заметил он. — Это ты так думаешь, — она бросила на него короткий взгляд, и в её глазах мелькнул озорной огонёк. — Все так говорят. А потом я нахожу... Она открыла верхний шкафчик и вдруг замерла. За рядом стеклянных стаканов, в глубине полки, виднелась тёмная бутылка. Асая прищурилась, потянулась за ней — ей пришлось встать на носочки, потому что шкафчик был слишком высоким, — и, достав, повернулась к Юте с победной улыбкой. Бутылка была тёмной, с серебристой этикеткой, на которой изящными иероглифами значилось: «Курэха» — лёгкий фруктовый ликёр, популярный в барах Восточного Токио. Она покрутила её в руках, разглядывая этикетку. — Оу! — воскликнула она, и её глаза загорелись. — То, что надо! Так и знала, что что-то у тебя будет спрятано в квартире. «Курэха»! Я слышала про него. Нобара говорила, что это просто божественно. Говорила, что он сладкий и что после него настроение поднимается до небес. Юта обернулся. Его взгляд упал на бутылку в её руках, и брови поползли вверх. — Не знал, что ты уже пьёшь, — произнёс он, откладывая нож и вытирая руки полотенцем. — Разве школьникам можно это делать? — Эй, по-моему, ты и сам школьник, Оккоцу! — она фыркнула, прижимая бутылку к груди обеими руками. — Или ты забыл, что мы учимся в одной школе? В одной форме ходим? На одни миссии? — По факту уже нет, — он пожал плечами, и в его голосе прозвучала та самая спокойная уверенность, которая была его визитной карточкой. — Я уже самостоятельная личность. А вот вы ещё дети. — Дети?! — она возмущённо уставилась на него, и её глаза расширились. — Мы почти ровесники! У нас разница в пару лет! — Именно, — он шагнул к ней и протянул руку к бутылке. — Так что ты ещё не доросла. — Эй, ну серьёзно, Оккоцу! — она прижала бутылку к груди, отступая на шаг. — Не будь занудой! Мне нужно расслабиться, хоть немного. После всего, что было. Неужели я не заслужила хоть глоток? Юта замер. Его рука, протянутая к бутылке, остановилась в воздухе. Он смотрел на неё, и в его глазах что-то изменилось — ушла усмешка, ушла ирония. Осталось только понимание. Тихое, глубокое. Его пальцы дрогнули, но он не опустил руку. — Заслужила, — произнёс он наконец. — Но тебе ещё нет двадцати. Ты ещё ребёнок. Не надо тебе становиться алкоголичкой. — Сам ты алкоголичка! — она фыркнула, и в её голосе прозвучало возмущение пополам со смехом. — Ты говоришь как мой дедушка! «Не пей, не кури, не гуляй по ночам». Что дальше? «Надень шапку, а то простудишься»? — Между прочим, ты действительно легко одета для такой погоды, — заметил он, и уголки его губ дрогнули. — О, господи! — она закатила глаза. — Ты невыносим. Дай сюда. Она потянулась к бутылке, которую он всё ещё пытался забрать, и её пальцы сомкнулись на стекле. Юта не отпускал. Его рука держала горлышко, её — основание. На мгновение они застыли в этом импровизированном перетягивании, и Асая, желая перехватить бутылку поудобнее, накрыла его пальцы своей ладонью. И замерла. Их руки переплелись на холодном стекле — её тёплые пальцы поверх его, чуть более прохладных от мытья посуды. Она чувствовала каждый сустав, каждую костяшку, каждую линию его руки. Его кожа была гладкой и тёплой, и от этого прикосновения по телу Асаи пробежали мурашки — крупные, электрические. Сердце пропустило удар. Она подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Он смотрел не на бутылку. Он смотрел на их руки. На то, как её пальцы лежали поверх его. Его взгляд был прикован к этому месту — тёмный, глубокий, полный чего-то, чего она не могла понять. Его дыхание стало чуть более частым, а пальцы, сжимавшие горлышко, дрогнули. Он не пытался вырвать бутылку. Он просто... смотрел. Асая резко отдёрнула руки, будто обжёгшись. Щёки вспыхнули жаром, и она отступила на шаг, прижимая бутылку к груди. — Ой, — вырвалось у неё. — Извини. Чёрт. Я не... я не хотела... Просто... Блин. Она замолчала, чувствуя, как неловкость затапливает её с головой. В комнате повисла тишина — густая, наполненная невысказанным. Юта ничего не сказал. Он просто разжал пальцы, отпуская бутылку, и отступил на шаг. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнуло что-то, чего она не успела разобрать. Асая, пытаясь скрыть смущение, свинтила крышку и сделала глоток прямо из горлышка. Ликёр оказался сладким и тёплым, с фруктовым послевкусием, и по телу тут же разлилось приятное тепло. Она выдохнула, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Ох, — произнесла она. — Да. Хоть что-то. И, не дожидаясь его реакции, развернулась и направилась в зал. Её шаги были лёгкими, почти танцующими. Она плюхнулась на диван, закинув голову на спинку, и вытянула ноги. В одной руке она всё ещё держала бутылку. Юта остался стоять на кухне, глядя ей вслед. Его пальцы всё ещё помнили тепло её ладони. Он смотрел на неё — на эту девушку, которая ворвалась в его пустую квартиру и за пять минут сделала её живой. Она была открытой. Простой. Настоящей. И это поражало его. И забавляло. И... что-то ещё. Что-то, чему он пока не мог дать названия. Он взял второй стакан, покачал головой и пошёл следом за ней. Опустился на диван рядом — не слишком близко, но достаточно, чтобы чувствовать тепло, исходящее от неё. Асая повернула голову и посмотрела на него. В тусклом свете лампы её глаза блестели, а на губах играла лёгкая, почти пьяная улыбка. — А ты не такой уж и зануда, Оккоцу, — произнесла она, протягивая ему бутылку. — Иногда. Очень редко. Но бываешь. — Спасибо, — он усмехнулся, принимая бутылку. — Я польщён. ****************************************** Они сидели в зале уже, наверное, час. А может, и больше — время в этой маленькой квартире над просыпающимся городом текло как-то иначе, медленнее, мягче. За окном уже полностью рассвело, и солнце заливало комнату золотым утренним светом, пробиваясь сквозь полупрозрачные шторы. Но здесь, внутри, всё ещё царил уютный полумрак — они не стали включать верхний свет, только торшер в углу отбрасывал на стены тёплые, дрожащие тени. Телевизор работал без звука — какой-то старый фильм, который никто не смотрел, — и его мерцающий экран добавлял комнате ещё один слой мягкого, переменчивого света. Асая уже не сидела — она полулежала на диване, закинув ноги на подлокотник, и её голова медленно, почти незаметно для неё самой, опустилась на колени Юты. Он сидел прямо, опираясь спиной на спинку дивана, и когда она впервые коснулась его, его тело на мгновение напряглось. Плечи застыли, пальцы, лежавшие на подлокотнике, чуть сжались. Он не знал, что делать. Не знал, куда деть руки. Не знал, можно ли ему вообще прикасаться к ней. Но она, кажется, даже не заметила. Просто устроилась поудобнее, вздохнула и продолжила говорить. Бутылка «Курэха» стояла на журнальном столике, уже наполовину пустая. Асая не была сильно пьяна — скорее, приятно расслаблена. Алкоголь смыл напряжение, которое копилось неделями, и теперь она чувствовала себя лёгкой, почти невесомой. Мысли текли свободно, слова срывались с губ без фильтров, и она говорила. Говорила обо всём подряд — о миссиях, о тренировках, о смешных случаях из жизни. — Нет, серьёзно, так и было! — она взмахнула рукой, чуть не задев его плечо. — Эта тварь хотела нас сожрать. Прямо целиком. Огромная, мерзкая, с щупальцами. И мне пришлось отрубить ей голову. Вот было мерзко. Знаешь, когда отрубаешь голову проклятию, оттуда такая жижа течёт... Фу! — она сморщила нос. — Но Фушигуро потом сказал, что это было довольно-таки впечатляюще. А от него это высшая похвала. Его вообще сложно впечатлить. Он вечно ходит с таким лицом, будто его любимую кошку съели. Она замолчала на мгновение, а потом вдруг подняла голову и посмотрела на Юту. — Слушай, а ты его знаешь? Фушигуро? Вы же оба тут, в школе. Наверное, пересекались? Юта на мгновение задумался, потом кивнул. — Виделись пару раз, — ответил он. — Не особо близко. Так, пересекались на тренировках. Он сильный маг. Очень сильный. Но... — он запнулся, подбирая слова, — довольно закрытый. — Закрытый? — она фыркнула и снова уронила голову на его колени. — Это мягко сказано. Он как сейф с двойным замком. И код от него знает только Годжё. И, может, его тени. Я пыталась... — она замолчала, и её голос стал тише. — Я пыталась быть с ним рядом. Помогать. Ну, знаешь, после того боя с Сукуной. Он был ранен, я обрабатывала его раны, приносила лекарства. Думала, может, это поможет. Может, он хотя бы перестанет смотреть на меня как на пустое место. А он... Она замолчала, и её лицо омрачилось. Пальцы, лежавшие на животе, сжались в кулак. — А он сказал, что я ему не нужна, — закончила она, и в её голосе прозвучала горечь. — Прямо так и сказал: «Мне не нужна твоя помощь. Мне не нужна ты». И захлопнул дверь перед моим носом. Представляешь? Я стояла в коридоре с этими дурацкими лекарствами и чувствовала себя полной идиоткой. Юта ничего не ответил. Он просто смотрел на неё, и в его глазах было что-то, что она не могла разобрать. — Может, я правда слишком навязчивая, — пробормотала она, глядя в потолок. — Может, я слишком громкая. Слишком... всё время рядом. Может, со мной сложно. Я не знаю. Но я просто хотела помочь. Хотела, чтобы он знал, что не один. А он... Она вздохнула и махнула рукой, будто отгоняя эти мысли. — А, ладно! — она вдруг рассмеялась — пьяным, лёгким смехом. — Какая разница! У него свои проблемы, у меня свои. Может, он вообще не умеет общаться с людьми. Может, его в детстве не научили. Может, он думает, что «спасибо» — это ругательство. Она снова рассмеялась, и её смех был таким заразительным, что Юта невольно улыбнулся. — Ты смешная, — произнёс он. — Я знаю! — она подняла палец вверх. — Я вообще очень смешная. И красивая. И умная. И... и... — она нахмурилась, пытаясь подобрать ещё слово. — И пьяная. Да. Определённо пьяная. — Это заметно, — он усмехнулся. — Не осуждай меня, Оккоцу! — она погрозила ему пальцем. — Ты сам мне эту бутылку отдал. Точнее, я сама её нашла, но ты не остановил. Значит, ты соучастник. Мы теперь в одной лодке. И если нас спалят, я скажу, что это ты меня напоил. — Я тебя не поил, — заметил он. — Детали! — она отмахнулась. — Главное — история. А историю рассказываю я. Так что ты уже проиграл. Она снова устроилась поудобнее на его коленях и закрыла глаза. Её дыхание стало ровнее, спокойнее. Юта сидел неподвижно, боясь пошевелиться. Её голова была такой лёгкой на его ногах, её волосы рассыпались по его коленям, и он чувствовал их мягкость даже сквозь ткань. Он смотрел на неё — на её расслабленное лицо, на полуприкрытые глаза, на лёгкую улыбку, всё ещё играющую на губах. И чувствовал, как внутри что-то сжимается. Что-то, чему он не мог дать названия. Она была пьяна. Она была расслаблена. Она, возможно, завтра даже не вспомнит половины из того, что говорила. Но для него это было важно. Каждое её слово. Каждый жест. Каждый момент. Он осторожно, почти не дыша, опустил руку и поправил прядь волос, упавшую ей на лицо. Его пальцы коснулись её лба — легко, почти невесомо. Она не отдёрнулась. Не вздрогнула. ***************************************** Его пальцы коснулись её лба — легко, почти невесомо. Он просто хотел убрать прядь волос, упавшую ей на лицо, заправить её за ухо, чтобы она не мешала. Простой, невинный жест — такой, какой мог сделать кто угодно. Но когда его кожа коснулась её кожи, Асая вдруг перестала дышать. Всего на секунду — короткую, почти незаметную, — а потом её губы дрогнули, и она издала тихий, пьяный смешок. Тёплый, мягкий, идущий откуда-то изнутри. — Ой, — выдохнула она, не открывая глаз. — Какие у тебя пальцы тёплые. Серьёзно. Как... как грелка. Или как печка. Ты всегда такой тёплый? Или это я просто пьяная? Юта не ответил. Он уже убрал руку, но она вдруг поймала его ладонь — не глядя, почти наощупь, — и прижала к своей щеке. Её движение было уверенным и в то же время по-детски непосредственным. Её кожа была горячей — то ли от алкоголя, то ли от чего-то ещё, — и она прижалась к его ладони, как к чему-то родному. — Не убирай, — пробормотала она. — Мне холодно. Нет, не холодно. Мне... хорошо. С тобой хорошо. Ты хороший. Знаешь? Ты очень хороший, Оккоцу. Не то что... не то что некоторые. Она не назвала имени, но он понял. Понял по тому, как дрогнул её голос, как нахмурились её брови, как пальцы чуть сильнее сжали его ладонь. Фушигуро. Тот, кто сказал ей, что она не нужна. Тот, кто захлопнул перед ней дверь. Тот, о ком она думала даже сейчас. Юта молчал. Он просто сидел, позволяя ей держать его руку, и слушал. Его пальцы, зажатые в её ладони, были неподвижны — он боялся пошевелиться, боялся спугнуть этот момент, боялся сделать что-то, что заставит её отдёрнуться. А она продолжала говорить — пьяным, сбивчивым шёпотом, перескакивая с одного на другое, как птица с ветки на ветку. О том, как она устала. О том, как ей надоело притворяться сильной. О том, как она скучает по Юджи, по его смеху, по его дурацким шуткам, по тому, как он мог разрядить любую, даже самую мрачную атмосферу. — Его нет, — бормотала она, и её голос дрогнул. — Уже столько времени, а я всё ещё... всё ещё не могу поверить. Иногда мне кажется, что я вижу его в толпе. Как сегодня. Розовые волосы. Я побежала за ним, как дура. Думала, это он. А это был не он. Конечно, не он. Он мёртв. Я сама видела. Сама держала его за руку. А потом... Она замолчала, и её лицо омрачилось. Пальцы, сжимавшие его ладонь, стали холоднее. Юта ничего не сказал — только чуть крепче сжал её руку в ответ, давая понять, что он здесь. Что он слушает. — Нобара говорит, что я слишком много думаю, — продолжила она, и её голос снова изменился: стал легче, почти насмешливым. — Говорит, что нужно забить и жить дальше. Что мы маги, и смерть — это часть нашей работы. Она, конечно, права. Но у неё у самой глаза красные после каждого боя. Она думает, что я не замечаю, но я замечаю. Она сильная. Гораздо сильнее, чем кажется. Ты бы видел, как она спорила с продавцом из-за ремешка для платья! Она чуть не разнесла весь магазин. Серьёзно. Я думала, нас оттуда выведут с полицией. Юта слушал. Его глаза — тёмные, уставшие, но тёплые — были прикованы к её лицу. Он смотрел на неё — на эту девушку, которая лежала на его коленях, пьяная, расслабленная, и говорила без остановки. Перескакивала с Фушигуро на Нобару, с Нобары на Годжо, с Годжо на какую-то дурацкую миссию, где они чуть не провалились. Её слова были бессвязными, но в них было что-то до боли искреннее. Что-то, что она никогда не сказала бы трезвой. Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то меняется. Она была такой... живой. Настоящей. Она не притворялась. Не носила масок. Она просто была собой — даже пьяная, даже уставшая, даже разбитая. И это завораживало. Её голова лежала на его коленях, и он чувствовал её тепло даже сквозь ткань. Её волосы рассыпались по его ногам — мягкие, немного спутанные. Её рука всё ещё держала его ладонь, и он чувствовал, как её пальцы иногда сжимаются, когда она произносила что-то особенно важное. Он не смел пошевелиться. Не смел нарушить эту странную, интимную близость, которая возникла между ними здесь, в этой полупустой квартире, в этом полумраке, под этот беззвучный фильм на экране. Это было странно. Неправильно. И в то же время — так, как должно быть. Он поймал себя на мысли, что ему нравится. Нравится слушать её. Нравится чувствовать её тепло. Нравится, что она здесь, с ним, а не где-то ещё. И от этой мысли становилось одновременно тепло и страшно. Асая вдруг замолчала и повернула голову, глядя на него. Её взгляд — мутный, пьяный, но при этом странно сосредоточенный — скользнул по его лицу. По его волосам, всё ещё слегка влажным после ночной прогулки. По его глазам — тёмным, уставшим, но тёплым. По его губам. — А ты... — прошептала она, и её голос прозвучал задумчиво, почти мечтательно, — ты совсем другой. Ты не прогоняешь. Ты тёплый. И глаза у тебя красивые. Очень красивые. Как... как ночное небо. Или как... как чай. Я люблю чай. И ты... ты тоже красивый. Ты знаешь это? Ты очень красивый, Оккоцу. Только... только слишком серьёзный. Ты когда-нибудь смеёшься? По-настоящему? Я хочу услышать, как ты смеёшься. Он не ответил. Он просто смотрел на неё, и его сердце колотилось где-то в горле. Она говорила о нём. Не о Фушигуро. О нём. И от этого внутри всё переворачивалось. А потом случилось то, чего он не ожидал. Она приподнялась на локте, и их лица оказались близко — слишком близко. Он чувствовал её дыхание, тёплое и сладкое от ликёра, на своей коже. Её глаза — блестящие, полуприкрытые — скользнули по его лицу, и она улыбнулась. Но это была не та улыбка, что раньше. Не весёлая, не пьяная. Скорее — мягкая, нежная, какая-то беззащитная. — Знаешь, — прошептала она, и её голос прозвучал ниже, чем обычно, — я рада, что ты здесь. Что ты со мной. Что ты... вот такой. Она подалась вперёд и коснулась его губ своими. Это был лёгкий, почти невесомый поцелуй — такой мимолётный, что его можно было бы принять за случайность. Её верхняя губа мягко скользнула по его нижней, и на мгновение всё замерло. Она застыла, будто сама не ожидала того, что сделала. Её дыхание смешалось с его — тёплое, сладкое от ликёра, — и он почувствовал, как её ресницы дрогнули, коснувшись его щеки. А потом она прошептала, едва слышно, прямо в его губы: — Мегуми... Его сердце пропустило удар. Она назвала его другим именем. Но прежде чем он успел осознать это, прежде чем успел что-то сказать или сделать, она поцеловала его снова. На этот раз — глубже, увереннее. Её губы двигались медленно, изучающе, и в этом движении было что-то отчаянное. Она целовала его так, будто искала в этом поцелуе ответы на все вопросы. Её нижняя губа скользнула между его губ, и он почувствовал её вкус — сладкий, фруктовый, с лёгкой горчинкой. Её рука легла на его плечо, пальцы сжали ткань майки, и она притянула себя ближе к нему. Его мысли смешались в хаос. Он не мог думать. Не мог анализировать. Всё, что он чувствовал — это её губы, её тепло, её пальцы на своём плече. Это было неправильно. Она была пьяна. Она не понимала, что делает. Она назвала его чужим именем. Но его тело не слушалось разума. Его сердце колотилось так, будто готово было вырваться из груди. Он мягко отстранился, разрывая поцелуй. Его дыхание было прерывистым, а голос прозвучал хрипло: — Асая... чёрт возьми, ты знаешь, что ты делаешь? Она открыла глаза и посмотрела на него. Её взгляд был мутным и пьяным, но в нём горел какой-то странный, лихорадочный огонь. Она улыбнулась — широко, почти вызывающе. — Я целую тебя, — ответила она, и в её голосе прозвучала смесь удивления и иронии. — Разве это не видно? Ты что, никогда не целовался, Оккоцу? Она засмеялась — пьяным, лёгким смехом, — и снова потянулась к нему. Её рука скользнула вверх по его груди, пальцы сжали ворот его майки, и она притянула его к себе. Но в этот раз он не позволил. Его руки легли на её плечи — мягко, но твёрдо, — останавливая её. — Асая, — произнёс он, и его голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Ты пьяная. Правда. Тебе нужно поспать. Ты устала. Ты не понимаешь, что делаешь. Она замерла, глядя на него. Её улыбка медленно погасла, но взгляд остался прикованным к его лицу. В её глазах — пьяных, блестящих — мелькнуло что-то упрямое. Что-то, что говорило: она не отступит. — А что, если я не хочу спать? — произнесла она, и её голос прозвучал ниже, глубже. — Что, если я хочу чего-то большего? Она резко схватила его за майку — обеими руками, на уровне груди, — и дёрнула вниз. Он, сидевший прямо, подался вперёд от неожиданности. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её лица. И прежде чем он успел что-либо сказать, она снова поцеловала его. На этот раз поцелуй был другим — более настойчивым, требовательным. Она целовала его так, будто от этого зависела её жизнь, и её пальцы, сжимавшие его майку, побелели от напряжения. Она не оставляла ему выбора. И он... он не оттолкнул её. Он не мог. Потому что где-то глубоко внутри, в той части души, куда он сам боялся заглядывать, он хотел этого. Хотел её. Хотел, чтобы она была рядом. Его глаза расширились ещё больше. Сердце колотилось где-то в горле. Внутри всё смешалось: потрясение, растерянность, непонимание, и что-то ещё — что-то тёплое, глубокое, чему он не мог дать названия. Она целовала его. Пьяная, упрямая, невыносимая Асая целовала его. И он не знал, что с этим делать.