Там, где мое пламя касается твоей тени

❗от лица автора ❗ Май не останавливалась. Её кулак снова обрушился на Асаю — на этот раз в челюсть, резко, хлёстко, с мерзким влажным звуком. Голова Асаи мотнулась в сторону, из разбитой губы брызнула кровь, заливая подбородок и шею. Она даже не успела закричать — только сдавленно выдохнула, чувствуя, как зубы клацнули, а во рту разлился густой металлический привкус. Следующий удар пришёлся по рёбрам — Май била ногой, целясь точно в то же место, что и раньше, и боль вспыхнула с такой силой, что перед глазами заплясали чёрные круги. Ещё один — по голени, прямо по кости. Ещё — коленом в живот, когда Асая согнулась. Ещё — локтем по позвоночнику, когда она рухнула на колени. Май избивала её методично, расчётливо, с холодной, почти хирургической точностью, и каждое её движение говорило об одном: «Ты — ничто. Ты — просто груша для битья. Терпи». Асая уже не пыталась блокировать. Не пыталась уклоняться. Она просто сжималась всё сильнее и сильнее, сворачиваясь в крошечный, дрожащий комочек на холодной, грязной земле. Колени подтянуты к груди, руки обхватывают голову, пальцы вцепились в волосы — она пыталась закрыться, защититься, исчезнуть. Но удары всё равно находили её. Каждый новый удар заставлял её тело содрогаться, а из горла вырывались тихие, сдавленные всхлипы, которые она уже не могла контролировать. А потом — вдруг — всё прекратилось. Тишина. Только её собственное дыхание — рваное, хриплое, с булькающим звуком где-то в груди. Только шум крови в ушах. Только далёкий грохот чужого боя. Май остановилась. Она выпрямилась, тяжело дыша, и посмотрела на Асаю сверху вниз. Её лицо — раскрасневшееся, с разбитой губой и кровью на подбородке — выражало не удовлетворение, а скорее брезгливую скуку. Она потратила слишком много времени. Слишком много сил. И всё ради чего? Ради этой жалкой, никчёмной девчонки, которая даже не может дать достойный отпор? — Господи, — произнесла она, и её голос прозвучал почти устало. — Я потратила на тебя своё время. Серьёзно. Ты вообще не стоила этого. Просто жалкая, никчёмная девчонка, которая думала, что может сражаться. Даже подохнуть достойно не можешь. Она отвернулась. Медленно, лениво, с абсолютным, непоколебимым презрением. Её спина, обтянутая тёмной формой Киото, была прямой и уверенной. Она сделала шаг. Второй. Третий. Она уходила — не спеша, вразвалочку, — туда, где кипел бой. Туда, где Камо сражался с Фушигуро. Она больше не считала Асаю угрозой. Даже не считала её достойной добивания. Асая осталась лежать. Одна. В грязи. В собственной крови. И в этой тишине, в этом одиночестве, в этой всепоглощающей, разрывающей душу пустоте — она услышала его. Сначала — просто шёпот. Тихий, едва различимый, словно дуновение ветра. Он был повсюду и нигде одновременно. Он проникал в уши, в голову, в самую душу, обволакивая сознание липкой, ядовитой паутиной. А потом он стал громче. Отчётливее. И в этом голосе — низком, мурлыкающем, пропитанном древней, всезнающей насмешкой — было всё то, что Асая ненавидела больше всего на свете. — О-о-о... — протянул Сукуна, и от этого звука у неё кровь застыла в жилах. — Ну и зрелище. Просто жалкое. Ты лежишь тут, вся такая красивая, в грязи и кровище, и даже пошевелиться не можешь. А какая-то никчёмная только что вытерла о тебя ноги. Это... печально. Честное слово. Даже я почти расстроился. Почти. Асая зажмурилась так сильно, что перед глазами заплясали белые искры. Она не хотела слышать этот голос. Не хотела чувствовать его присутствие. Юджи был жив — она слышала его крики где-то вдалеке, — так почему? Почему этот голос всё ещё звучал в её голове? — Что, думаешь, если мальчишка жив, то я исчез? — Сукуна будто прочитал её мысли, и в его голосе появилась та самая издёвка, которую она так хорошо знала. — Ты ведь так ничего и не поняла, глупая мышка. Я всегда был в тебе. С той самой минуты. С того самого первого раза, когда ты посмела ко мне прикоснуться. Я оставил на тебе след. И ты никогда — слышишь, никогда — от него не избавишься. — Заткнись... — прошептала она. Её губы едва шевелились, разбитые, опухшие, неспособные произнести что-то громче шёпота. — Заткнуться? — он тихо, интимно рассмеялся, и этот смех пробрал её до самых костей. — О, нет. Мне слишком весело. Ты хоть понимаешь, что сейчас произошло? Ты проиграла. Проиграла какой-то дерзкой, самоуверенной девчонке, которая даже не сочла нужным тебя добить. Ты для неё — пустое место. Мусор. Пыль под ногами. И знаешь что? Она права. Потому что ты лежишь здесь, сжавшись калачиком, и не можешь сделать ничего. Совсем ничего. Даже умереть достойно — и то не способна. Она сжалась ещё сильнее. Её колени подтянулись к груди, руки обхватили голову, пальцы вцепились в спутанные, грязные волосы. Она хотела исчезнуть. Раствориться. Перестать существовать. Но голос не уходил. Он продолжал нашёптывать, продолжал издеваться, продолжал вливать свой яд в каждую клеточку её измученного сознания. — Хотя, знаешь, — вдруг произнёс он, и его тон изменился. Стал задумчивым, почти мечтательным. — Давай, правильно. Поотдыхай здесь. Поваляйся. Тебе полезно. А я пока подумаю... о планах на будущее. Пауза. А потом его голос стал ниже, опаснее, и в нём появилась та самая кровожадная, зловещая интонация, от которой у Асаи сердце пропустило удар. — Мне кажется, твой Фушигуро умрёт раньше тебя. Как думаешь? Он там, сражается с этим синеволосым парнем, и, честно говоря, шансов у него немного. Я бы даже сказал — совсем нет. Он храбрый. Но храбрость без силы — это просто глупость. А твой Фушигуро... он глупый. Всегда был глупым. Особенно когда дело касается тебя. — Замолчи... — прошептала она, и её голос дрогнул. По щеке скатилась слеза — горячая, солёная, — смешиваясь с кровью и грязью. — А когда я выберусь из тела Юджи, — продолжил Сукуна, наслаждаясь её болью, смакуя каждое слово, как дорогое вино, — я знаешь, что сделаю? Я займусь сначала им. Твоим драгоценным Фушигуро. Буду ломать его медленно. По косточке. По суставчику. И ты будешь на это смотреть. Я заставлю тебя смотреть. А потом... — он сделал паузу, и его голос стал почти ласковым, почти нежным, что делало его слова ещё более жуткими, — потом я займусь всеми остальными. Всеми, кто здесь находится. Устрою настоящее кровавое месиво. Серьёзно. Ты даже не представляешь, насколько это будет красиво. Реки крови. Горы трупов. И ты — в самом центре. Живая. Смотрящая. Понимающая, что всё это произошло из-за тебя. Потому что ты была слишком слаба, чтобы остановить меня. — Хватит... — её голос сорвался на сдавленный, почти истеричный шёпот. Она дрожала. Всем телом. Мелкой, неконтролируемой дрожью. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью, и она чувствовала их солёный вкус на разбитых губах. — Прекрати... пожалуйста... хватит... — Прекратить? — он рассмеялся. — О, нет. Я только начал. Ты даже не представляешь, сколько всего я могу тебе рассказать. Сколько всего я могу тебе показать. Ты — моя любимая игрушка, мышка. И я не отпущу тебя. Никогда. Она сжалась в комочек — такой крошечный, такой жалкий, — что, казалось, ещё немного, и она просто исчезнет. Растворится. Перестанет существовать. Но внутри неё — где-то очень глубоко, под слоями боли, страха и отчаяния, — что-то вдруг зашевелилось. Сначала — слабо. Едва заметно. Как уголёк, тлеющий под слоем пепла. Как далёкий раскат грома, предвещающий бурю. А потом это «что-то» начало расти. Расширяться. Заполнять её изнутри — горячее, обжигающее, требующее выхода. Адреналин. Он пришёл внезапно, без предупреждения, без спроса. Ударил в сердце, как разряд молнии, и растёкся по венам расплавленным свинцом. Асая не понимала, что происходит. Она не контролировала это. Это было не её решение. Не её воля. Кто-то или что-то внутри неё — она не знала, кто именно, — взяло контроль над её телом. Будто бы сама тьма, что нашёптывала ей на ухо все эти мерзости, вдруг решила: «Нет. Ты не умрёшь здесь. Не так. Не сейчас». Она перестала чувствовать боль. Совсем. Только что каждая клеточка её тела кричала от агонии — рёбра горели, голень пульсировала, лицо представляло собой одну сплошную рану. А теперь — ничего. Пустота. Тишина. Будто кто-то отключил все болевые рецепторы разом. Её тело больше не было её. Оно было инструментом. Оружием. Чем-то, что двигалось само по себе, повинуясь не разуму, а инстинктам — тёмным, древним, животным. Она открыла глаза. В них больше не было страха. Не было боли. Не было слёз. Только странный, неестественный блеск — янтарно-розовые радужки словно светились изнутри, отражая что-то, что не имело названия. Она медленно, мучительно медленно, начала подниматься. Сначала — одно колено. Мышцы дрожали от перенапряжения, но слушались. Потом — второе. Асая стояла, покачиваясь, опираясь одной рукой о шершавый ствол дерева. Кровь всё ещё текла из разбитого носа, из рассечённой брови, из прокушенной губы, и горячие капли срывались с подбородка, падая на примятую траву. Всё её тело представляло собой один сплошной синяк — рёбра горели, голень пульсировала, спина ныла после удара о дуб. Но она не чувствовала боли. Только пустоту. Только тишину в голове, которая была страшнее любого крика. Май стояла к ней спиной в нескольких метрах. Она уже забыла о своей поверженной противнице. Её поза была расслабленной, почти скучающей — руки скрещены на груди, вес перенесён на одну ногу. Она смотрела туда, где Камо сражался с Фушигуро, и что-то негромко говорила — Асая не слышала слов, только интонацию: спокойную, деловую, равнодушную. Будто она не только что избивала человека до полусмерти. Будто для неё это было обычным делом. Рутиной. Асая смотрела на эту спину — прямую, уверенную, обтянутую тёмной формой Киото, — и внутри неё что-то медленно, неотвратимо закипало. Не просто злость. Не просто ярость. Что-то более глубокое. Более тёмное. То, что она так старательно прятала все эти годы. Она оттолкнулась от дерева и выпрямилась. Каждое движение отдавалось вспышкой боли в рёбрах, но она не обратила внимания. Её голос, когда она заговорила, был хриплым, надтреснутым — но в нём звенела сталь, которой она сама от себя не ожидала. — Эй, Май! Это всё, на что ты способна, да? Мерзкая, трусливая гадина. Ты даже добить меня не смогла. Боишься, что я встану и ударю в ответ? Слова упали в тишину, как камни в воду. Май замерла. Её спина напряглась — Асая видела, как дрогнули её плечи, как пальцы, скрещенные на предплечьях, сжались чуть сильнее. А потом она начала оборачиваться. Медленно. Очень медленно. С той особой, ленивой грацией, которая была свойственна только ей. Сначала — профиль. Асая увидела, как дрогнули её ресницы, как приоткрылись губы. Потом — пол-лица. Бровь Май чуть приподнялась, а в холодных, прищуренных глазах мелькнуло что-то, чего Асая никогда раньше не видела. Удивление. Не насмешка. Не презрение. Настоящее, искреннее удивление. Её глаза — с лёгким фиолетовым отливом — расширились, став почти круглыми. Она вздрогнула. Едва заметно — всего на мгновение, — но Асая увидела это. Увидела, как дрогнул её подбородок, как она чуть отшатнулась назад, будто не веря тому, что видит. — Что?.. — только и успела выдохнуть Май. Но Асая уже не слушала. Она не думала. Не анализировала. Не вспоминала приёмы. Всё, что она чувствовала — это слепую, всепоглощающую, нечеловеческую ярость, которая клокотала внутри и требовала выхода. Её тело двигалось само. Она рванула вперёд — резко, стремительно, с той неестественной скоростью, которой у неё никогда раньше не было. Она даже не поняла, как её ноги оттолкнулись от земли. Просто в один миг она стояла, а в следующий — уже летела, как выпущенная из лука стрела, прямо на Май. Это была не она. Она это знала. Где-то глубоко внутри, в той части сознания, которая ещё сохраняла крупицы ясности, она понимала: это не её сила. Не её скорость. Не её ярость. Кто-то другой управлял ею сейчас. Кто-то, кто жил внутри неё, кто нашёптывал ей все эти мерзости, кто ждал этого момента. Но ей было всё равно. Потому что в этот момент она чувствовала лишь одно: невероятный, всепоглощающий прилив энергии. Он поднимался откуда-то из солнечного сплетения, растекался по венам, как расплавленное золото, и концентрировался в правой руке. Асая опустила глаза — и увидела, как её кулак начинает светиться. Это был не обычный огонь — не тот алый, ревущий поток, который она создавала раньше. Это было что-то иное. Что-то тёмное. Чёрное пламя, переливающееся алыми прожилками, словно сама тьма смешалась с огнём и теперь танцевала на её костяшках, пожирая воздух, искажая реальность вокруг. От него не исходило тепла — только холод. Ледяной, могильный холод, от которого трава под ногами покрывалась инеем. Май увидела это. Её глаза расширились ещё больше — теперь в них был не просто шок, а самый настоящий, животный страх. Она попыталась отшатнуться, попыталась выставить руки в защитном блоке, попыталась что-то сказать. Но было поздно. Асая врезалась в неё на полной скорости. Её кулак, окружённый чёрно-огненным сиянием, впечатался прямо в лицо Май — в скулу, в челюсть, в глазницу, — вложив в этот удар всё. Всю свою боль. Всю свою ярость. Всё своё отчаяние. Все те слова, что она не могла сказать. Все те слёзы, что она не могла выплакать. Всю ту силу, что спала внутри неё и теперь, наконец, вырвалась на свободу. Она била не рукой — она била всей своей душой, всем своим существом, всем тем, что делало её человеком. Она хотела стереть эту ухмылку с лица Май. Хотела, чтобы она почувствовала хоть часть той боли, что чувствовала она сама. Удар был чудовищным. Раздался оглушительный, влажный хруст — то ли кость, то ли хрящ, то ли что-то ещё. Воздух вокруг них взорвался ударной волной — листья на деревьях взметнулись вверх, трава примялась к земле, а мелкие камни брызнули во все стороны. Тело Май оторвалось от земли и полетело назад, словно пушечное ядро, выпущенное из катапульты. Она пролетела несколько метров — пять, шесть, десять, — кувыркаясь в воздухе, как сломанная кукла, и рухнула на землю, поднимая тучу пыли и сухих листьев. И не поднялась. Асая стояла на месте, тяжело дыша. Её грудь вздымалась и опускалась, как кузнечные мехи. Кровь всё ещё текла по лицу, смешиваясь с потом и грязью. Её правая рука, всё ещё сжатая в кулак, была опущена вдоль тела — и чёрное пламя на костяшках ещё не погасло. Оно пульсировало, переливалось, отбрасывало жуткие тени на землю, и Асая не могла отвести от него взгляд. Что это? Откуда? Как такое возможно? Она не знала. Она не понимала ничего. Её мысли путались, сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами всё ещё стояло лицо Май — её расширенные от ужаса глаза, её дрогнувший подбородок, её беспомощный вскрик. И в этой тишине — оглушительной, звенящей, разрывающей барабанные перепонки — она снова услышала его. — О-о-о... — протянул Сукуна, и его голос был полон такого удовольствия, такого древнего, тёмного, извращённого восторга, что у Асаи мороз пробежал по коже. — Ты уже расправилась с ней, верно, девочка моя? Я же говорил. Я всегда говорил, что в тебе есть кое-что особенное. Кое-что, что ты так старательно прятала. Но теперь... теперь ты это выпустила. И знаешь что? Это было прекрасно. Асая сжала кулак сильнее. Чёрное пламя на её костяшках вспыхнуло ярче, словно отвечая на его голос, и она почувствовала, как холод от него поднимается по руке, доходит до плеча, до шеи, до самого сердца. Её губы дрогнули. Она хотела ответить — сказать ему, чтобы он заткнулся, чтобы он убирался из её головы, — но не могла. Потому что где-то глубоко внутри она знала: он прав. То, что сейчас произошло, — это не было нормальным. Это не было её силой. Это был он. Или часть его. Или что-то, что он пробудил. — Ты чувствуешь это? — продолжал Сукуна, и его голос стал ниже, интимнее, проникая в каждую клеточку её сознания. — Чувствуешь эту мощь? Этот холод? Это мой подарок. И сегодня... сегодня ты сделала первый шаг. — Замолчи, — прошептала Асая. Её голос был слабым, дрожащим, но в нём была ярость — тихая, глубокая, невысказанная. — Замолчать? — он рассмеялся. — О, нет. Я слишком долго ждал этого момента. Слишком долго наблюдал за тем, как ты сдерживаешь себя. Как ты боишься своей собственной силы. Как ты притворяешься слабой, хотя внутри тебя горит такое пламя, что могло бы испепелить целые города. Но больше ты не будешь притворяться. Правда? Сегодня ты показала своё истинное лицо. И знаешь что? Оно мне нравится. Гораздо больше, чем та жалкая, дрожащая мышка, которой ты была ещё минуту назад. Асая медленно подняла руку и поднесла её к лицу. Чёрное пламя на костяшках уже начало угасать, но всё ещё пульсировало, как живое существо, как сердце какого-то тёмного, древнего зверя. Она смотрела на него — на эти переливающиеся, неестественные огни, — и не могла поверить, что это создала она. Что это было внутри неё всё это время. — Вот так, — прошептал Сукуна, и его голос был почти нежным. — Смотри. Запоминай. Это — твоя истинная сила. Не тот жалкий резонанс, которому тебя учил Годжо. Не то пламя, которое ты боишься выпустить. Это. То, что ты только что использовала. То, что уничтожило эту дерзкую девчонку одним ударом. Это — я. Это — мы. И теперь ты уже никогда не будешь прежней. Асая опустила руку. Её кулак всё ещё был сжат, и чёрное пламя, постепенно угасая, оставляло на коже едва заметные тёмные следы — как ожоги, которые не болят, но никогда не исчезают. Она перевела взгляд на Май. Та лежала на земле в нескольких метрах, не двигаясь. Её форма была порвана, на лице — огромный, расплывающийся синяк, из разбитого носа и губы текла кровь. Она всё ещё дышала — Асая видела, как поднимается и опускается её грудь, — но не вставала. Не могла. Или не хотела. — Давай, мышка. Добей её. Чего ты ждёшь? Голос Сукуны звучал в её голове — низкий, вкрадчивый, пропитанный древним, всезнающим превосходством. Он был повсюду. В её мыслях. В её крови. В самом центре её души. Она чувствовала его присутствие так же ясно, как холод, исходящий от чёрного пламени на её кулаке. — Она хотела убить тебя. Она избила тебя. А теперь она лежит перед тобой, беспомощная, жалкая, раздавленная. Это справедливость, мышка. Это возмездие. Ударь её. Прикончи. Покажи мне, что ты достойна силы, которую я тебе даровал. Асая стояла, тяжело дыша. Её рука была занесена для удара. Чёрное пламя всё ещё горело на костяшках, пульсируя в такт сердцебиению — холодное, чужое, требующее крови. Май лежала перед ней на земле — избитая, окровавленная, со сломанной рукой, прижатой к груди. Её короткие зелёные волосы прилипли ко лбу, лицо было залито кровью, а дыхание — рваным и хриплым. Но она всё ещё улыбалась. Этой своей мерзкой, торжествующей ухмылкой, которая так бесила Асаю. — Давай, — прохрипела Май, глядя на неё снизу вверх. Её голос был слабым, но в нём всё ещё звенела насмешка. — Добей меня, мелкая гадина. Ну же. Что ты медлишь? Боишься? Или просто не можешь? Может, ты не такая сильная, как думаешь? — Заткнись, — прошептала Асая, но голос дрогнул. — Слышишь её? — голос Сукуны стал громче, настойчивее. — Она издевается над тобой. Она не уважает тебя. Она никогда не будет уважать. Единственный способ заставить её замолчать — это убить. Ударь. Прикончи. Прямо сейчас. Чего ты ждёшь?! Асая зажмурилась. Её рука дрожала. Она хотела ударить — и в то же время не хотела. Хотела заставить её замолчать — и в то же время боялась того, что может сделать. Она пыталась отделить свои мысли от его мыслей, но они смешались в один неразборчивый, сводящий с ума поток. «Это я хочу её ударить? Или это он хочет? Я ненавижу её. Я действительно ненавижу. Она избивала меня. Она унижала меня. Она хотела убить Юджи. Она заслужила... Нет. Нет, я не такая. Я не убийца. Я не хочу становиться им. Но почему... почему его голос так силён? Почему я не могу его выключить? Почему он звучит так, будто это мои собственные мысли?» ****************************************** ❗от лица автора❗ Асая сделала ещё один шаг к Май, но её мысли были далеко. Голос Сукуны всё ещё звучал в голове — тихий, вкрадчивый, пропитанный ядом. Она смотрела на свой кулак, который всё ещё был окутан чёрным пламенем — холодным, переливающимся алыми прожилками, — и не могла отвести взгляд. Это пламя было её. И в то же время — не её. Оно пришло изнутри, из той самой тьмы, которую она так старательно прятала все эти годы. И теперь, когда оно вырвалось наружу, голос Сукуны стал громче. Настойчивее. Ближе. — да вот так, — протянул он, и в его тоне было столько самодовольства, столько древнего, всезнающего превосходства, что у Асаи мурашки побежали по спине. — Ты только посмотри на себя. На эту силу. На это пламя. Ты чувствуешь его, мышка? Чувствуешь, как оно пульсирует в твоих венах? Как оно просится наружу? Это я. Это мой дар. Моя сила в твоём теле. Я даровал её тебе — с той самой минуты, когда ты впервые ко мне прикоснулась. С того самого первого раза. Ты думала, что победила меня? Что освободилась? О, нет. Я оставил в тебе частицу себя. Искру. Семя. И теперь... теперь оно проросло. Ты должна быть благодарна, мышка. Ты должна быть на коленях благодарна мне за эту силу. — Я не просила её, — прошептала Асая, но голос дрогнул. Она смотрела на пламя, и где-то глубоко внутри неё что-то сжималось от ужаса. От осознания того, что он прав. Эта сила действительно была не её. Она была чуждой. Тёмной. Опасной. — Не просила? — Сукуна рассмеялся — низко, утробно, с искренним, садистским весельем. — О, детка, это неважно. Я дал её тебе не потому, что ты просила.Потому ято я так захотел. — Заткнись... — прошептала Асая, зажмуриваясь. Его голос был повсюду. Он обволакивал, проникал в каждую клеточку сознания, заглушал всё остальное. Она пыталась отогнать его, пыталась сосредоточиться на реальности — на лесе, на Май, на звуках боя вдалеке, — но голос Сукуны был громче. Настойчивее. Он требовал её внимания. Он заполнял собой всё. — Пользоваться, мышка! — продолжал он, и его голос стал громче, властнее, почти приказным. — Ты слышишь меня? Ты должна использовать эту силу! Я не для того дал её тебе, чтобы ты стояла и колебалась, как жалкая, неуверенная девчонка! Я дал её тебе, чтобы ты сокрушала врагов! Чтобы ты заставляла их дрожать от страха! Чтобы ты... Он говорил и говорил, и его слова сливались в один непрерывный поток — ядовитый, тёмный, проникающий в самую душу. Асая зажмурилась так сильно, что перед глазами заплясали белые искры. Она пыталась перекричать его в своей голове, пыталась вытолкнуть, пыталась закрыться. Но он был сильнее. Всегда был сильнее. И она не заметила. Не услышала. Не почувствовала. Май поднялась. Резко, быстро, с той хищной, отточенной грацией, которая была свойственна только ей. Асая не видела этого движения — её глаза всё ещё были зажмурены, а сознание всё ещё боролось с голосом Сукуны. Она услышала только шорох листьев. Только свист рассекаемого воздуха. А потом острая, обжигающая боль пронзила её живот. Клинок. Короткий, изогнутый, блеснувший в тусклом свете. Он вошёл в плоть с мерзким, влажным звуком — не глубоко, Май не успела вложить всю силу, — но достаточно, чтобы Асая замерла, глядя вниз. Она видела рукоять, торчащую из её живота. Видела пальцы Май, сжимающие эту рукоять. Видела кровь — свою кровь, — которая начала пропитывать разорванную форму, тёплую и липкую. Боль пришла не сразу. Сначала был шок — холодный, парализующий, заполнивший всё тело. А потом — жгучая, пульсирующая, разрывающая. Она поднялась от живота к груди, к горлу, к голове, и Асая тихо, сдавленно ахнула, чувствуя, как мир на мгновение покачнулся. Она надавила на рукоять. А потом провернула клинок в ране — медленно, с садистским наслаждением, смакуя каждую секунду, каждую дрожь, каждый всхлип, срывающийся с губ Асаи. Лезвие вошло глубже, разрывая ткани, и Асая почувствовала, как острая, обжигающая боль пронзает всё тело — от живота до самых кончиков пальцев. — Что, больно? — голос Май прозвучал прямо над её ухом, тихий, интимный, полный яда. Она наклонилась ближе, почти касаясь губами её щеки, и Асая чувствовала её горячее дыхание на своей коже. — Ты так громко стонала, когда я тебя избивала. Так жалобно. А теперь даже кричать не можешь? Только хрипишь, как подыхающая крыса? Какая жалость. А я ведь говорила тебе — ты никто. Пустое место. И сейчас ты это доказала. Она резко выдернула клинок — одним движением, безжалостно, с мерзким влажным звуком. Асая пошатнулась, чувствуя, как новая волна крови хлынула из раны, пропитывая форму, стекая по ногам. Её колени подогнулись, но она не упала. Она осталась стоять на коленях — перед Май, которая возвышалась над ней, как статуя победительницы. Май смотрела на неё сверху вниз, и её тень накрывала Асаю целиком. В этом было что-то унизительное — стоять на коленях перед той, кто только что пытала тебя. Чувствовать, как кровь течёт по животу и капает на землю. Видеть её торжествующую ухмылку и знать, что ты ничего не можешь сделать. Май с брезгливым выражением лица посмотрела на окровавленное лезвие. Её губы скривились в надменной усмешке, и она медленно, почти лениво провела лезвием по рукаву своей формы, вытирая кровь. Каждое её движение было наполнено презрением — она вытирала нож так, будто кровь Асаи была чем-то грязным, чем-то, что пачкало её оружие. — Знаешь, что меня бесит в тебе больше всего? — произнесла она, разглядывая лезвие. — Твоя дурацкая вера. В своих друзей. В своего хмурого мага теней. В этого розоволосого сосуда. Ты правда думаешь, что они придут и спасут тебя? Оглянись. Ты одна. Потому что им плевать. Всем плевать. И знаешь, что? Ты заслужила это. Своей глупостью. Своей наивностью. Своей верой в то, что добро побеждает. Но добро не побеждает. Побеждает сила. А у тебя её нет. Май убрала нож в ножны с тихим, почти мелодичным щелчком — звук, который эхом разнёсся по притихшей поляне. А потом, бросив на Асаю последний взгляд, полный такого концентрированного презрения, какое только можно было вообразить, она резко развернулась на каблуках. Её спина, обтянутая тёмной формой Киото, была прямой и уверенной. Она пошла прочь — не оглядываясь, не сомневаясь, — туда, где за деревьями гремели удары. Туда, где Тодо сражался с Юджи. Туда, где, возможно, Мегуми всё ещё бился с Камо. Её шаги были лёгкими, почти танцующими — она уходила, как победительница, оставляя за спиной лишь тишину и запах крови. Асая осталась стоять на коленях. Одна. ******************************************* Кровь текла из раны на животе — тёплая, липкая, неостановимая. Она пропитывала разорванную форму, стекала по ногам, капала на землю, смешиваясь с грязью и сухими листьями. Но это было не единственное место, откуда уходила жизнь. Внутри что-то поднималось — густое, солёное, с металлическим привкусом. Кровь. Она подступала к горлу, заполняла рот, и Асая не могла её остановить. Она попыталась сглотнуть — горло перехватило спазмом, и вместо этого она закашлялась. Мучительно, надрывно, чувствуя, как алая жидкость толчками выплёскивается из уголков губ, стекает по подбородку, капает на грудь. Вязкий, тёплый сгусток застрял где-то в гортани, мешая дышать. Каждый вдох теперь был боем — коротким, поверхностным, с присвистом и бульканьем. Воздух со свистом проходил сквозь кровь, и грудная клетка содрогалась в мучительных спазмах. Даже думать было больно. Даже просто быть. Она попыталась поднять руку, чтобы вытереть лицо, но рука не слушалась. Лишь беспомощно дрожала на весу. Кровь всё капала и капала с подбородка, оставляя на земле тёмные, быстро впитывающиеся капли. Холод начал расползаться от кончиков пальцев — сначала по рукам, потом по плечам, потом к самому сердцу. Она чувствовала, как её тело становится чужим, как каждая клеточка кричит от боли, как сознание начинает уплывать, затягиваясь серой, безразличной пеленой. И в этой пелене она увидела его. Сначала — просто тень на границе поляны. Размытый силуэт, который не должен был там быть. Асая медленно, превозмогая боль в шее, подняла голову. Её дыхание было рваным, поверхностным, каждый вдох давался с трудом. Сукуна стоял в нескольких метрах от неё, скрестив руки на обнажённой груди. Его поза была расслабленной, почти вальяжной — так стоит не воин перед битвой, а ценитель, разглядывающий редкое произведение искусства. Чёрные татуировки на его теле пульсировали в такт её сердцебиению, а четыре алых глаза смотрели прямо на неё. В их багровом свете было что-то новое. Не просто насмешка. Не просто голод. Что-то более сложное. Что-то, похожее на... интерес. На заинтригованность. На мрачное, извращённое восхищение. Он смотрел на неё — на эту окровавленную, дрожащую, стоящую на коленях фигуру, — и в его глазах горел огонь, который она не могла понять. Он и сам не понимал. Что-то в ней цепляло его — что-то, чему он не мог дать названия. Эта девчонка была слабой. Упрямой. Глупой. Она отказалась от его силы — от его дара — ради каких-то жалких принципов. Она должна была умереть. Должна была быть забыта. Но он всё ещё стоял здесь. Смотрел на неё. Ждал. Почему? Он не знал. Но что-то в этой картине — в этой крови, в этой дрожи, в этом упрямом взгляде, который всё ещё не сдавался, — заставляло его оставаться. Заставляло его... хотеть увидеть больше. Ветер шевелил его розовые волосы, но он не двигался. Просто стоял и смотрел. И ждал. — Ну и ну, — произнёс он наконец, и его голос был полон наигранного сочувствия, смешанного с любопытством. — Да уж. А ведь у тебя была сила. Я дал её тебе — там, когда эта сучка избивала тебя, пинала, называла никчёмной. Помнишь? Моё пламя. Моя мощь. Ты чувствовала её каждой клеточкой. И что ты сделала? Ты отказалась. Ты сказала: «Я не такая, как ты». Ты решила, что твоя доброта — твоя идиотская, бессмысленная доброта — спасёт тебя. И к чему это привело? Он отцепил руки от груди и начал идти. Медленно. Вальяжно. Его босые ноги ступали по окровавленной земле бесшумно, но каждый его шаг отдавался в ней дрожью — не только от страха, но и от какого-то странного, непонятного предвкушения. Он приближался — не как хищник к добыче, а как ценитель к картине. С интересом. С напряжением. С тем самым выражением, от которого у неё всегда кровь стыла в жилах — и одновременно закипала. — Это привело тебя сюда, — продолжил он, обводя рукой поляну. — На колени. С дырой в животе. С кровью, текущей изо рта. Твоя доброта не остановила её нож. Твоя мораль не затянула твою рану. Твои принципы не спасли тебя. Они никогда тебя не спасали. А я... я мог бы. Но ты отказалась. Он остановился в шаге от неё. Асая смотрела на него снизу вверх — на это лицо с четырьмя алыми глазами, на эту ухмылку, на эти татуировки, — и чувствовала, как внутри всё сжимается. Не только от страха. От чего-то ещё. От осознания того, что он прав. Снова прав. — Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя сейчас? — произнёс он, и его голос стал ниже, интимнее, проникая в самую душу. — Я вижу не просто слабую, умирающую девчонку. Я вижу потенциал. Огромный, тёмный, нераскрытый потенциал. Ты как неогранённый алмаз, мышка. Грязный, окровавленный, но внутри — чистейшая тьма. И я... я хочу её увидеть. Хочу увидеть, на что ты способна, когда перестанешь сдерживаться. Когда примешь то, что я тебе предлагаю. Когда станешь собой. Он опустился перед ней на корточки — медленно, грациозно, не сводя с неё глаз. Теперь их лица были на одном уровне. Так близко, что она видела каждую чёрную линию на его коже, каждую искру в его глазах, каждую каплю пота на его висках. Его присутствие было подавляющим — она чувствовала исходящую от него энергию, тёмную и холодную, и в то же время обжигающе горячую. Он был как пламя и лёд одновременно. Как сама смерть, принявшая форму человека. Она попыталась что-то сказать — открыла рот, но слова застряли в горле. Вместо них вырвался лишь тихий, сдавленный шёпот, едва различимый сквозь бульканье крови. Голосовые связки не слушались, язык не ворочался. Губы, разбитые и опухшие, едва шевелились. Кровь продолжала течь, заполняя рот, и любая попытка заговорить превращалась в мучение. — Ты... не... я не... — Тсс, — перебил он, и его голос был почти ласковым. — Не трать силы, мышка. Их у тебя почти не осталось. Ты даже дышишь с трудом. Даже говоришь — и то не можешь. А пытаешься спорить. Это так... по-человечески. Так глупо. И так... забавно. Он медленно поднял руку. Его пальцы — длинные, с острыми чёрными когтями — потянулись к её лицу. Асая замерла, перестав дышать. Она видела, как его ладонь приближается — медленно, почти невесомо, — и не могла пошевелиться. Не могла отвести взгляд. Его пальцы коснулись её виска. Кожа Сукуны была горячей — обжигающе горячей, как раскалённый металл. Она вздрогнула всем телом и инстинктивно зажмурилась, пытаясь отгородиться от этого ощущения, от этого жара, от этой близости, которая была слишком... слишком. Но даже сквозь закрытые веки она чувствовала его. Чувствовала, как его пальцы скользят по её виску вниз — медленно, изучающе, — к скуле, к щеке, к подбородку. Его прикосновение было нежным и грубым одновременно. В нём было что-то собственническое — и в то же время почти благоговейное. Он касался её так, будто она была чем-то хрупким и драгоценным. И в то же время — так, будто она уже принадлежала ему. Она чувствовала исходящую от него энергию — холодную, тёмную, древнюю. Она окутывала её, проникала под кожу, смешивалась с её собственной. И в этом смешении было что-то странное. Что-то, что заставляло её сердце биться быстрее — не только от страха. От чего-то ещё. От того самого напряжения, которое возникло между ними в самый первый раз и которое никуда не исчезло. Оно всегда было здесь — тлело под слоями ненависти и страха, — а сейчас, когда он был так близко, оно вспыхнуло с новой силой. Его пальцы скользнули от подбородка к шее. Она почувствовала, как они прошлись по её горлу — легко, почти невесомо, — и остановились в ямочке между ключицами. Она зажмурилась ещё сильнее, пытаясь не чувствовать, пытаясь не думать, пытаясь отключиться. Но его прикосновения были слишком реальными. Слишком горячими. Слишком... его. А потом его рука скользнула вверх — и его палец коснулся её нижней губы. Той самой, из которой всё ещё текла кровь. Она распахнула глаза. Его лицо было в нескольких сантиметрах от её лица. Четыре алых глаза горели, и в них было столько всего — голод, любопытство, предвкушение, — что у неё перехватило дыхание. Он смотрел на неё так, будто она была самой интересной вещью в его бесконечно долгой жизни. И от этого взгляда ей становилось не по себе — и в то же время что-то внутри неё отзывалось. Что-то, что она ненавидела и боялась. Он не просто убрал кровь. Он собрал её. Его пальцы прошлись по её нижней губе, собирая густую алую влагу. Затем скользнули по подбородку, где кровь уже начала засыхать тёмной коркой, размазывая её, растирая по коже. Его движения были медленными, тщательными, почти ритуальными. Он убирал кровь с её лица так, будто это было самым важным делом в мире. Так, будто каждая капля была на вес золота. Его горячие пальцы скользили по её коже, и в этом жесте было что-то глубоко неправильное. Что-то, что выходило далеко за рамки просто помощи или просто жестокости. Это было... интимно. Слишком интимно. Асая не могла отвести взгляд. Её глаза, расширенные от шока и непонимания, следили за каждым его движением. Она чувствовала его пальцы на своей коже — такие горячие, такие чужие, такие... завораживающие. Между ними возникло то самое напряжение — густое, осязаемое, наэлектризованное. Оно вибрировало в воздухе, как натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент. Он отвёл руку и поднёс палец к своим губам. Медленно. Демонстративно. Глядя ей прямо в глаза. На его коже осталась алая полоса — её кровь, смешанная с грязью и потом. Он засунул палец в рот — полностью, до самого основания, — и его язык скользнул по коже, собирая каждую каплю. Его глаза на мгновение прикрылись — не от отвращения, а от удовольствия. От наслаждения. Когда они открылись снова, в них горело что-то новое. Что-то, похожее на... одержимость. Асая смотрела на него, и её сердце колотилось где-то в горле. Шок. Непонимание. Страх. И что-то ещё — что-то, чему она не могла дать названия. Что-то тёмное, горячее, пульсирующее глубоко внутри. Искра. Та самая искра, которую он зажёг в ней с самого начала и которую она так отчаянно пыталась погасить. — Ты... — прошептала она одними губами, потому что на большее не было сил. Кровь всё ещё текла изо рта, мешая говорить. — Ты... чёртов псих... Он усмехнулся — широко, обнажая клыки, — и в его глазах заплясали искры веселья. — Как грубо — произнёс он, и его голос был низким, интимным, пропитанным тёмным удовольствием. — Ты даже не представляешь, насколько. Но тебе ведь это нравится, верно? Моё безумие. Моя тьма. Моя... сила. Ты чувствуешь это — это напряжение между нами. Оно всегда было здесь. ********************************************* ❗от лица автора❗ Он не дал ей ответить. Его ладонь резко легла на её живот — прямо на рану, прямо туда, где всё ещё текла кровь. Асая вздрогнула всем телом. Вскрик — резкий, сдавленный — вырвался из её горла прежде, чем она успела его остановить. Его пальцы были холодными — не просто прохладными, а ледяными, как замёрзший металл, как сама смерть, прикоснувшаяся к её коже. Это было странно, неправильно — минуту назад, когда он касался её лица, его кожа горела огнём, обжигала, заставляла дрожать. А сейчас от его ладони веяло таким холодом, что у неё перехватило дыхание. Этот контраст — обжигающий жар на губах и ледяной холод на животе — сбивал с толку, заставлял тело дрожать, не понимая, как реагировать. Она чувствовала, как холод от его пальцев проникает сквозь ткань, сквозь кожу, сквозь мышцы, добираясь до самого нутра, и это было почти невыносимо. — Больно? — спросил он, и в его голосе прозвучало что-то среднее между заботой и издёвкой. Он склонил голову набок, разглядывая её реакцию с тем самым выражением, от которого у неё всегда кровь стыла в жилах. Его четыре алых глаза блестели в полумраке, как раскалённые угли. — Конечно, больно. У тебя дыра в животе. Эта гадина провернула в тебе нож, как будто ты была куском мяса. Ты чувствуешь это? Чувствуешь, как твоя кровь вытекает? Как твоя жизнь уходит? Она попыталась что-то сказать, но слова застряли в горле. Кровь всё ещё текла изо рта, мешая говорить, заполняя рот металлическим вкусом. Боль в животе пульсировала в такт сердцебиению, и каждый удар сердца был как новый удар ножа. Всё, что у неё получилось, — это тихий, сдавленный шёпот, едва различимый сквозь бульканье крови: — Убери... руку... — Убрать? — он усмехнулся, и его пальцы чуть сильнее надавили на рану. Она застонала, чувствуя, как новая волна боли пронзает тело, как мышцы живота сжимаются в спазме. — О, мышка, я не для того здесь, чтобы убирать. Я здесь, чтобы... помочь. Разве не видно? Я твой спаситель. Твой единственный шанс. А ты просишь меня уйти? Как невежливо. Как... неблагодарно. Ты хоть понимаешь, что без меня ты умрёшь здесь? Прямо сейчас. В этой грязи. Одна. И никто не придёт. Ни твой хмурый зануда. Ни твоя дерзкая подружка. Никто. Только я. А ты гонишь меня. Это так... по-человечески. Так глупо. И так забавно. Его свободная рука потянулась к краю её разорванной формы — туда, где ткань и так уже была изодрана в клочья после удара Май. Он ухватился за край двумя пальцами, как за что-то незначительное, ненужное, и резко, без предупреждения, рванул ткань в сторону. Раздался треск — громкий, резкий, непристойный в этой тишине, — и дыра стала шире, полностью открывая рану. Обнажая её перед ним. Асая дёрнулась — инстинктивно, отчаянно, — пытаясь отстраниться, прикрыться, уйти от его прикосновений. Её щёки вспыхнули от стыда и унижения. Она собрала все силы, что у неё оставались, все до последней капли, и попыталась отшатнуться назад — прочь от него, прочь от этой близости, которая обжигала сильнее любой раны. Но тело не слушалось. Её ослабевшие мышцы, лишённые крови и энергии, не справились с резким движением. Вместо того чтобы отодвинуться, она потеряла равновесие и рухнула вперёд. Прямо на него. Сукуна поймал её — легко, без усилий, будто ждал этого с самого начала. Его руки сомкнулись вокруг неё, удерживая от падения, и в этом жесте не было ничего спасительного — только собственничество. Одна ладонь легла на её спину, между лопаток — горячая, твёрдая, властная. Пальцы чуть сжались, притягивая её ближе. Вторая ладонь осталась на животе, всё ещё прижатая к ране, всё ещё холодная, как лёд. Она оказалась прижатой к его груди — к его обнажённому, покрытому чёрными татуировками торсу. Её щека легла на его плечо — такое горячее, что, казалось, он пылал изнутри. Она почувствовала, как его мышцы напрягаются под её щекой — твёрдые, как камень, — и как его сердце бьётся ровно и спокойно, в то время как её собственное колотилось в панике. Её руки, всё ещё слабые и дрожащие, инстинктивно упёрлись в его грудь, но вместо того чтобы оттолкнуть, её пальцы лишь скользнули по рельефным мышцам, чувствуя, как они перекатываются под кожей. Она замерла, осознав, что прикасается к нему — к Сукуне, — и от этого осознания её бросило в жар. Её колени всё ещё были на земле, но теперь она не стояла на них — она висела на нём, полностью зависимая, полностью в его власти. Её тело, ослабленное и окровавленное, лежало на его теле — твёрдом, горячем, неумолимом. Она чувствовала каждый изгиб его груди, каждую линию татуировок, каждое биение его сердца. Её лицо было так близко к его шее, что она чувствовала запах его кожи — дым, старая кровь, что-то древнее и пряное, — и этот запах окутывал её, проникал в лёгкие, становился частью неё. Она чувствовала его дыхание — горячее, частое — на своих волосах, на своей макушке. Каждый его выдох шевелил её пряди, и от этого простого ощущения по телу бежали мурашки. Он был везде. Вокруг неё. Рядом с ней. Под ней. И она ничего не могла с этим сделать. — О-о-о, — протянул он, и его голос был полон тёмного, интимного удовольствия. Его губы были прямо над её макушкой, и она чувствовала каждое его слово как вибрацию, проходящую сквозь всё тело — от макушки до кончиков пальцев. — Вот это поворот. Ты упала прямо в мои объятия. Буквально. Как романтично. Я тронут. Почти. Хотя, знаешь... — он сделал паузу, и его рука на её спине скользнула чуть ниже, к пояснице, пальцы чуть сжали ткань, — если ты хотела прижаться ко мне, могла просто попросить. Я бы не отказал. Я никогда не отказываю красивым девушкам, которые падают к моим ногам. — Отпусти... — прошептала она, и голос её был тихим, сдавленным, почти жалобным. Щёки горели от стыда и унижения, а сердце колотилось где-то в горле. Она чувствовала, как его грудь поднимается и опускается при каждом вдохе, как его пальцы на её спине вычерчивают какие-то узоры, как его тепло окутывает её со всех сторон. — Отпусти меня... я не хочу... — Отпустить? — он усмехнулся и чуть отстранился — ровно настолько, чтобы заглянуть ей в лицо. Его четыре алых глаза встретились с её глазами, и она увидела в них что-то, от чего по спине пробежал холодок. Голод. Интерес. Предвкушение. И что-то ещё — что-то, похожее на нежность. Извращённую, тёмную нежность. — Но, мышка, ты только что сама упала в мои руки. Разве это не знак? Разве это не говорит о том, что где-то глубоко внутри ты хочешь быть здесь? Хочешь быть со мной?Оно прижимается ко мне так, будто я единственное, что удерживает тебя в этом мире. И, кстати... — его голос стал ниже, интимнее, почти шёпотом, — так и есть. Без меня ты умрёшь. Прямо здесь. Прямо сейчас. А со мной... со мной ты будешь жить. Его ладонь на её животе начала двигаться. Не резко, не грубо — медленно, почти ласково. Его пальцы скользили по краям раны, описывая круги, и она чувствовала, как от них исходит странное, пульсирующее тепло. Оно проникало сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кровь, и там, где его пальцы касались, боль начинала отступать. Но это не было приятно. Это было мучительно. Это было похоже на то, как если бы кто-то сшивал её заживо — медленно, неохотно, стежок за стежком. Ткани срастались под его ладонью — она чувствовала, как клетки делятся, как кожа натягивается, как мышцы сокращаются, — и каждое новое сращивание отдавалось в ней острой, режущей болью. Это было противоестественно. Это было неправильно. Но это работало. Его сила текла в неё — холодная, тёмная, чужая, — и она не могла этому сопротивляться. Она вскрикнула. Боль была слишком сильной — острой, разрывающей, — и она инстинктивно схватилась за него. Её пальцы вцепились в его плечи, скользнули по спине, ногти царапнули кожу — не до крови, но достаточно, чтобы оставить белые полосы на его лопатках. Она прижималась к нему всё сильнее, сама того не осознавая, и её лицо уткнулось в изгиб его шеи. Она чувствовала его пульс — ровный, спокойный, — и это было единственным, что удерживало её от того, чтобы потерять сознание. Она сжималась в его руках, как раненый зверёк, и каждый новый спазм боли заставлял её всхлипывать и прижиматься к нему ещё сильнее. А он наслаждался. Она чувствовала это. Чувствовала, как его дыхание становится чаще, как его пальцы на её спине сжимаются, как его мышцы напрягаются под её щекой. Ему нравилось. Нравилось, что она кричит. Нравилось, что она царапает его. Нравилось, что она прижимается к нему — не по своей воле, но прижимается. Его рука на животе продолжала свою работу — методично, неумолимо, — затягивая рану сантиметр за сантиметром. Он лечил её — но лечил так, как лечит хищник свою добычу. Грубо. Без спроса. Без жалости. С каким-то извращённым, собственническим удовольствием. — Вот так, — прошептал он, и его голос вибрировал на её коже. Его губы были так близко к её уху, что она чувствовала каждое слово как прикосновение. — Вот так, мышка. Держись. Будет ещё больнее. Рана глубокая — она постаралась на славу. Но я справлюсь. Я всегда справляюсь. А ты... ты просто лежи и не дёргайся. Или дёргайся — мне без разницы. Мне даже больше нравится, когда ты дёргаешься. Это добавляет... пикантности. Его ладонь на животе стала горячее — жар проникал глубже, добираясь до самого источника боли. Асая закричала — громко, отчаянно, — и её пальцы сжались на его спине с такой силой, что ногти оставили глубокие борозды. Она чувствовала, как его мышцы напрягаются под её руками, как его дыхание становится прерывистым — не от боли, а от удовольствия. Ему нравилось. Ему действительно нравилось то, что она делала. То, как она реагировала. То, как она страдала. То, как она нуждалась в нём. — Отпусти... — прошептала она снова, но голос был слабым, умоляющим, лишённым всякой силы. — Пожалуйста... хватит... — Хватит? — он усмехнулся, и его дыхание коснулось её уха — горячее, обжигающее. Его рука на спине скользнула ещё ниже, почти до ягодиц, и замерла там, не двигаясь, но давая понять, что он может. В любой момент. — Но, мышка, я только начал. Рана ещё не затянулась до конца. И, знаешь... — его голос стал ниже, интимнее, почти интимным шёпотом, — тебе ведь не так уж и плохо, верно? Признайся. Ты лежишь в моих объятиях, твоё тело прижимается ко мне, твои пальцы царапают мою спину. Тебе тепло. Тебе... приятно. ****************************************** — А теперь, — произнёс он, и его голос опустился ниже, стал твёрже, и в нём появилась та самая интонация, от которой у неё всегда кровь стыла в жилах, — последний штрих. Он не дал ей времени подготовиться. Не дал ни секунды, чтобы собраться с силами или хотя бы вдохнуть. Его ладонь, всё ещё лежащая на её животе, вдруг налилась таким жаром, что Асае показалось, будто к её коже приложили раскалённый металл. Свет — тёмный, багровый, пульсирующий — вырвался из-под его пальцев, и она почувствовала, как этот жар проникает внутрь неё, сворачиваясь в тугой, обжигающий комок где-то в самом центре её существа. Асая закричала. Этот крик был не просто громким — он был животным, первобытным. Он вырвался из самой глубины её существа, разрывая горло, срывая голос до хрипа. Боль была невыносимой — острой, разрывающей, — и ей казалось, что всё её тело сейчас разорвётся на куски. Её позвоночник выгнулся дугой, мышцы свело судорогой, перед глазами вспыхнули белые искры, а потом мир на мгновение погрузился в темноту. Ей казалось, что она умирает — что эта боль станет последним, что она почувствует в своей жизни. И в этот момент, на пике этой невыносимой агонии, он резко дёрнул её на себя. Его руки сомкнулись вокруг неё, как стальные тиски. Одна — на её пояснице, вторая — под бёдрами. Он поднял её одним грубым, властным движением, буквально отрывая от земли, и посадил к себе на колени. Полностью. Её ноги оказались по обе стороны от его бёдер, разведённые в стороны, и она рухнула на него всем весом — беспомощная, сломленная, дрожащая. — Вот так, — выдохнул он ей прямо в ухо, и его голос был низким, хриплым, полным тёмного, животного удовлетворения. — Так легче, правда? Когда я держу тебя. Когда ты прижата ко мне. Чувствуешь? Чувствуешь мои руки? Они не дадут тебе упасть. Я не дам тебе упасть. Ты в безопасности. В моей безопасности. А теперь — терпи. Она не ответила — не могла. Всё, что она могла, — это вцепиться в него. Её пальцы, скрюченные, как когти, вонзились в его плечи, скользнули по спине и сжались на лопатках с такой нечеловеческой, зверской силой, что ногти пробили кожу. Не просто царапнули — вспороли. Глубокие, рваные борозды остались на его спине, и из них тут же выступила кровь — тёмная, густая. Она не осознавала, что делает. Не контролировала себя. Всё её существо сжалось в один сплошной комок боли, и единственным выходом для этой боли было — держаться за него. Царапать его. Причинять ему боль в ответ. Она уткнулась лицом в изгиб его шеи, и её зубы сжались на его коже — не укус, а судорога, спазм. Её дыхание — рваное, с всхлипами — обжигало его плечо. Она дрожала всем телом, и каждую секунду этой дрожи он чувствовал. Чувствовал, как она прижимается к нему — не по своей воле, но прижимается. Чувствовал, как её грудь трётся о его грудь при каждом судорожном вдохе. Чувствовал, как её бёдра, разведённые в стороны, дрожат на его бёдрах. И ему это нравилось. Он чувствовал, как кровь стекает по его спине — тёплая, липкая, — и это ощущение вызывало у него не гнев, а странное, тёмное удовольствие. Она царапала его, как дикий зверь, загнанный в угол. Она причиняла ему боль — настоящую, физическую боль, — и это значило, что она жива. Что она борется. Что в ней есть тот самый огонь, который так привлекал его. Он усмехнулся — едва заметно, краешком губ, — и его пальцы на её пояснице сжались крепче, притягивая её ещё ближе. — Тихо тихо..— прошептал он снова, и его голос был полон удовлетворения. Его ладонь на животе запульсировала в последний раз. Жар достиг своего пика, а затем резко схлынул, оставив после себя только тепло. Рана закрылась. Полностью. На коже остался тонкий, розовый шрам — блестящий и гладкий, как зажившая рана. Боль ушла. Асая почувствовала, как напряжение в мышцах спадает, как её тело, только что скрученное судорогой, обмякает в его руках. Она всё ещё дрожала — мелкой, остаточной дрожью, — но это была уже не дрожь боли. Это была дрожь опустошения. Изнеможения. И где-то глубоко внутри — облегчения. ******************************************** Она всё ещё сидела на его коленях. Её тело, только что скрученное невыносимой болью, теперь обмякло, полностью обессиленное. Она не пыталась отстраниться — у неё просто не было на это сил. Её голова лежала на его плече, щека прижималась к горячей коже, покрытой чёрными татуировками. Её дыхание — всё ещё рваное, с остаточными всхлипами — касалось его шеи. Она чувствовала, как его пульс бьётся где-то совсем рядом с её губами — ровный, спокойный, сильный. Такой контраст с её собственным сердцем, которое всё ещё колотилось где-то в горле. Его руки не отпускали её. Одна лежала на пояснице, пальцы медленно, почти лениво вычерчивали круги на её коже. Вторая покоилась на её бедре — тяжёлая, горячая, собственническая. Его близость была повсюду — в его запахе, в жаре его тела, в том, как его грудь вздымалась и опускалась в такт с её дыханием. Она попыталась восстановить дыхание. Закрыла глаза и просто дышала, считая про себя. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Её пальцы, всё ещё лежащие на его плечах, чуть дрожали. Ей нужно было успокоиться, но его присутствие делало это почти невозможным. Наконец она медленно, всё ещё нетвёрдо, подняла голову. Это движение стоило ей усилий — мышцы шеи дрожали, а веки были тяжёлыми от усталости. Но она заставила себя посмотреть на него. Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Слишком близко. Опасно близко. Она видела каждую чёрную линию на его коже, каждую искру в его глазах. Чувствовала его дыхание на своих губах — горячее, с примесью чего-то древнего и пряного. Его глаза — четыре алых, горящих в полумраке, — смотрели прямо на неё, и в них плескалось что-то тёмное, голодное. Он смотрел на неё так, будто она была самой интересной вещью в его бесконечно долгой жизни. И он улыбался. Той самой ухмылкой — широкой, обнажающей клыки, полной превосходства и тёмного веселья. Его это забавляло. Вся эта ситуация — она, сидящая на его коленях, измученная, дрожащая, не способная даже отодвинуться. Это была игра для него. И он наслаждался каждым мгновением. Асая смотрела на него, и внутри неё всё боролось. Ненависть — глубокая, всепоглощающая ненависть к этому существу, которое причинило ей столько боли. И в то же время — странное, пугающее чувство, что она не хочет отстраняться. Что ей... удобно здесь. В его руках. В его тепле. И это чувство вызывало у неё отвращение к самой себе. — Я ненавижу тебя, — прошептала она наконец. Её голос был тихим и хриплым после крика, но в нём звенела сталь. — Больше всего на свете. Ты — больной, чёртов ублюдок. Он моргнул — всеми четырьмя глазами разом, медленно, с той самой ленивой грацией хищника. А потом его ухмылка стала ещё шире, и он тихо, глубоко рассмеялся. — Вау, — произнёс он, и его голос был низким, мурлыкающим, полным удовольствия. — Честно, из твоих уст это звучит как безумный комплимент. Нет, серьёзно, кто бы мог подумать, что это может быть так... приятно. «Больной ублюдок». «Чёртов псих». Ты так мило злишься, мышка. И говоришь мне это с таким огнём в глазах, сидя на моих коленях. Ты даже не представляешь, как это заводит. Я, пожалуй, запомню этот момент. Внесу в список моих любимых воспоминаний. Знаешь, он у меня не очень длинный, но ты определённо занимаешь там первое место. Она хотела ответить. Хотела сказать что-то резкое, колкое, что-то, что стёрло бы эту ухмылку с его лица. Хотела ударить его — по этому самодовольному лицу, по этим горящим глазам. Хотела закричать, выплеснуть всю свою ненависть, весь свой гнев, всё своё унижение. Хотела оттолкнуть его, вскочить на ноги и убежать как можно дальше. Но сил не было. Совсем. Её тело всё ещё дрожало после пережитой боли. Её голос был хриплым и слабым. Её мысли путались, а веки были такими тяжёлыми, будто к ним привязали гири. Она была слишком уставшей. Слишком опустошённой. Слишком... разбитой. Она не хотела спорить. Не хотела кричать. Не хотела тратить последние капли энергии на бессмысленную перепалку, которая всё равно ни к чему не приведёт. Он был неисправим — всегда был, всегда будет. И прямо сейчас, в эту самую минуту, ей было всё равно. Ей было слишком лень. Слишком... никак. И всё же она ненавидела его. Даже сейчас, сидя на его коленях, даже чувствуя его тепло, даже зная, что он только что спас ей жизнь. Она ненавидела его за то, что он сделал с ней. За то, что он заставлял её чувствовать. За то, что он видел её такой — слабой, сломленной, дрожащей. За то, что ей приходилось быть здесь, в его объятиях, потому что у неё не было выбора. Она смотрела в его глаза — четыре алых, горящих так близко, — и чувствовала, как её зрачки расширяются, отражая его взгляд. Она видела своё отражение в его глазах — бледное, окровавленное, жалкое. И он видел его тоже. Видел и наслаждался. Это было невыносимо. И в то же время — она не могла заставить себя отвести взгляд. Между ними повисло что-то невысказанное — какая-то странная, пугающая связь, которая не имела названия. Это не было симпатией. Не было доверием. Это было что-то совершенно иное — что-то тёмное, больное, рождённое из боли и отчаяния. Что-то, что она никогда не смогла бы объяснить словами. Она ненавидела его. И всё же она была здесь. В его руках. На его коленях. И не уходила. Это осознание ударило её сильнее любой боли. Она должна была встать. Должна была оттолкнуть его. Должна была бежать к своим друзьям — они нуждались в ней, они сражались там, за деревьями, и каждая секунда промедления могла стоить им жизни. Но она не двигалась. Просто смотрела на него — на это лицо, которое она так ненавидела, — и не могла заставить себя пошевелиться. А он всё улыбался. И в его глазах было что-то, от чего ей становилось не по себе. Что-то, похожее на... понимание. Будто он знал, о чём она думает. Будто он чувствовал каждую её эмоцию — страх, стыд, смятение. Будто он ждал чего-то. Будто он знал, что она не уйдёт. И она действительно не ушла. Вместо этого она просто упала обратно на него. Её лоб снова лёг на его плечо, щека прижалась к его шее, руки безвольно соскользнули с его плеч и упали на колени. Она не обнимала его — просто лежала на нём, как тряпичная кукла, полностью обессиленная, полностью опустошённая. Она ненавидела его. Она ненавидела себя. Но сейчас — сейчас ей просто нужен был покой. Всего несколько минут. А потом она встанет. И пойдёт. И сделает то, что должна. Но не сейчас. Сейчас она просто... дышала. И чувствовала, как его сердце бьётся под её щекой — ровно, спокойно, сильно. Единственное, что имело значение. Единственное, что было реальным.