Там, где мое пламя касается твоей тени

❗от лица Асаи❗ Солнце пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы, и я, ещё не открывая глаз, уже чувствовала этот свет — мягкий, тёплый, совсем не похожий на тот, что бывает в школьном общежитии. Кровать подо мной была слишком мягкой. Подушка пахла чем-то чужим, но приятным — не то стиральным порошком, не то просто... не знаю. Я медленно разлепила веки. Комната была незнакомой. Светлые стены, книжная полка у окна, простой письменный стол с закрытым ноутбуком. Никаких постеров, никаких личных вещей — только минимум мебели и чистота. Я приподнялась на локте, и тут же голову пронзила тупая, ноющая боль. Чёрт. Похмелье. Я зажмурилась, пытаясь вспомнить, что вчера было, но в голове была полная каша. Обрывки: мост, огни, лифт, маленькая кухня, бутылка с серебристой этикеткой, диван, смех... Его лицо. Юта. Я резко села, и боль в висках отозвалась новой вспышкой. Где я? Как я здесь оказалась? Я огляделась: на стуле в углу лежала моя блузка, аккуратно сложенная. Чулки висели на спинке. Я была в своей юбке и в какой-то футболке, которой вчера на мне точно не было. Чёрной, простой, явно мужской. Слишком большой для меня. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Дверь открылась. Я вздрогнула и прищурилась от света. На пороге стоял Юта. Он был одет по-домашнему — простая чёрная футболка, тёмные спортивные штаны, — и в этом виде было что-то до странности правильное. Как будто так и должно быть. В одной руке он держал кружку, от которой поднимался пар. Чай. Пахло мятой. — Ну что, выспалась? — спросил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, едва заметная усмешка. — Надеюсь, что да, потому что спала ты довольно-таки долго. Уже почти полдень. Я поморщилась, потирая висок. — Господи... неужели я вчера перепила? — Ну, прилично, — он пожал плечами. — Ты вынесла где-то полбутылки. Для человека, который, кажется, вообще не пьёт, это довольно-таки... смело. — Да, видимо, пить я не умею, — пробормотала я. — А как я здесь оказалась? В смысле... в этой комнате? На этой кровати? — Я тебя перенёс, — ответил он просто. — Ты уснула на диване. Я подумал, что тебе будет удобнее на кровати. Я опустила взгляд на футболку. Его футболку. Медленно, очень медленно до меня начали доходить детали. Я была в своей юбке — это да. Но блузка исчезла. Вместо неё — чужая одежда. Я подняла глаза на Юту и почувствовала, как к щекам приливает жар. — Ты дал мне свою футболку, — произнесла я, и мой голос прозвучал глухо. — Ты... ты меня переодевал? Только не говори, что ты... Пожалуйста, только не это. Юта замер. Его щёки — я видела это отчётливо — чуть порозовели. Он отвёл взгляд, и кружка в его руке дрогнула. — На самом деле... — начал он, и его голос прозвучал неловко, с запинкой. — Не так всё было. Ты была пьяная. Очень пьяная. Когда я тебя перенёс, ты... ты сказала, что тебе жарко. И неудобно. И начала расстёгивать блузку. Прямо при мне. Ты, кажется, вообще забыла, что я здесь есть. Я пытался тебя остановить, но ты... ты была очень настойчива. Он замолчал, и его щёки стали ещё краснее. — Я дал тебе свою футболку, — продолжил он. — Честно, я не смотрел. Ну, почти не смотрел. Я быстро помог тебе её надеть и всё. Я просто хотел, чтобы тебе было удобно. Я не... — Боже, — я закрыла лицо руками. Жар заливал щёки, шею, уши. — Ты хочешь сказать, что я устроила перед тобой... стриптиз? — Ну, я бы не назвал это так, — он явно пытался подобрать слова. — Скорее... неудачную попытку раздеться. Ты была очень пьяна. Ты, наверное, ничего не помнишь. — Не было такого! — выпалила я, хотя сама не была уверена. В голове действительно зияла чёрная дыра. — Ты этого не помнишь, — он пожал плечами. — А оно было. Я застонала и упала обратно на подушку, накрывая лицо одеялом. Это было ужасно. Просто ужасно. Я напилась в его квартире, уснула у него на коленях, а потом, видимо, устроила пьяный стриптиз. Что дальше? Что ещё я сделала, чего не помню? — Я что-то ещё сделала? — спросила я из-под одеяла. — Нет, — ответил он. Но в его голосе было что-то... странное. Какая-то заминка. Я медленно опустила одеяло и посмотрела на него. Он стоял у двери, держа кружку с чаем, и смотрел на меня. И в его глазах — тёмных, уставших, но тёплых — было что-то, отчего у меня внутри всё сжалось. Что-то, что он не говорил. Что-то, что он прятал. «Что это? Почему он так смотрит? — мысли заметались в голове. — Он сказал, что я ничего не сделала. Но его глаза... они говорят другое. Я что-то сделала. Точно что-то сделала. Но что? Я же ничего не помню. Абсолютно ничего. Что я могла натворить в таком состоянии?» Я смотрела на него и чувствовала, как внутри нарастает тревога. Он был другим. Не таким, как вчера. Там, на мосту, он был открытым — насколько мог быть открытым человек вроде него. Улыбался, шутил, слушал мои бредовые теории. А сейчас... сейчас между нами будто что-то встало. Какая-то невидимая стена. Что-то, что он не хотел или не мог мне сказать. — Юта, — произнесла я, и мой голос прозвучал тихо, но настойчиво. — Ты какой-то... не такой. Будто что-то случилось. Я что-то сделала? Серьёзно. Если я накосячила, скажи мне прямо. Я не люблю, когда от меня что-то скрывают. Особенно если это касается меня самой. Он помолчал. Его пальцы чуть крепче сжали кружку, а взгляд на мгновение метнулся к окну, будто он искал ответ где-то там, за стеклом. А потом он снова посмотрел на меня — и в его глазах было что-то, чего я не могла понять. Смесь тепла и боли. Нежности и какой-то странной, затаённой грусти. — Ничего, — ответил он. — Ты ничего не сделала. Просто... ты была пьяна. Очень пьяна. И ты... — он осёкся. — Ничего. Забудь. Отдыхай. Я на кухне. Приходи, когда будешь готова. Чай стынет. И вышел, закрыв за собой дверь. А я осталась сидеть на его кровати, в его футболке, с его чаем на тумбочке, и думать о том, что, чёрт возьми, произошло этой ночью. Он явно что-то недоговаривал. Что-то важное. И это «что-то» не давало мне покоя. Я пыталась вспомнить, но память была пустой. Только обрывки. Только его глаза, смотревшие на меня сейчас с этим странным, необъяснимым выражением. «Что же я натворила?» ******************************************* Я сидела за узким кухонным столом, обхватив ладонями тёплую кружку с чаем, и смотрела, как Юта стоит у плиты. Голова всё ещё была тяжёлой после вчерашнего, но боль постепенно отступала, сменяясь странным, почти приятным опустошением. Я спала. По-настоящему спала. Без кошмаров, без Сукуны, без криков, без крови. Впервые за долгое время я проснулась не от собственного крика, а от солнечного света, пробивающегося сквозь шторы. Это было... непривычно. И я не знала, благодарить за это алкоголь или что-то другое. Может, дело было в нём. В этом месте. В этой тишине. Я наблюдала за Ютой. Он стоял ко мне спиной, что-то помешивая на сковороде, и утренний свет, падающий из окна, мягко очерчивал его силуэт. Чёрная футболка облегала его плечи — не слишком туго, но достаточно, чтобы угадывались линии мышц под тканью. Его тёмные волосы, всё ещё слегка влажные после душа, были взъерошены и падали на лоб неровными прядями. Я заметила, как он иногда встряхивает головой, убирая их с глаз. Движения его были спокойными, размеренными, но в этом спокойствии чувствовалось что-то иное. Какая-то скованность. Напряжение в плечах, которое он не мог до конца скрыть. Он был тише, чем вчера. Не смотрел на меня. Не шутил. Когда наши взгляды случайно встречались — в отражении окна, в случайном повороте головы, — он отводил глаза. Быстро, почти незаметно, но я замечала. Замечала, как его ресницы дрогнут, как челюсть чуть сжимается, как пальцы крепче сжимают ручку сковороды. Что-то было не так. Что-то изменилось между нами за эту ночь, и я не могла понять, что именно. «Что я сделала? — снова и снова крутилось в голове. — Почему он так себя ведёт? Я что-то сказала? Что-то сделала? Он говорит, что ничего. Но его глаза... они говорят другое». Он повернулся ко мне — всего на мгновение, чтобы проверить, не остыл ли мой чай, — и я поймала этот взгляд. Его глаза были тёмными, как всегда, но в них было что-то ещё. Что-то, что пряталось за привычным спокойствием. Какая-то тень. Какая-то недосказанность. Его брови были чуть сведены — не сердито, а скорее задумчиво. Губы сжаты в тонкую линию. Он выглядел как человек, который много думает, но ничего не говорит. — Что ты готовишь? — спросила я, нарушая тишину и пытаясь заглянуть ему в лицо. — Да так, — он пожал плечами, не оборачиваясь. — Решил на пробу. Особо не люблю этим заниматься, времени нету. Но сегодня... — он сделал паузу, и его спина чуть напряглась, — сегодня есть время. И есть для кого. Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Он сказал это просто, буднично, но в его словах было что-то, отчего становилось тепло. И всё же — напряжение никуда не ушло. Я видела его спину, видела, как двигаются его лопатки под тонкой тканью футболки, и чувствовала: он что-то скрывает. Через несколько минут он поставил передо мной тарелку. Это был тамагояки — японский омлет, свёрнутый в аккуратный рулет, с тонкими слоями, которые переливались золотистым в утреннем свете. Рядом лежали овощи — нарезанные тонкими полосками, явно старательно, хоть и не идеально ровно. И рис, рассыпчатый и пушистый, с парой зелёных листочков сверху. Всё это выглядело так, будто он действительно старался. Будто это было важно. — Вау, — выдохнула я, разглядывая тарелку. — А ты говорил, что не умеешь готовить. — Ну, — он сел напротив, вытирая руки полотенцем, — пришлось, видимо, научиться. Жизнь заставила. Когда живёшь один, а на миссиях кормят не всегда, приходится что-то придумывать. Но это не значит, что я умею. Это значит, что я пытаюсь. Я взяла палочки и попробовала омлет. Он был мягким, сладковатым, идеально пропечённым. Я смотрела на Юту, а он смотрел в свою тарелку. Его лицо — обычно такое спокойное, почти бесстрастное — сейчас было каким-то... другим. Более уязвимым. Под глазами залегли тени — следы бессонной ночи, — а на лбу виднелась тонкая морщинка, которая появлялась, когда он о чём-то напряжённо думал. Его пальцы, державшие кружку, были длинными и тонкими, и я заметила, как он иногда постукивает по ней — нервный жест, которого я раньше не замечала. — Слушай, — я отложила палочки и посмотрела на него прямо. — Серьёзно. Я что-то сделала? Потому что ты ведёшь себя так, как будто я что-то сделала ночью. Ты не смотришь на меня. Ты молчишь. Ты... другой. Если я накосячила, просто скажи. Юта замер. Его рука, державшая кружку, остановилась на полпути. Он медленно опустил её на стол и поднял на меня глаза. Наши взгляды встретились, и в этот момент я увидела это снова — ту самую тень, которая пряталась за его спокойствием. Его глаза — тёмные, глубокие, с длинными ресницами — смотрели на меня с выражением, которое я не могла до конца понять. Смесь тепла и боли. Нежности и какой-то затаённой грусти. — Асая, — произнёс он наконец, — правда. Всё нормально. Ты ничего не сделала. Просто... ты была пьяная. Очень пьяная. И ты... — он осёкся. — Ты говорила всякое. Но это неважно. — Что я говорила? — я подалась вперёд. Он смотрел на меня несколько секунд. А потом отвёл взгляд — в сторону, к окну, будто ответ был там. — Ты говорила о Фушигуро, — произнёс он. — Много. Я замерла. Фушигуро. Конечно. Даже когда я пьяна, даже когда я не помню себя, я говорю о нём. А Юта... он слушал. Он всё это слушал. — И что именно? — тихо спросила я. — Ничего такого, — он покачал головой и взял кружку. — Просто ешь. Остынет же. Я хотела возразить, но телефон на столе завибрировал. Снова. И снова. Я взглянула на экран: семь пропущенных от Нобары. Двенадцать сообщений. И ещё звонок от Маки. — О боже, — пробормотала я. — Меня убьют. Серьёзно. Просто убьют. Юта взглянул на телефон, потом на меня, и уголки его губ дрогнули. — Ну, придётся долго объяснять, где ты была ночью. — Если она узнает, что я ночевала у тебя... она меня сьест. Серьёзно. Даже костей не оставит. Я открыла сообщения. Нобара была в своём репертуаре: «Асая, ты где?», «Если ты не ответишь через пять минут, я звоню Годжё», «Ты жива вообще?», «Если ты сейчас с каким-то парнем, я тебя убью». Я фыркнула, читая последнее. — Ну, блин. Она клянётся оторвать мне башку. Цитирую: «Если ты сейчас с каким-то парнем, я тебя убью». — Довольно красноречиво, — заметил Юта. — Маки тоже волнуется, — я пролистнула дальше. — Пишет, что я должна была вернуться ещё вчера. Что если я не появлюсь через час, она лично придёт искать меня. И ещё: «Лучше тебе быть в порядке, иначе я сама тебя прибью». Да уж, она такая. Юта вдруг тихо усмехнулся, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Да, — произнёс он. — Она такая. Я её помню. Я подняла на него глаза. — Ты с ней знаком? — Ну, скажем так, мы учились вместе. Давно. Ещё когда я только пришёл в школу. Я тогда вообще ничего не умел. А она... она умудрялась меня обучать. Терпеливо. Ну, почти терпеливо. Иногда покрикивала. Но это помогало. — Серьёзно? — я уставилась на него. — Маки тебя обучала? — Да. Она тогда уже была на втором курсе, кажется. Или на третьем. Взяла надо мной шефство. Говорила, что если уж я попал в школу, то должен стать сильным. Иначе не выживу. Я замолчала, переваривая услышанное. Маки. Моя соседка по комнате. Моя подруга. Она знала его. Знала, кто он такой. Знала, что он один из сильнейших магов после Годжё. И она ни разу, ни единым словом не обмолвилась об этом. — Почему она мне не рассказала? — вырвалось у меня. — Мы живём вместе. Мы дружим. Она знала, что я встречала тебя раньше, на выставке. Она знала, что мы пересекались. И ни разу... ни разу не сказала, что вы учились вместе. Что она тебя тренировала. Почему? Юта перевёл взгляд на меня. — Может, она не считала это важным. — Важным? — я недоверчиво усмехнулась. — Это не просто «важно». Это то, чем можно гордиться. А она молчала. Всё это время молчала. — Ты расстроена? — спросил он мягко. — Не знаю, — я покачала головой. — Может быть. Немного. Не из-за того, что она не рассказала, а из-за того, что я чувствую себя так, будто я чего-то не знаю. Будто у неё есть целая жизнь, о которой я даже не подозреваю. А ведь мы друзья. Юта помолчал, а потом тихо усмехнулся. — Знаешь, а как бы ты на меня смотрела, если бы знала? — О чём ты? — Ну, не так уж круто, как сейчас, если бы ты знала, что меня обучала твоя подруга. Думаю, это было бы забавно. Сильнейший воин после Саторо Годжо когда-то был обычным учеником, которого учила Маки. Смешно, правда? Она наверняка кричала на меня за то, что я путаю жесты. А я, наверное, извинялся. Часто. Я представила эту картину и вдруг издала смешок. — Это действительно забавно. Особенно учитывая, что ты теперь... ну, ты. А она всё ещё поправляет очки, даже когда они не съезжают. — Она всегда так делала, — заметил Юта. — Сколько я её помню. Мы замолчали. Я потянулась за солью, чтобы добавить в омлет, и в тот же момент он тоже протянул руку. Наши пальцы встретились на маленькой солонке. Его кожа была тёплой, и я почувствовала это тепло каждой клеточкой. Мы замерли. Наши взгляды встретились. Я видела его глаза — тёмные, глубокие, — и в них было что-то, отчего моё сердце забилось быстрее. — Бери, — произнёс он, отдёргивая руку. — Спасибо, — прошептала я, забирая солонку. Я посолила омлет и сделала вид, что ничего не произошло. Он сделал то же самое. Но я знала: мы оба почувствовали это. Это странное, необъяснимое притяжение. И недосказанность, которая всё ещё висела между нами. Я видела это в его глазах — что-то, что он не говорил. Что-то важное. И это «что-то» не давало мне покоя. ******************************************** Мы вышли из его квартиры, и дверь закрылась за нами с тихим щелчком — как будто поставила точку в этой странной, долгой ночи. Юта вызвался проводить меня до школы, и мы снова шли по городу, но теперь всё было иначе. Не было той предрассветной тишины, того волшебного полумрака, который окутывал нас на мосту. Был яркий дневной свет, шумные улицы, люди, спешащие по своим делам. Обычный токийский полдень, залитый солнцем. Но что-то изменилось между нами. Я чувствовала это каждой клеточкой. Мы шли рядом, и я то и дело бросала на него короткие взгляды — украдкой, почти незаметно. Он смотрел вперёд, на дорогу, и его лицо было спокойным, как всегда. Но в этом спокойствии чувствовалась какая-то отстранённость. Какая-то стена, которой не было вчера. Он был здесь, рядом, но в то же время — где-то далеко. В своих мыслях. В своих переживаниях. В чём-то, о чём он не говорил. — Так когда ты уезжаешь? — спросила я, нарушая тишину. — Думаю, через два-три дня, — ответил он, не глядя на меня. — Надо закончить кое-какие дела в центре. Документы, экипировка, отчёты. Годжё оставил целый список. А потом — на другой конец страны. — Надолго? — Сложно сказать. Может, месяц. Может, три. Может, больше. Пока не разберусь с тем, что там происходит. — Он пожал плечами. — Работа мага. Ты знаешь. Я кивнула, но внутри что-то сжалось. Месяц. Три месяца. Может, больше. Он уедет, и я даже не знаю, увидимся ли мы снова. После всего, что было этой ночью. После моста, после квартиры, после этого странного, неловкого утра. Он просто уедет. И всё. Как будто ничего и не было. Я попыталась заполнить тишину разговором — рассказывала про Нобару, про её дурацкие тени для век, про Маки и её герань. Он слушал, кивал, иногда даже улыбался — но это была не та улыбка, что раньше. Вежливая. Отстранённая. Будто он был где-то далеко, а здесь, рядом со мной, осталась только оболочка. «Что с ним? — мысли крутились в голове, как заевшая пластинка. — Почему он такой? Он был другим там, на мосту. Он смеялся, шутил, слушал мои бредовые теории. А сейчас... как будто что-то сломалось». И вдруг меня осенило. Ночь. То, что было ночью. Я напилась. Я вела себя как дура. Я, наверное, испортила ему отдых. Испортила выходной, который он мог бы провести в тишине и покое. Вместо этого он нянчился со мной — пьяной, болтливой, навязчивой. Уложил спать. Готовил завтрак. А теперь, наверное, жалеет. Жалеет, что вообще открыл мне дверь. Что впустил в свою квартиру. В свою жизнь. «Я всё испортила, — пронеслось в голове. — Он пожалел, что оставил меня у себя. Я была обузой. Незваным гостем, который напился и уснул на его диване. Конечно, он хочет, чтобы я ушла. Конечно, он будет рад, когда я вернусь в школу и оставлю его в покое». От этой мысли внутри стало холодно. Очень холодно. Я смотрела на него — на его отстранённый профиль, на тени под глазами, на плотно сжатые губы, — и чувствовала, как внутри разрастается пустота. — Юта, — произнесла я, и мой голос прозвучал тише, чем я хотела. — Я... я не испортила тебе всё? Ну, вчера. Ты, наверное, хотел отдохнуть. А тут я. Пьяная. С истериками. С разговорами о Фушигуро. Я... Он остановился. Повернулся ко мне. И в его глазах — тёмных, уставших, но тёплых — было что-то, отчего я замолчала на полуслове. — Ты ничего не испортила, Асая, — произнёс он. — Правда. Просто... — он осёкся. — Просто мне нужно ехать. И, наверное, это к лучшему. — Что к лучшему? — я смотрела на него и не понимала. Он не ответил. Просто смотрел на меня — долгим, тёплым, но каким-то грустным взглядом. А потом отвернулся и пошёл дальше. И я пошла следом, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он что-то недоговаривал. Что-то важное. И это «что-то» не давало мне покоя. ******************************************** Мы подошли к школе не с главного входа, а со стороны старого парка — оттуда, где вековые деревья скрывали массивные стены здания. Здесь было тихо, только ветер шелестел кронами, и этот звук казался почти оглушительным после долгой прогулки по шумным улицам. Пахло прелой листвой и сырой землёй — запахи осени, которые всегда навевали на меня странную, горьковатую ностальгию. Я видела лишь очертания школы вдалеке: знакомые башни, окна, в которых уже горел тёплый жёлтый свет. Кое-где мелькали фигуры студентов — обычная вечерняя суета. Мы остановились на границе, там, где парк переходил в открытое пространство перед воротами. Дальше идти вместе было нельзя. Слишком много глаз. Слишком много вопросов. Мы стояли друг напротив друга, и между нами было расстояние в пару шагов — но казалось, что гораздо больше. Солнце уже клонилось к вечеру, окрашивая небо в мягкие розовые тона, и длинные тени от деревьев ложились на землю, разделяя нас причудливыми узорами. Ветер трепал мои волосы, и я машинально заправила прядь за ухо, чувствуя, как внутри всё сжимается от странной, необъяснимой неловкости. Его волосы тоже шевелил ветер, и он, как и я, не делал шага ни вперёд, ни назад. Просто стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на меня. Его тёмные глаза были спокойными, но в их глубине пряталось что-то, чего я не могла понять. — Да, видимо, мне придётся сильно... влетит, верно? — произнесла я, глядя куда-то в сторону, на старую сосну, которая росла у входа в парк. — Когда я просто войду в комнату. Нобара меня убьёт. А Маки... Маки, наверное, будет просто стоять и смотреть, как Нобара меня убивает. И даже не вмешается. Будет поправлять очки и говорить: «Я же тебя предупреждала». — Ну, зная Маки, — Юта чуть склонил голову, и в его глазах мелькнула тень улыбки — та самая, которую я уже научилась узнавать, — тебе очень сильно влетит. Она умеет быть... убедительной. Особенно когда кто-то нарушает правила. А ты, кажется, нарушила сразу несколько. — А Нобара, мне кажется, будет поджидать с расспросами, — я покачала головой, и мои пальцы нервно затеребили край блузки. — Они там, наверное, уже сговорились. Устроят мне допрос с пристрастием. С лампой в лицо. Как в детективных сериалах. Так что да, вполне у тебя... сильный аутотренинг. — Аутотренинг? — он приподнял бровь, и в его голосе прозвучало искреннее недоумение. — Ну, способность сохранять спокойствие, когда на тебя орут две разъярённые девушки, — я усмехнулась, но усмешка вышла кривоватой. — Ты, кажется, в этом мастер. Я бы даже сказала — профессионал. Может, дашь пару уроков? — Я не мастер, — он покачал головой. — Просто я знаю Маки. Она справедливая. Если ты объяснишь, что случилось, она поймёт. А Нобара... ну, Нобара просто покричит и успокоится. Наверное. Если ты купишь ей те тени для век, которые она хотела. В качестве извинения. — Господи, — я возмущённо уставилась на него, и мои глаза расширились. — Этот человек поддерживал меня раньше! Что случилось с этим миром? Ты должен был сказать: «Не бойся, Асая, я с тобой, мы справимся вместе!» Или что-то героическое. А ты вместо этого говоришь: «Тебе влетит» и советуешь купить тени. Спасибо. Огромное спасибо. Очень поддерживающе. Прямо камень с души. Он усмехнулся, но в этой усмешке было что-то грустное. Я видела это в его глазах — ту самую тень, которая не уходила всё утро. Которая появилась там, в квартире, когда я проснулась. Он стоял передо мной, такой знакомый и такой чужой одновременно, и я чувствовала: что-то изменилось. Что-то, о чём он не говорит. Мы стояли, мялись, не зная, что сказать. Мои пальцы то теребили край блузки, то сжимались в кулак. Его руки то исчезали в карманах, то появлялись снова — он провёл ладонью по волосам, убирая прядь с лица, и этот жест был таким обычным, таким человеческим, что у меня внутри что-то дрогнуло. Между нами повисла та самая неловкость, которая копилась весь день — с того самого момента, как я проснулась в его кровати и увидела его с кружкой чая. Мы смотрели друг на друга и отводили взгляды, и снова смотрели, и никто не решался первым сделать шаг — ни к двери, ни навстречу. — Наверное, тогда... — я сглотнула, и ком в горле стал плотнее. — Мы больше не увидимся, да? До твоего отъезда. — Да, — он кивнул, и его голос прозвучал тихо, почти глухо. — Я думаю, так и будет. У вас начнётся турнир. У меня — сборы. Документы, экипировка, отчёты. Нужно подготовиться. Времени совсем не останется. Даже на то, чтобы просто... попрощаться нормально. — Ты же знаешь, что я хотела бы, чтобы ты пришёл на турнир, — произнесла я тихо, и мой голос дрогнул. Я смотрела на него, не отрываясь, и чувствовала, как внутри всё сжимается от этой простой, глупой надежды. — Ты же знаешь, что я не могу это сделать, — ответил он. — Прости. Правда. Я бы хотел. Но не могу. — Может, ты просто не хочешь? — я подняла на него глаза, и в моём голосе прозвучало что-то, что я сама не до конца понимала. Не обида. Скорее — надежда. Глупая, детская надежда на то, что он скажет «нет», что он останется, что он придёт. Что эта ночь значила для него столько же, сколько для меня. — Асая, — он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, отчего моё сердце сжалось. Его взгляд был тёплым, но в то же время полным какой-то тихой, застарелой грусти. — Я правда не могу. Меня заменили на вас не просто так. Я не могу участвовать в турнире. Это не моё решение. Это приказ Годжё. И даже если бы я мог... есть вещи, которые важнее турнира. Ты это знаешь. Ты всегда это знала. Я замолчала, чувствуя, как внутри всё опускается. Он был прав. Он не мог. И я это знала. Но от этого было не легче. Я смотрела на него — на его уставшие глаза, на тени под ними, на лёгкую морщинку между бровей, — и понимала, что это, возможно, последний раз, когда мы стоим вот так. Рядом. Вместе. — Ладно, — прошептала я, опуская взгляд. — Тогда... тогда мне, наверное, пора. — Да, — он кивнул. — Пора. Но никто не двинулся с места. Мы стояли и смотрели друг на друга — и я не знала, что делать. Не знала, что сказать. Не знала, как попрощаться с человеком, с которым провела одну ночь и, кажется, узнала его лучше, чем кого-либо за долгое время. Ветер снова налетел, трепля наши волосы и бросая в лицо запах прелой листвы. Я смотрела в его глаза, и он смотрел в мои. И в этом взгляде было всё: и тепло, и грусть, и благодарность, и что-то ещё — что-то, чему я не могла дать названия. Мы стояли друг напротив друга на границе парка и школьной территории, и между нами было расстояние в пару шагов — но казалось, что гораздо больше. Солнце уже клонилось к вечеру, окрашивая небо в мягкие розовые тона. Ветер трепал мои волосы, и я машинально заправила прядь за ухо, чувствуя, как внутри всё сжимается от странной, необъяснимой неловкости. Я не хотела уходить. Это было странно, нелогично, неправильно. Но я не хотела. Эта ночь — та, что мы провели вместе, — была первой за долгое время, когда я чувствовала себя... живой. Настоящей. Не магом, не бойцом, а просто Асаей. Он был хорошим другом. Хорошим товарищем. С ним было спокойно. С ним было тепло. И сейчас, стоя здесь, на пороге школы, я понимала, что буду скучать. Буду скучать по нему. По этому спокойствию. По этому теплу. — Спасибо, — произнесла я, и мой голос дрогнул. — За то, что... за всё. За то, что присмотрел за мной. За то, что был рядом. Я сделала шаг к нему. Он не отступил. Его глаза были прикованы ко мне, и я видела в них что-то, что не могла понять. Что-то тёплое. Что-то грустное. Что-то, что он не говорил вслух. — И за то, что тогда не упала, когда я тебя чуть не сбила, — добавила я, и на моих губах мелькнула слабая, дрожащая улыбка. — И за то, что не бросил меня там, на мосту. И за то, что привёл в свою квартиру. И за то, что готовил мне завтрак. И за то, что... Я замолчала, потому что слова закончились. Остались только чувства. Только тепло в груди. Только его глаза, смотревшие на меня. Я закрыла глаза. Чтобы не нервничать. Чтобы не видеть его взгляда. Чтобы сделать то, что я хотела сделать, но боялась. А потом подалась вперёд — медленно, осторожно, почти невесомо — и коснулась губами его щеки. Это был лёгкий поцелуй. Почти неощутимый. Мои губы прижались к его коже — тёплой, чуть прохладной от ветра, — и замерли на мгновение. Я чувствовала его запах. Чувствовала его тепло. Чувствовала, как моё сердце колотится где-то в горле, а щёки горят огнём. Это длилось всего секунду. А потом я отстранилась — и открыла глаза. Он смотрел на меня. Его глаза были широко распахнуты, и в них застыло выражение, которое я не могла разобрать. Удивление? Растерянность? Тепло? Всё вместе? Он ничего не сказал. Просто смотрел. А я развернулась и пошла к школе, чувствуя, как его взгляд прожигает мне спину. Господи. Господи, как мне сейчас неловко. Как я смущена. Зачем я это сделала? Почему? Что он теперь думает обо мне? Внутри всё смешалось — стыд, страх, тепло, радость. Я не знала, что чувствую. Я не знала, зачем это сделала. Знала только, что не жалею. И я не оборачивалась. Потому что если бы обернулась — я бы, наверное, не смогла уйти. Я шла к школе, чувствуя, как его взгляд всё ещё прожигает мне спину. Тёплый, тяжёлый, полный того, что он так и не сказал. Я не оборачивалась — просто не могла. Если бы обернулась, то, наверное, вернулась бы. А это было бы неправильно. Он должен был уехать. Я должна была остаться. Так было нужно. Так было правильно. Ветер трепал волосы, и я плотнее запахнула блузку, хотя всё ещё чувствовала под ней его футболку — ту самую, которую он дал мне ночью и которую я так и не вернула. Она всё ещё пахла им. И от этого было тепло. И грустно одновременно. Я подошла к главному входу в школу, уже представляя, как Нобара будет орать на меня, а Маки — молча стоять стоять. Я даже приготовила пару фраз для оправдания. Но всё вылетело из головы в тот момент, когда я подняла глаза. У входа стоял Фушигуро. Он был один, прислонившись плечом к каменной стене у самых ворот, и говорил по телефону. Его голос был тихим, ровным — я не слышала слов, только интонацию. Но его глаза... его глаза смотрели прямо на меня. Тёмные, глубокие, непроницаемые. Он стоял в нескольких метрах, но между нами будто пролегла пропасть. Я замерла. Сердце пропустило удар. Он видел. Он всё видел. Видел, как я шла с Ютой. Видел, как мы стояли на границе парка, не в силах попрощаться. Видел, как я поцеловала его в щёку. И теперь он смотрел на меня этим своим взглядом — холодным, отстранённым, ничего не выражающим. Но в этот раз в нём было что-то ещё. Что-то, чего я не могла понять. «Он видел. Он всё видел». Мысли заметались в голове. Почему меня это волнует? Почему я вообще думаю об этом? Он сам сказал, что я ему не нужна. Он сам захлопнул дверь перед моим носом. Он сам оттолкнул меня. Так почему сейчас, стоя здесь, под его взглядом, я чувствую себя так, будто сделала что-то неправильное? Наши взгляды встретились. Всего на секунду. Но эта секунда растянулась в вечность. Я видела, как его глаза скользнули по моему лицу, по моей блузке, по моим волосам — будто он искал что-то. Или просто смотрел. Я не знала. Я никогда не знала, о чём он думает. А потом он отвёл взгляд. Просто отвернулся, продолжая говорить по телефону, будто меня не существовало. Будто ничего не было. Я сглотнула. «Я тебе не нужна. Ты сам это сказал». Я прошла мимо. Всего на секунду задержалась около входа, всего в шаге от него, но не остановилась. Просто прошла. И дверь закрылась за мной.