Там, где мое пламя касается твоей тени

❗от лица Асаи ❗ Мы стояли так, казалось, целую вечность. Время перестало существовать — оно растворилось в тишине, в тепле его тела, в размеренном стуке его сердца под моей щекой. Я не считала минуты. Может быть, пять. Может быть, десять. Может быть, больше. Я просто стояла, прижимаясь к нему, и чувствовала, как тяжесть последних дней понемногу отпускает мои плечи. Казалось, сам воздух вокруг нас замер — густой, тёплый, пропитанный запахом хвои и тишины. Где-то за окном занимался рассвет, но здесь, в его комнате, время застыло, как в янтаре. Он не обнимал меня в ответ — не так, как обнимают в фильмах или книгах. Его руки всё ещё лежали на моих плечах, тёплые и тяжёлые, но неподвижные. Я чувствовала каждую линию его ладоней сквозь тонкую ткань формы — одну на моём левом плече, другую на правом. Он не притягивал меня ближе, не гладил по спине, не перебирал волосы. Он вообще не умел этого — проявлять нежность, выражать чувства через прикосновения. Это было видно по тому, как напряжены его пальцы, как неестественно ровно он дышал, стараясь не выдать своего волнения. Но он не оттолкнул. Не убрал руки. Не отошёл. И этого было достаточно. Даже больше, чем достаточно. Для него это было чем-то невероятным — позволить кому-то быть так близко, нарушить границы, которые он возводил годами. Для меня — спасением. Якорем в шторме, который всё ещё бушевал внутри. — Знаешь, — прошептала я, не поднимая головы с его плеча, и мой голос прозвучал глухо, приглушённо, почти интимно в этой тишине, — а ты, оказывается, умеешь обниматься, Фушигуро. Кто бы мог подумать. Прямо скрытый талант. Будешь так стоять — я решу, что ты не такой уж и зануда. Я чувствовала, как мои губы растягиваются в слабой улыбке, хотя ещё минуту назад мне казалось, что я никогда больше не смогу улыбаться. Его плечо было твёрдым и тёплым под моей щекой, а футболка пахла им — хвоей, мылом и чем-то ещё, чему я не могла дать названия, но что заставляло моё сердце биться спокойнее. Он напрягся. Я почувствовала, как его плечи окаменели под моими ладонями — мышцы свело судорогой, которая бывает только от неожиданности. Его дыхание стало чуть более резким, и я услышала, как он сглотнул. А потом он выдохнул — медленно, тяжело, с той самой обречённой интонацией, которую я слышала от него сотни раз на тренировках, когда он считал меня безнадёжной. — Серьёзно, замолчи, Хомура, — произнёс он, и в его голосе была знакомая сталь. Холодная. Острая. Но под ней — что-то ещё, что он прятал так старательно, что это было почти незаметно. Трещина в броне, через которую просачивалось тепло. — Если не хочешь, чтобы я выкинул тебя из своей комнаты. Я усмехнулась, всё ещё не поднимая головы. Его угрозы были пустыми, и мы оба это знали. Если бы он хотел меня выкинуть, он бы сделал это ещё там, в душевой. Если бы он хотел, чтобы я ушла, он бы не сидел всю ночь в своём кресле, глядя на меня. Если бы ему было всё равно, он бы не стоял сейчас здесь — напряжённый, испуганный, но не способный оттолкнуть. — Да? — переспросила я, и в моём голосе появилась та самая дерзкая искра, которую я, кажется, начала терять в последние дни. Та самая, которая всегда бесила его и одновременно заставляла оставаться рядом. — Ты так усердно меня сюда тащил, нёс на руках через весь коридор, полночи не спал, сторожил мой сон, а теперь хочешь просто выкинуть? Как-то нелогично, тебе не кажется? Он ничего не ответил. Только его пальцы на моих плечах чуть сжались — не сильно, едва заметно, но я почувствовала, как они дрогнули. И от этого прикосновения по телу разлилось тепло — спокойное, настоящее, которое ничего не требовало взамен. Тепло, которое не обжигало, не пыталось подчинить, не требовало ничего в ответ. Оно просто было. Как он сам. Я медленно, нехотя отстранилась — ровно настолько, чтобы поднять голову и заглянуть ему в глаза. Мои руки всё ещё лежали на его груди, чувствуя, как бьётся его сердце — быстро, гулко, взволнованно. Я подняла взгляд, ожидая встретиться с его глазами, но он смотрел не на меня. Его глаза были закрыты. Плотно, напряжённо, как будто он пытался отгородиться от всего мира. От меня. От того, что происходило между нами. Его ресницы чуть подрагивали — мелкая, нервная дрожь, которую невозможно было контролировать. На лбу залегла глубокая морщинка — та самая, которая появлялась у него только в моменты крайнего напряжения. А губы были сжаты в тонкую, почти невидимую линию, словно он боялся, что, если откроет их, оттуда вырвется что-то, чему не следовало быть сказанным. — Фушигуро? — прошептала я, не понимая. — Ты чего? Открой глаза. Посмотри на меня. — Нет, — ответил он, и его голос был хриплым, сдавленным, словно каждое слово давалось ему с огромным трудом. — Если я открою... я не знаю, что сделаю. Я не знаю, что со мной происходит, Хомура. Ты... ты... Он осёкся, не в силах закончить фразу. Его кадык дёрнулся, когда он сглотнул. Пальцы на моих плечах дрогнули, а дыхание стало ещё более рваным — я чувствовала, как его грудь вздымается и опускается под моими ладонями. Я видела, как он борется с собой — с желанием оттолкнуть меня, сбежать, спрятаться за привычной стеной, сказать что-то резкое и холодное, что расставило бы всё по местам. И с чем-то ещё, что заставляло его оставаться на месте. Это что-то пугало его больше, чем любой бой, любое проклятие, любой враг. Я видела это по тому, как дрожали его руки, как он избегал моего взгляда, как его голос срывался на полуслове. — Ты безрассудна, — произнёс он наконец, открывая глаза. В них была целая буря — страх, растерянность, непонимание, и что-то ещё, глубокое и тёмное, что он боялся выпустить наружу. — Ты чуть не умерла несколько часов назад, а теперь стоишь тут и... — И что? — перебила я, не отводя взгляда. — И обнимаю тебя? И прошу тебя остаться? Да, я стою тут и делаю это. Потому что ты мне нужен. Потому что я больше не могу притворяться, что это не так. Он смотрел на меня, и в его глазах что-то дрогнуло — что-то, что он так долго прятал за холодом и отстранённостью. А потом он отвёл взгляд — резко, почти испуганно, — и его руки соскользнули с моих плеч. Он сделал шаг назад, увеличивая дистанцию, которую я только что сократила. — Тебе нужно отдохнуть, — сказал он, и его голос снова стал холодным, отстранённым. Он пытался вернуть контроль. Пытался снова стать тем Фушигуро, которого знали все. Тем, кто не чувствует. Тем, кто не привязывается. Тем, кто всегда держит дистанцию. Но у него не получалось. Я видела это по тому, как дрожал его голос, как он избегал моего взгляда. — Если не хочешь в лазарет, спи здесь. А я... мне нужно проветриться. Он развернулся и направился к двери. Его спина была прямой, напряжённой, как струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Каждый шаг давался ему с трудом — я видела это по тому, как он замедлился у порога, как его рука потянулась к дверной ручке, но замерла на полпути. Его пальцы зависли в воздухе, не решаясь коснуться холодного металла. Он колебался. Я видела это по тому, как напряглись его плечи, как побелели костяшки пальцев, застывших в воздухе, как он стоял, чуть покачиваясь, словно его тянуло назад — ко мне. Он не хотел уходить. Но и остаться боялся. Боялся того, что может произойти, если он перестанет убегать. Боялся того, что он может почувствовать. Боялся меня. Боялся себя. — Фушигуро, — позвала я, и мой голос прозвучал тихо, но твёрдо. Имя упало в тишину, как камень в воду, и круги от него разошлись по всей комнате. Он замер. Его спина напряглась ещё сильнее — я видела, как под тонкой тканью футболки проступили мышцы. Он стоял ко мне спиной, не оборачиваясь, и я чувствовала, как воздух между нами дрожит от напряжения. Тишина звенела в ушах, гулкая и оглушительная. Было слышно только наше дыхание — моё, всё ещё рваное после всего пережитого, и его, тяжёлое и напряжённое. — Останешься со мной? Он не ответил. Его плечи поднялись — он сделал глубокий, судорожный вдох, словно пытаясь набраться смелости, которой ему всегда хватало в бою, но не хватало сейчас. А потом выдохнул — резко, сдавленно, почти со стоном, который он попытался скрыть. И когда он заговорил, его голос прозвучал жёстко. Твёрдо. Слишком твёрдо — так твёрдо, что эта твёрдость выдавала его с головой. — Нет. Одно слово. Короткое. Резкое. Как удар хлыста. Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось — тонкая нить надежды, которую я даже не осознавала. Но он ещё не закончил. — Точнее... мне... я пойду. Я правда пойду. Так будет лучше. Для нас обоих. Он уже взялся за ручку двери — я видела, как его пальцы сомкнулись на холодном металле, как побелели костяшки, как напряглись сухожилия на запястье. Ещё секунда — и он уйдёт. Снова сбежит, как делал всегда. Снова спрячется за своей стеной. Снова оставит меня одну с моими страхами и его призраками. Но я не могла этого допустить. Не сейчас. Не после всего, что мы пережили этой ночью. Не после того, как он держал меня, умирающую, на своих руках. Не после того, как он не спал до рассвета, сторожа мой покой. Не после того, как он впервые позволил мне прикоснуться к себе — по-настоящему, без брони, без масок. Я сорвалась с места. Два быстрых шага — босые ноги бесшумно пронеслись по холодному полу, — и моя ладонь схватила его за руку. Не за запястье — за ладонь. Прямо за пальцы, которые уже сжимали дверную ручку. Мои пальцы переплелись с его — неловко, неумело, отчаянно. И я сжала. Сильно. Так сильно, что костяшки побелели, а ногти впились в его кожу. Он вздрогнул — резко, всем телом, словно его ударило током. Его плечи дёрнулись, дыхание перехватило, и я услышала, как он тихо, сквозь зубы, втянул воздух. Его пальцы в моей ладони напряглись, но не вырвались — они замерли, как птица, которая не знает, лететь ей или остаться. Он замер, как вкопанный, и я видела, как дрожит его рука. Как он борется. Как он пытается справиться с тем, что чувствует. — Серьёзно, Мегуми, — прошептала я, сжимая его ладонь ещё крепче, будто боялась, что он исчезнет, растворится в утреннем свете, как сон. Моё сердце колотилось где-то в горле, гулкое и быстрое, и я знала, что он чувствует этот стук через мои пальцы. — Перестань быть такой занудой. Пожалуйста. Хотя бы раз. Хотя бы сейчас. Он не двигался. Не дышал. Его затылок был прямо перед моими глазами — тёмные волосы, взъерошенные после бессонной ночи, напряжённая шея, на которой пульсировала жилка. Я видела, как быстро она бьётся — этот бешеный ритм выдавал его с головой, как бы он ни старался казаться спокойным. Как его тело кричит о том, что он не может сказать вслух. — Ты мне сейчас очень нужен, — прошептала я, и мой голос дрогнул, сорвался почти до шёпота. — Пожалуйста. Просто побудь со мной. Ничего больше. Просто... будь. Он замер. Полностью. Абсолютно. Даже его дыхание остановилось на несколько бесконечных секунд. Я чувствовала, как его пальцы дрожат в моей руке, как его пульс бьётся где-то под моей ладонью — быстрый, испуганный, загнанный. А потом — медленно, очень медленно, словно каждое движение давалось ему с невероятным трудом, — его пальцы сжались вокруг моих. Не сильно. Едва заметно. Робко. Неуверенно. Как будто он впервые в жизни делал что-то подобное. Как будто он только сейчас учился держать кого-то за руку. Он не обернулся. Не сказал ни слова. Но он не ушёл. Он остался. И этого было достаточно. ********************************************* Ночь за окном сгустилась в непроглядную, бархатную темноту. Даже вездесущие звёзды, обычно холодно взирающие на мир, сегодня спрятались за плотными облаками. В комнате воцарился тот особый, приглушённый полумрак, какой бывает только глубокой ночью — не разгоняемый ни уличными фонарями, ни лунным светом. Лишь тонкая полоска света из коридора просачивалась под дверью, рисуя на полу золотистую линию. Тишина стояла такая глубокая, что я слышала каждый звук: как скрипнула половица под половиком, когда он в очередной раз пошевелился в своём кресле, как тихо гудит вентиляция, как ветер за окном едва слышно шелестит листвой. Часы, наверное, показывали далеко за полночь — может, два, а может, и все три часа ночи. Время в этой комнате, в этом пространстве, наполненном его присутствием, ощущалось иначе. Текло медленно, вязко, как густой мёд. Я лежала в его кровати, укрытая его одеялом, и смотрела в потолок. Сон не шёл, хоть усталость свинцом налила веки. Слишком много мыслей роилось в голове — обрывки воспоминаний, страхи, вопросы без ответов. И главный из них сидел сейчас в кресле, в своём углу, и делал вид, что ему всё равно. Он сидел там, как изваяние, — прямая спина, руки скрещены на груди, лицо в тени. Свет из окна почти не достигал его, но я всё равно различала его черты: резкие скулы, прямой нос, тёмные волосы, которые он так и не причесал после вчерашнего. На нём была всё та же футболка — мятая, серая, с едва заметным пятном на вороте. Кажется, моей крови. Он даже не переоделся. Просто сидел там, как верный страж, и смотрел на меня. Я чувствовала его взгляд кожей — тяжёлый, пристальный, полный того, что он никогда не произносил вслух. — Фушигуро, — тихо позвала я, и звук моего голоса разрезал тишину, как нож. — Ложись. Правда. Я знаю, что ты не спишь. И я не кусаюсь, если что. Честное слово. Он не ответил сразу. Молчание затянулось настолько, что я начала думать — он просто проигнорирует меня, как делал это сотни раз до этого. Но потом он заговорил. Его голос был сухим, лишённым эмоций, как зачитанный вслух отчёт. — Нет надобности. Я посижу. Ты хотела, чтобы я остался? Я остался. Теперь просто закрой рот и спи. Слова были холодными, колючими, как ледяные иглы. Но я слышала за ними совсем другое. Не просто нежелание подпускать меня ближе. Страх. Упрямый, глубоко запрятанный страх, который он маскировал под безразличие и сталь. «Ты безразлична мне», — говорил он когда-то. Но я уже не верила. Я видела, как он бросился на Сукуну, когда тот посмел коснуться меня. Я чувствовала, как дрожали его руки, когда он нёс меня по коридору. Я знала, что он не спал всю ночь, просто чтобы смотреть на меня. Он мог сколько угодно прятаться за своей стеной — я больше на это не покупалась. Я села в кровати, и одеяло соскользнуло с моих плеч. Его глаза — тёмные, глубокие, воспалённые от недосыпа — тут же метнулись ко мне. Он смотрел настороженно, как на дикого зверя, который может выкинуть что угодно в любую секунду. — Это твоё место, — сказала я тихо, глядя прямо в его глаза. — Твоя комната. Твоя кровать. Твой угол, где ты прячешься от всего мира. Я здесь чужая, и я это знаю. И я не хочу быть причиной того, что ты не можешь даже лечь в собственную постель. Я не договорила. Вместо этого резко отбросила одеяло и встала. Босые ноги коснулись холодного пола, и по телу пробежала дрожь. Я быстро, не давая себе времени передумать, наклонилась к своим кроссовкам — тем самым, стёртым и дырявым, которые он заботливо принёс из душевой вместе с формой. — Какого чёрта, Хомура? Что ты делаешь? — его голос прорезался сквозь тишину, и в нём впервые за долгое время зазвучала настоящая, живая эмоция. Не холод, не сталь — изумление, смешанное с раздражением. Я завязывала шнурки, не глядя на него. — Я не хочу тебя стеснять. Ты не хочешь ложиться в свою же кровать, потому что я здесь. А я не хочу быть причиной того, что ты не спишь уже вторую ночь подряд. Так что я пойду к себе. Прости, что потревожила тебя. Я выпрямилась и направилась к двери. Моя рука уже легла на холодную ручку, и я готова была выскользнуть в тёмный коридор, оставив его одного в его крепости. — Ладно. Одно слово. Всего одно. Но оно прозвучало так тяжело, словно он вырвал его из самой глубины души. Я замерла, не оборачиваясь. — Ложись. Я... я сделаю это. Просто закрой дверь, замолчи и не говори ни слова. Я медленно обернулась. Он стоял у кресла, сжав кулаки с такой силой, что побелели костяшки. Лицо было напряжено — каждая мышца, каждая линия, каждая тень под глазами кричали о том, чего он не мог сказать. Он избегал моего взгляда, глядя куда-то в пол, на свои босые ноги. Я ничего не сказала. Просто вернулась к кровати, чувствуя, как на губах расцветает слабая, почти незаметная улыбка. Я вынудила его. И он это знал. Я нырнула под одеяло, чувствуя, как матрас всё ещё хранит тепло моего тела — тепло, которое я оставила здесь, пока лежала до этого. Устроилась поудобнее: подтянула колени чуть ближе к груди, поправила подушку — его подушку, пахнущую хвоей и чем-то едва уловимым, чем-то, что было просто им, — и перебросила волосы на другую сторону, чтобы не мешали смотреть. Кровать была небольшой, но уютной, и я чувствовала себя в ней странно — не чужой, но и не своей. Как гость, которого не ждали, но который решил задержаться. Он всё ещё стоял у кресла. Не двигался. Его фигура, освещённая тусклым светом из окна, казалась высеченной из камня. Я видела, как он сжимает подлокотник кресла — пальцы побелели от напряжения, костяшки выступили так резко, что, казалось, ещё немного — и кожа треснет. Его губы были сжаты в тонкую, почти невидимую линию, а челюсть напряжена так, что я чувствовала это напряжение даже на расстоянии. Он смотрел на меня — нет, не на меня, а на кровать, на то место, которое я ему оставила. Смотрел так, будто это была не кровать, а эшафот. — Да я же серьёзно, Фушигуро, — произнесла я, и мой голос прозвучал мягче, чем я хотела. Но в нём всё ещё была та самая дерзкая нотка, которая всегда бесила его больше всего. — Иначе я уйду. Честное слово. Если ты не сделаешь это — я встану и уйду к себе. И ты снова будешь сидеть в своём кресле, как верный страж, и думать, не умираю ли я там одна в своей комнате. Он дёрнулся. Едва заметно, но я увидела — как дрогнули его пальцы, как напряглась шея. Я знала, что он не хочет этого делать. Знала, что для него это сродни пытке — добровольно лечь рядом со мной, позволить себе быть настолько уязвимым. Но я также знала, что он не отпустит меня одну. Не после того, что случилось. Не после того, как он видел меня на грани смерти. И я, наверное, злорадствовала — совсем чуть-чуть, где-то глубоко внутри. Потому что наконец-то смогла его уговорить. Потому что его стена дала трещину. Он оторвал пальцы от кресла. Медленно, словно каждое движение давалось ему с невероятным трудом. Разжал побелевшие костяшки, выпрямился во весь рост — высокий, напряжённый, как натянутая тетива. И пошёл к кровати. Его шаги были почти бесшумными, но я слышала, как половицы чуть скрипят под его босыми ногами. Он подошёл и замер, глядя на меня сверху вниз. — Фушигуро, — прошептала я, приподнимаясь на локте и глядя на него снизу вверх. — Ты вообще умеешь ложиться на кровать? Вот так, смотри. Она удобная. Очень удобная. Прямо создана для того, чтобы на ней лежать. Я провела рукой по простыне, похлопала по свободному месту рядом с собой, и мои пальцы чуть зарылись в мягкую ткань. Жест был дерзким, вызывающим, и я видела, как его глаза вспыхнули — не яростью, нет. Чем-то более сложным. Раздражением пополам с тем, что он никогда не произносил вслух. Он смотрел на меня, и в его взгляде было всё: и злость на мою наглость, и усталость от этой бессонной ночи, и что-то ещё, глубокое и тёмное, что он прятал даже от себя. Я понимала это. Понимала, что заставляю его делать то, чего он никогда не делал. И от этого становилось неловко. Но я не могла остановиться. Потому что знала — если он сейчас уйдёт, то уже никогда не вернётся. И тогда я сделала то, чего сама от себя не ожидала. Это было импульсивно, необдуманно — как прыжок в ледяную воду, когда уже всё равно, потому что отступать некуда. Моя рука метнулась к нему — быстрее, чем я успела подумать, быстрее, чем страх успел меня остановить. Я схватила его за запястье — горячее, напряжённое, с бешено бьющимся пульсом под моими пальцами — и резко дёрнула на себя. Сильно. Отчаянно. С той самой безрассудной решимостью, которая всегда была моей силой и моей погибелью. Он рухнул вперёд. Всё произошло в одно мгновение — его тело потеряло равновесие, воздух вылетел из его лёгких с тихим, сдавленным звуком, похожим то ли на вздох, то ли на стон. Матрас прогнулся под нашим общим весом, пружины жалобно скрипнули. Но он успел среагировать — его руки выбросились вперёд и упёрлись в матрас по обе стороны от моей головы, в последнюю секунду спасая нас обоих от полного столкновения. И вот он замер. Завис надо мной. Его лицо оказалось прямо напротив моего — в каких-то жалких десяти сантиметрах, не больше. Так близко, что я чувствовала жар, исходящий от его кожи, каждой клеточкой своего лица. Так близко, что могла разглядеть каждую ресницу — тёмную, чуть подрагивающую, каждую крошечную царапину на его скуле. Так близко, что видела, как расширились его зрачки от шока — две чёрные бездны, поглотившие почти всю радужку. Он не дышал. Я тоже. Воздух между нами накалился до такой степени, что, казалось, ещё секунда — и он вспыхнет. Он был плотным, вязким, как расплавленное стекло, и каждый мой вдох давался с трудом — не потому что не хватало воздуха, а потому что сам процесс дыхания стал чем-то невыносимо интимным, слишком личным, чтобы делать это так близко к нему. Его руки, сжатые в кулаки, упирались в матрас по обе стороны от моей головы. Я видела, как дрожат его мышцы — не от слабости, а от колоссального напряжения, которое он сдерживал из последних сил. Пальцы то сжимались, то разжимались, комкая простыню. На лбу выступила едва заметная испарина, хотя в комнате было совсем не жарко. Жилка на его шее пульсировала — быстро, бешено, в такт его сердцу. Я могла сосчитать эти удары. Раз, два, три, четыре — слишком часто, слишком громко. Его дыхание было рваным, сбитым, и каждый выдох касался моих губ — горячий, прерывистый, пахнущий чем-то, что я не могла определить. Чем-то, от чего у меня кружилась голова. Его глаза — тёмные, бездонные, — смотрели прямо в мои, и в них было что-то дикое, первобытное, спрятанное глубоко-глубоко под слоями льда и стали. Что-то, что он никогда, ни за что не выпускал наружу. Но сейчас — сейчас это что-то рвалось из него, пробивалось сквозь все барьеры, которые он так старательно возводил годами. Он смотрел на меня. Смотрел с таким выражением, что у меня перехватило дыхание. Это был не страх — хотя страх там тоже был, глубоко, на самом дне. Это была смесь непонимания, паники, злости и чего-то ещё. Чего-то, что пугало его больше, чем Сукуна, больше, чем любое проклятие, больше, чем сама смерть. Я чувствовала, как моё собственное сердце колотится где-то в горле — гулкое, быстрое, оглушительное. Кровь стучала в висках, и я была уверена, что он слышит этот стук. Так же, как я слышала его. Щёки горели, ладони вспотели, и я всё ещё сжимала его запястье — хотя могла бы уже отпустить. Могла бы разжать пальцы, отодвинуться, разорвать этот контакт. Но не делала этого. Просто лежала и смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как воздух между нами дрожит от напряжения. Он не двигался. Его руки, упиравшиеся в матрас, дрожали всё сильнее. Я видела, как побелели костяшки, как напряглись сухожилия на запястьях. Он был на пределе. На том самом пределе, за которым уже нет возврата. Ещё секунда — и он либо встанет и уйдёт, либо... Я не знала, что будет «либо». Знала только, что этот момент — этот бесконечный, застывший в янтаре момент — изменит всё. Что после него мы уже не сможем делать вид, что ничего не было. И, наверное, именно это пугало нас обоих больше всего. Надо было что-то сказать. Разрядить эту тишину, которая звенела в ушах громче любого крика. И я, как всегда, выбрала для этого самое дурацкое оружие из своего арсенала. — Ну и ну, Фушигуро, — протянула я, и мой голос прозвучал на удивление ровно, хотя внутри всё дрожало. — Вот уж не думала, что великий маг теней такой неуклюжий. Упал на ровном месте. Ай-яй-яй. И кто после этого попадает в передряги? Кажется, не только я. Он дёрнулся — едва заметно, но я увидела. Увидела, как потемнели его глаза, как сжались губы в тонкую, почти невидимую линию, как желваки заходили на скулах. Он был зол. Определённо зол. Но я знала — не на меня. На ситуацию. На это проклятое напряжение, которое он не мог контролировать. На то, что я снова загнала его в угол, из которого он не умел выбираться. Он смотрел на меня сверху вниз, и в этом взгляде было всё: раздражение, усталость, непонимание и что-то ещё — глубокое и тёмное, что он прятал даже от самого себя. Его губы чуть приоткрылись, будто он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. А моё сердце колотилось как бешеное. Гулко, быстро, оглушительно. Я была уверена, что он слышит этот стук — так же, как я слышала его. Мои щёки горели. Ладони, всё ещё сжимавшие его запястье, стали влажными от пота. Я нервничала. Безумно нервничала. Потому что это было не так, как тогда, в лесу. Тогда, в лесу, всё было по-другому. Тогда я поцеловала его, чтобы спасти — чтобы передать своё пламя, чтобы сжечь тот проклятый росток, который пожирал его изнутри. Это был жест отчаяния, необходимости, а не того, что я чувствовала сейчас. Тогда я не думала. Не анализировала. Просто действовала на инстинктах, на адреналине, на грани жизни и смерти. Тогда между нами стояла смерть — и я боролась с ней единственным доступным мне способом. Сейчас всё было иначе. Сейчас он был здоров. Сейчас между нами не было ни смерти, ни ростка, ни Сукуны. Сейчас был только он — живой, настоящий, злой и растерянный, — и я, лежащая под ним, чувствующая, как его сердце колотится где-то прямо над моим. И это было в тысячу раз страшнее, чем тогда. Потому что тогда у меня не было времени бояться. А сейчас — сейчас у меня было всё время мира, чтобы осознать, насколько он близко. Чтобы заметить каждую деталь: как блестят в полумраке его глаза, как подрагивают его ресницы, как на лбу собирается лёгкая испарина. ********************************************* Он всё так же нависал надо мной, опираясь на руки, вжатые в матрас по обе стороны от моей головы. Воздух между нами стал густым и вязким, словно расплавленный мёд, и каждый вдох давался с трудом — как будто сам кислород стал чем-то интимным, чем-то, что мы делили на двоих. Он молчал. Его губы были сжаты в тонкую, почти невидимую линию — ту самую, которую я так хорошо знала. Которая появлялась, когда он пытался спрятать то, что чувствовал. Которая выдавала его с головой. Я видела, как напряжены его плечи, как дрожат мышцы на руках от долгого статического напряжения, как на лбу собирается лёгкая испарина. Я не знаю, что на меня нашло. Может быть, адреналин, который всё ещё гулял в крови после всего пережитого. Может быть, усталость, которая притупила инстинкт самосохранения. Может быть, эта невозможная, пугающая близость, от которой кружилась голова и подгибались пальцы. Но я вдруг подалась вперёд — приподнялась на локтях, сокращая расстояние между нашими лицами до каких-то жалких пяти-шести сантиметров. Моё движение было медленным, осторожным, как у человека, который подкрадывается к дикому зверю, боясь его спугнуть. Он вздрогнул. Едва заметно — лишь дрогнули ресницы да расширились зрачки. Но не отодвинулся. Остался на месте, хотя я видела, каких усилий ему это стоило. — Ты нервничаешь, — прошептала я. Это был не вопрос. Утверждение. Констатация факта, который был очевиден нам обоим. — Мне кажется, даже очень. Он поджал губы — ещё сильнее, хотя куда уж больше. Я видела, как дёрнулся мускул на его правой скуле, как нахмурились брови — та самая глубокая морщинка между ними стала ещё резче, ещё заметнее. Он смотрел на меня, и в его глазах была целая буря: раздражение, страх, непонимание и что-то ещё — что-то, что он прятал так глубоко, что сам, наверное, забыл об этом. Я усмехнулась — едва заметно, одними уголками губ. А потом сделала то, чего сама от себя не ожидала. Моя левая рука — та, что до этого беспомощно лежала на одеяле, — медленно поднялась. Я двигалась осторожно, словно боялась, что он исчезнет, растворится в утреннем полумраке, если я сделаю резкое движение. Кончики моих пальцев коснулись его груди — прямо над сердцем. Ткань футболки была тонкой, чуть влажной от напряжения, и я чувствовала сквозь неё, как бешено колотится его сердце. Гулко. Быстро. Оглушительно. Каждый удар отдавался в мои пальцы, и я замерла, потрясённая этой откровенностью, этой невозможной, пугающей близостью. Его взгляд метнулся вниз — к моей ладони, застывшей на его груди. Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Будто не мог поверить, что это происходит с ним. Будто моё прикосновение было чем-то инопланетным, чем-то, что не могло существовать в его реальности. А потом он снова поднял глаза на меня. В них было столько всего, что у меня перехватило дыхание. Удивление — глубокое, почти детское. Смятение — такое, какое бывает, когда привычный мир рушится в одно мгновение. И где-то там, на самом дне, — страх. Сама не знаю, зачем я это делаю. Это ведь так не похоже на нас. На наши вечные перепалки, на его холодное «ты бездарная», на моё дерзкое «без тебя справлюсь». На то, как он всегда отталкивал меня — словами, взглядами, молчанием. Сейчас он молчал иначе. Сейчас он не отталкивал. Просто смотрел. Моя ладонь медленно двинулась вверх. Кончики пальцев заскользили по его ключицам — я чувствовала каждую косточку, каждую ямку, каждый изгиб. Потом по шее — туда, где пульсировала жилка, быстрая и загнанная, как пойманная птица. Я провела по ней подушечками пальцев — едва касаясь, легче пёрышка, — и почувствовала, как его кожа под моими пальцами становится гусиной. Как по его телу пробегает та самая дрожь, которую невозможно подделать, невозможно остановить, невозможно контролировать. Мурашки — мелкие, предательские — рассыпались от моего прикосновения, и я видела, как они исчезают под воротом его футболки. Он закрыл глаза. Веки опустились — медленно, тяжело, словно он сдавался. Ресницы дрогнули и замерли, отбрасывая тонкие тени на скулы. Кулаки, упиравшиеся в матрас по обе стороны от моей головы, сжались до побелевших костяшек — я слышала, как хрустнула простыня под его пальцами. Он был напряжён до предела, как струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Но он не отстранялся. Не останавливал меня. Позволял мне это делать. Позволял касаться. И это было красноречивее любых слов. Потому что Фушигуро Мегуми никогда никому не позволял касаться себя. А сейчас — сейчас он закрыл глаза и просто чувствовал. Мои пальцы на своей шее. Моё дыхание на своих губах. Моё сердце, бьющееся в унисон с его. И я вдруг поняла: это не просто близость. Это доверие. То самое, которого он не дарил никому. То самое, которое я даже не смела просить. И от этого осознания мне стало так страшно — и так тепло одновременно, — что я чуть не разрыдалась прямо там, под ним, в его кровати, в его комнате, в его жизни. И тогда я заговорила. Голос был тихим, почти шёпотом, но в этой звенящей тишине он прозвучал громче любого крика. — Почему ты всё время такой со мной, а? — слова срывались с губ прежде, чем я успевала их обдумать. Срывались вместе с обидой, которая копилась месяцами. Вместе с болью, которую я никогда не показывала. — Я не понимаю. Мне кажется, будто тебя раздражает абсолютно всё во мне. Каждое моё слово, каждый взгляд, каждый вдох. Он не ответил. Даже не шевельнулся. Только его пальцы, сжимавшие простыню, побелели ещё сильнее. Но я знала, что он слышит. Знала, что он слушает. И я продолжила — уже смелее, уже отчаяннее, уже не в силах остановиться. — Ты знаешь, сколько раз ты делал мне больно? Ты даже не представляешь, насколько. Я никогда не показывала этого, но каждый раз, когда ты называл меня бездарной, обузой, ненужной — каждый раз это было как удар под дых. Я молчала. Терпела. Делала вид, что мне всё равно. Но мне было не всё равно. Мне было больно, Фушигуро. Очень больно. Моя рука всё ещё лежала на его груди — прямо над сердцем, которое колотилось так же бешено, как и моё. Я чувствовала каждый его удар — гулкий, быстрый, оглушительный. Мои пальцы чуть сжались, сминая ткань футболки, и я услышала, как его дыхание стало ещё более рваным. — Ты ведь сильнее меня, да? Ты лучше. Ты дольше здесь учишься. У тебя всё под контролем. Ты никогда не ошибаешься. А я... я просто девчонка, которая вечно влипает в передряги. Так ты ведь думаешь, правда? Что я никчёмная, что я тебе не нужна, что я только мешаюсь под ногами. Ты столько раз это говорил, что я почти поверила. Я замолчала на секунду, переводя дыхание. Моя ладонь медленно скользнула вниз по его груди — по твёрдым мышцам, по рёбрам, по животу, — всё ещё поверх футболки. Я чувствовала, как его тело напрягается под моими пальцами, как он пытается сдержать дрожь, которая пробивала его с головы до ног. А потом — резко, решительно, — я убрала руку. Он выдохнул. Этот выдох был похож на стон облегчения — глубокий, прерывистый, почти болезненный. Как будто моё прикосновение было пыткой, и теперь, когда оно исчезло, он наконец-то мог дышать. Я поняла это. Поняла слишком ясно. Возможно, ему было неприятно. Возможно, он просто терпел меня из жалости или из чувства долга. Возможно, всё, что я делала, было ошибкой. Но я должна была рискнуть. Должна была узнать наверняка. И тогда я сделала это. Моя рука снова двинулась вниз, но на этот раз — под футболку. Пальцы скользнули под край ткани, туда, где кожа была горячей и влажной от напряжения. Я коснулась его живота — плоского, твёрдого, с рельефными мышцами, которые мгновенно напряглись под моими пальцами. Я почувствовала, как его кожа становится гусиной, как по телу пробегает та самая дрожь, которую невозможно контролировать. Его глаза распахнулись. Расширились так, что я увидела белки вокруг радужки — тонкую, почти прозрачную каёмку, которая делала его взгляд диким, испуганным, совершенно не похожим на того Фушигуро, которого я знала. В них был шок. Чистый, незамутнённый. И раздражение — острое, вспыхнувшее мгновенно. И страх — глубокий, животный, спрятанный где-то там, на самом дне. Он замер всего на секунду. А потом дёрнулся назад — резко, инстинктивно. — Что ты, чёрт возьми, творишь, Хомура? — его голос прозвучал хрипло, сдавленно, слова вырывались сквозь стиснутые зубы. — Ты совсем уже? Хватит. Его ближайшая ко мне рука сорвалась с матраса и схватила моё запястье — то самое, что всё ещё лежало под его футболкой. Хватка была железной, почти до боли, но я чувствовала, как дрожат его пальцы. Он резко отстранился и сел на кровати — одним движением подтянулся, упираясь свободной рукой в матрас, и теперь возвышался надо мной. Его ноги всё ещё были на кровати, колени чуть согнуты, одеяло сбилось в сторону. Он тяжело дышал, глядя на меня сверху вниз, и его рука всё ещё держала моё запястье — словно он боялся, что я снова что-то выкину. В его глазах была буря. Настоящая. Такая, какой я никогда раньше не видела. Губы сжаты в тонкую линию, на лбу — глубокая морщинка, желваки ходят ходуном. Он был зол. Очень зол. Но под этой злостью — растерянность. Непонимание. И что-то ещё, что он так отчаянно пытался спрятать. Я не стала ждать. Не стала лежать и смотреть на него снизу вверх, как провинившаяся школьница. Вместо этого я резко привстала — тоже села на кровати, прямо перед ним. Одеяло соскользнуло с моих плеч, волосы упали на лицо, но я не стала их убирать. Просто сидела и смотрела на него в упор. Он всё ещё держал моё запястье — теперь это выглядело почти комично: мы сидели друг напротив друга, как два противника перед решающей битвой, и никто не хотел уступать. И тогда я усмехнулась. В этот раз — по-настоящему. Не нервно, не испуганно, а с той самой дерзкой, вызывающей ухмылкой, которая всегда бесила его до скрежета зубов. Моё сердце всё ещё колотилось как бешеное, ладони вспотели, внутри всё дрожало от напряжения. Но я не показывала этого. Не сейчас. Не ему. — Ну же, — прошептала я, и мой голос прозвучал ниже, чем обычно. — Скажи это. Скажи, чтобы я убиралась. Чтобы никогда больше не появлялась в твоей жизни. Ты же этого хочешь, правда? Ты всегда этого хотел. Он смотрел на меня, и в его глазах что-то горело. Что-то, от чего моё сердце забилось ещё быстрее. Я не знала, что он ответит. Не знала, что сделает в следующую секунду — выкинет меня из комнаты, накричит или... И эта неизвестность пьянила сильнее любого адреналина. ********************************************* — Давай же, Фушигуро, — мой голос прозвучал тихо, но в нём был вызов. Тот самый, который всегда бесил его больше всего. — Прогони меня. Ты же хочешь этого. Я ведь тебя безумно раздражаю, ты меня ненавидишь — так давай, выгони меня из этой комнаты. Скажи, чтобы я убиралась и никогда больше здесь не появлялась. Он не ответил. Только его челюсть сжалась сильнее, а пальцы на моём запястье дрогнули. Я продолжала смотреть на него в упор, чувствуя, как моё собственное сердце колотится где-то в горле. — Почему ты до сих пор тут со мной сидишь? — прошептала я, чуть наклоняясь ближе. Мои губы почти касались его уха, когда я добавила: — Тебе же нравится, верно? То, что я делаю. Тебе нравится. Он резко зажмурился, будто мои слова причинили ему физическую боль. Его грудь вздымалась от глубокого, судорожного вдоха — он пытался успокоиться, пытался вернуть контроль, который стремительно ускользал. А потом он выдохнул — медленно, тяжело, — и открыл глаза. Он замер. Абсолютно. Даже дыхание остановилось на несколько бесконечных секунд. Его тело окаменело, мышцы под моими пальцами стали твёрдыми, как камень, — я чувствовала каждую линию, каждую бороздку, каждую напряжённую жилу. Воздух между нами накалился до такой степени, что, казалось, ещё мгновение — и он загорится. — Нет, — выдохнул он, и его голос был глухим, сдавленным, почти неузнаваемым. Слова царапали горло, будто он выталкивал их силой. — Мне это не нравится. Совсем не нравится. Ты вообще не понимаешь, о чём говоришь. Ты не имеешь ни малейшего... Он не договорил. Вместо этого резко дёрнулся, пытаясь встать с кровати — сбежать, спрятаться, вернуть контроль, который стремительно ускользал от него, словно песок сквозь пальцы. Его движение было отчаянным, почти паническим — так дёргается раненый зверь, пытаясь вырваться из капкана. Но я не позволила. Моя рука — та, что всё ещё сжимала его запястье, — отпустила его и вместо этого вцепилась в ткань его футболки на груди. Пальцы сжались в кулак, сминая влажную ткань. Я дёрнула его назад — сильно, отчаянно, вкладывая в этот рывок всё своё напряжение, весь свой страх, всё своё желание, — и он, потеряв равновесие, снова рухнул на кровать, прямо передо мной. И тогда моя ладонь снова двинулась вверх по его торсу. Медленно. Настойчиво. Кончики пальцев скользили по его коже, очерчивая каждый мускул, каждую линию, каждую впадинку. Я чувствовала, как напряжены его мышцы — твёрдые, рельефные, проработанные годами тренировок и боёв. Под моими пальцами они то деревенели, то чуть подрагивали, не в силах выдержать эту пытку. Его тело было телом воина — сильное, выносливое, готовое к любой битве. Но сейчас оно дрожало. Дрожало под моими пальцами, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. И от осознания этого — от того, что это я, именно я заставляю его терять контроль, — у меня самой перехватывало дыхание, а сердце колотилось где-то в горле. Я чувствовала, как его кожа становится влажной от испарины. Капельки пота скапливались в ложбинке между грудными мышцами, стекали вниз, к животу. Как по телу пробегает та самая дрожь, которую невозможно контролировать, — мелкая, предательская, неконтролируемая. Как его дыхание становится всё более рваным, всё более громким, переходящим почти в хрип. Он был накачан — не как бодибилдер, а как боец: подтянутый, сухой, с рельефными мышцами, которые перекатывались под моими пальцами при каждом его судорожном вдохе. Каждый кубик пресса — твёрдый, напряжённый до предела. Каждое ребро — острое, выступающее под кожей. Каждую ложбинку между мышцами — влажную, горячую, трепещущую. Он был горячим. Безумно горячим. И он дрожал. Дрожал всем телом, и эта дрожь отдавалась в мои пальцы, поднималась по руке, добиралась до самого сердца. Я вела руку всё выше — по груди, туда, где бешено колотилось его сердце. Остановилась там, чувствуя этот безумный, загнанный ритм. Гулкий. Быстрый. Оглушительный. Он бился так, словно хотел вырваться наружу — прямо в мою ладонь. Я прижала пальцы сильнее, и он тихо, сквозь зубы, втянул воздух. Звук был резким, шипящим, почти болезненным. А потом скользнула ещё выше — к ключицам, к шее. Мои пальцы обхватили его затылок, зарываясь в тёмные волосы, которые были влажными от пота и прилипали к моим пальцам. Он не сопротивлялся. Просто сидел и смотрел на меня расширенными, потемневшими глазами, в которых плескалась целая вселенная — страх, паника, желание, гнев. Он хотел, чтобы я продолжала. И я продолжала. ******************************************** ❗от лица автора❗ Она всё ещё сидела напротив него — колени почти соприкасались, дыхание смешивалось в нескольких сантиметрах между их лицами. Он был зол, растерян, взбешён — и всё же не отодвинулся. Его пальцы всё ещё сжимали её запястье, но уже не так сильно — будто он забыл, зачем вообще её держит. — Скажи мне остановиться, — произнесла она, и её голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Скажи, Фушигуро. Всего одно слово. И я уйду. Обещаю. Я встану, уйду в свою комнату и больше никогда не прикоснусь к тебе. Но если ты не скажешь... — она чуть наклонилась вперёд, и её губы замерли в миллиметре от его губ, — ...я продолжу. Он молчал. Смотрел на неё расширенными, потемневшими глазами, и в них была такая мука, такая борьба, что у неё сердце разрывалось. Его губы были сжаты в тонкую, почти невидимую линию. На лбу залегла глубокая морщинка. Кадык дёрнулся, когда он сглотнул. Но он не сказал ни слова. Ни «да», ни «нет», ни «остановись», ни «продолжай». Просто смотрел. И ждал. Она медленно, почти торжественно кивнула — будто приняла какое-то важное, судьбоносное решение. Её глаза не отпускали его ни на секунду, даже когда она опустила руки к подолу его футболки. Туда, где ткань уже задралась от их возни, открывая полоску горячей, влажной кожи. — Я могу? — прошептала она, и её пальцы замерли, едва касаясь края ткани. Это был последний рубеж. Последняя черта, после которой пути назад уже не будет. Она давала ему шанс. Последний шанс остановить её, остановить всё это, сохранить ту стену, которую он строил годами. Он не ответил. Только его дыхание стало ещё более рваным, а пальцы, вцепившиеся в простыню, побелели от напряжения. Но он не сказал «нет». И она приняла это как «да». Её руки двинулись вверх — медленно, очень медленно, сантиметр за сантиметром. Кончики пальцев скользили по его коже, по рёбрам, по груди, увлекая за собой ткань футболки. Она снимала её осторожно, словно боялась спугнуть, словно перед ней был дикий зверь, который мог в любой момент сорваться и убежать. Ткань задралась выше, открывая его живот — твёрдый, рельефный, блестящий от испарины. Ещё выше — грудь, которая вздымалась и опускалась в бешеном ритме, и ключицы, острые и беззащитные. Он дрожал. Она чувствовала эту дрожь всем телом — не ту, что от холода, а ту, что рождается глубоко внутри, когда ты позволяешь другому человеку подойти слишком близко. Его мышцы то напрягались, то расслаблялись, словно он боролся сам с собой в каждую секунду. Его руки, сжимавшие простыню, побелели от напряжения. А его глаза — его глаза не отпускали её ни на мгновение. В них был страх. И голод. И что-то ещё — что-то, что было сильнее их обоих. Когда футболка оказалась над головой, он вдруг сам поднял руки — резко, почти раздражённо, — и помог ей стянуть её до конца. Ткань отлетела в сторону и упала где-то на пол, забытая и ненужная. Теперь он сидел перед ней полностью обнажённым до пояса — его тело, освещённое тусклым светом из окна, было телом воина. Сильное. Подтянутое. С рельефными мышцами, которые перекатывались под кожей при каждом вдохе. С крошечным шрамом на левом боку. С влажной от пота кожей, которая блестела в полумраке. Он был прекрасен. И он был уязвим — таким, каким она никогда его раньше не видела. Она медленно, почти благоговейно, провела ладонями по его обнажённой груди — от ключиц вниз, к животу. Чувствуя, как он вздрагивает. Как его сердце колотится прямо под её пальцами. Как его дыхание становится громким и рваным, почти стоном. А потом она наклонилась вперёд и коснулась губами его шеи — туда, где бешено пульсировала жилка. Он тихо, сквозь зубы, втянул воздух, и его руки наконец отпустили простыню. Они легли на её плечи — горячие, тяжёлые, дрожащие. Не оттолкнули. Просто легли, словно он сдавался. — Хомура... — выдохнул он, и в этом слове было всё. Предупреждение. Мольба. И, может быть, что-то, похожее на капитуляцию. — Тсс, — прошептала она, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. Её пальцы всё ещё лежали на его груди, чувствуя бешеный ритм его сердца. Он смотрел на неё, и в его глазах была целая вселенная — страх, паника, желание, гнев. Но он не отталкивал. И это было ответом, громче которого она не могла себе представить. Она чувствовала, как его сердце колотится где-то совсем рядом, как его дыхание — рваное, частое — касается её лица. Между ними было всего несколько сантиметров — таких тонких, таких хрупких, что, казалось, протяни руку, и можно коснуться самого воздуха, который дрожал от напряжения. А потом — словно пелена спала с её глаз. Резко, болезненно, как будто кто-то плеснул ледяной водой в лицо. Что она творит? Что она, чёрт возьми, творит? Это же Фушигуро. Тот самый Фушигуро, который всегда отталкивал её, который называл её бездарной, который говорил, что она ему не нужна. Тот самый, который строил стены и не подпускал никого слишком близко. А она — она сидит перед ним, в его кровати, в его комнате, и трогает его так, будто имеет на это право. Будто он принадлежит ей. Но он не принадлежит. Никому не принадлежит. И меньше всего — ей. Осознание ударило, как пощёчина. Холодная, отрезвляющая, жестокая. — Прости, — выдохнула она, и её голос дрогнул, сорвался, превратился в какой-то жалкий, сдавленный шёпот. Её руки начали соскальзывать с его плеч, словно обжёгшись о раскалённый металл. Каждый палец отрывался от его кожи с трудом, будто прощался навсегда. — Я не должна была. Чёрт возьми, я творю какую-то ерунду. Прости. Я не имею права. Это всё неправильно. Это... Слова путались, наскакивали друг на друга, превращаясь в бессвязный, панический поток. Она резко дёрнулась назад, пытаясь отстраниться, пытаясь разорвать этот невозможный, пугающий контакт. Пытаясь сбежать — как он сбегал всегда. Её ладонь, лежавшая на его груди, начала отрываться от его кожи. Она чувствовала, как жар покидает её пальцы, как холод возвращается — тот самый холод, что всегда был между ними, который она так отчаянно пыталась растопить. Простыня под ней смялась, когда она подалась назад, готовая вскочить и броситься к двери. Но не позволил. Рука метнулась вперёд быстрее, чем она успела среагировать. Быстрее, чем её собственное сердце успело сделать следующий удар. Пальцы сомкнулись вокруг её запястья — того самого, которое она почти убрала, почти отпустила, почти позволила себе отступить. Хватка была крепкой, почти до боли — железной, властной, не терпящей возражений. Она почувствовала, как его пальцы впиваются в её кожу, как дрожат они от напряжения, как бешено колотится его пульс — прямо в кончики её пальцев. Он не дал ей уйти. Не позволил. Остановил в самый последний момент, когда она уже была готова сбежать. Замерла. Её сердце пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что она услышала его стук в висках — гулкий, быстрый, оглушительный. В комнате было так тихо, что этот стук казался оглушительным. Она медленно, неверяще подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Его глаза — тёмные, бездонные, расширенные — смотрели на неё с такой интенсивностью, что у неё перехватило дыхание. В них была решимость — та самая, которую она видела у него только в бою. И страх. И что-то ещё, глубокое и тёмное, что он больше не пытался спрятать. А потом он двинулся вперёд. Одним резким, решительным движением он придвинул своё лицо к её. Расстояние схлопнулось до каких-то жалких миллиметров. Она видела его глаза — теперь они были так близко, что она могла разглядеть каждую крошечную искру в его радужке, каждый отблеск света, каждую тень от ресниц. Его губы замерли в миллиметре от её. Она чувствовала его дыхание — горячее, рваное, пахнущее хвоей и чем-то ещё, чем-то, от чего у неё кружилась голова и подгибались пальцы. Чувствовала жар, исходящий от его кожи, — он окутывал её, как кокон, прогоняя холод. Видела каждую ресницу, каждую капельку пота на его виске, каждую пору на его коже. Видела, как дрожат его губы. Она замерла. В шоке, в неверии, в адреналиновом опьянении, которое заставляло сердце биться где-то в горле. Хотела что-то сказать — какую-то дерзость, какую-то шутку, что-то, что разрядило бы это невозможное напряжение. Хотела съязвить, что он наконец-то перестал быть занудой. Хотела... Его губы коснулись её губ — резко, быстро, решительно. Это был не робкий, вопросительный поцелуй. Не нежное, неуверенное прикосновение. Это был поцелуй-требование, поцелуй-ответ, поцелуй, который говорил: «Ты хотела знать? Вот. Вот тебе. Не смей теперь отступать». Он вложил в него всё, что так долго прятал, — весь свой страх, всю свою злость, всё своё отчаяние и ту безумную, неконтролируемую жажду, которую он так долго душил в себе. На мгновение она замерла, ошеломлённая. Его губы были горячими и сухими — она чувствовала трещинки, которые он сам себе искусал, пока боролся с собой. Чувствовала, как он надавливает, требуя ответа, требуя, чтобы она не смела отступать. Это было грубо — почти до боли, — но в этой грубости было столько отчаянной, незащищённой нежности, что у неё защипало в глазах. Он целовал её так, будто ждал этого всю жизнь. Будто боялся, что она исчезнет, если он отпустит хоть на секунду. Будто это был первый и последний раз одновременно. А потом его хватка на её запястье ослабла. Его пальцы, только что сжимавшие её руку, как кандалы, разжались и скользнули вверх — по её предплечью, по локтю, по плечу. Медленно, словно он изучал её заново, словно запоминал каждую клеточку. Они прошлись по её ключице, оставляя за собой дорожку мурашек, и добрались до шеи. Он накрыл ладонью её затылок, и она почувствовала, как его пальцы зарываются в её волосы — властно, собственнически, но в то же время так осторожно, словно она была чем-то хрупким и драгоценным. Он сжал пряди в кулак — не больно, но достаточно, чтобы притянуть её ещё ближе, чтобы не оставить между ними ни миллиметра пространства. Её собственные руки, только что беспомощно замершие в воздухе, обхватили его за шею. Она почувствовала, как напряжены мышцы под её пальцами, как он вздрагивает от каждого её прикосновения, как его пульс бешено колотится где-то под её ладонью. Она ответила на поцелуй — сначала робко, потом смелее, потом с той же всепоглощающей страстью, которую так долго прятала. Их губы двигались в унисон — то грубо, то нежно, то требовательно, то почти благоговейно. Он чуть приоткрыл рот, и она почувствовала кончик его языка — осторожный, вопросительный, словно он всё ещё спрашивал разрешения. Она ответила тем же, и поцелуй стал глубже, влажнее, интимнее. Из её горла вырвался тихий, сдавленный звук — не то стон, не то всхлип, — и он проглотил его, притягивая её ещё ближе, вжимая в себя так, словно хотел врасти в неё, стать единым целым. Где-то на краю сознания мелькнула мысль — «Это неправильно, это слишком, мы не должны», — но она исчезла так же быстро, как появилась, смытая волной жара, которая разлилась по телу от его прикосновений. Остался только он. Только его губы на её губах. Только его пальцы в её волосах. Только их сердца, бьющиеся в унисон — быстро, гулко, оглушительно.