Зимнее убежище // Winter's Haven

Илья созвал экстренное собрание в Большом зале, посвящённое вопросам сбора урожая и хранения продовольствия. Он заранее дал понять всем членам гильдий, что у него есть новые «методы», которые он хочет опробовать, и что ему интересно узнать их мнение по этому поводу. Едва они успели занять свои места, как Илья понял, что что-то явно не так. От них исходил запах тревоги. Не совсем запах вины, который можно было бы объяснить недавними событиями. Нет, этот запах был древнее. Разочарование? Раздражение? Что бы это ни было, оно резало ему нос и вызывало сильное беспокойство. Он созвал их утром сразу после инцидента в сарае. На этот раз шесть фермеров — по одному от каждой из крупных семей — а рядом с ними старшие члены групп, отвечающих за уборку урожая и склады, — те жители деревни, которые работали на этой земле дольше всех и знали все тонкости выживания. Рядом с ними сидели Скотт и Трой, обоих вызвали без объяснений. В дальнем конце стола сидели ученики Скотта из коптильни, которые отвечали за долгосрочное хранение мяса. Кип принёс чай, к которому никто не прикоснулся. Илья первым вынес на обсуждение предложения Шейна, не указывая, что они исходили от Омеги. Он хотел услышать, что они об этом подумают, когда это прозвучит от Альфы, их лидера. Он опасался, что предложение от постороннего или от Омеги может не быть воспринято с должным уважением. — Промывать яблоки кислотой перед заморозкой в утрамбованном снегу, а не хранить их в сухом виде. Переместить запасы корнеплодов подальше от северной стены, чтобы избежать перепадов температуры. Усилить соление сейчас, до наступления морозов, чтобы уменьшить зависимость от зимней охоты, — произнес Илья. Объяснив каждый пункт более подробно, он оглядел сидящих за столом, но те отводили от него взгляд. — Я хочу знать, пробовали ли что-нибудь из этого раньше. Есть ли у кого-нибудь основания утверждать, что эти методы неверны? Тишина. Мертвая, пугающая тишина. Илья был сбит с толку. Это же были старейшины их деревни. Почему они опустили головы, как испуганные дети, ему было непонятно. Если уж на то пошло, то Илья должен был бы чувствовать себя неловко перед ними, а не наоборот. Один из пожилых фермеров, управляющий садами, человек по имени Олдрик — с белой бородой и широкими плечами — обменялся кратким, напряжённым взглядом с мужчиной, сидевшим рядом с ним. Илья заметил это. — Олдрик. Говори. Олдрик положил обе ладони на стол. — Метод промывки кислотой, вождь. Для яблок, — он замолчал. Сдержался. — Да? Продолжай. — Его предложили вашему отцу. Раньше. По-моему, это было… девять, десять лет назад. Поздней осенью к нам заехал торговец из Кроссроудс с излишком яблок, и наши купцы спросили, как они так хорошо сохранились без сушки. Торговец объяснил этот метод, — он снова замолчал. — Когда этот способ был представлен как средство увеличения наших запасов продовольствия, вождь Григорий сказал, что наши предки не использовали кислоту и уксус для консервирования своих запасов, и мы тоже не будем, и что сушеные яблоки — вот как мы будем поступать. Несмотря на наше настойчивое требование… Он был… непреклонен. Он запретил эту практику. За столом воцарилась полная тишина. Кип, сидевший сзади, практически съежился и на мгновение как будто исчез из комнаты. Илья с недоверием посмотрел на Олдрика. Это ложь. Должна быть. Его отец же не мог быть настолько упрямым и гордым, не так ли? Это ложь. Должна ею быть. — Он отказался. Ты в этом уверен? Мой отец, наш вождь… отказался? — Да, вождь Илья. Клянусь честью, это правда. Теперь Илья понял их расстройство. Почему они все нервничали, почему отказывались смотреть на него. В животе у Ильи закипел глубокий холод. Ужас, который он не мог сдержать. — Расположение хранилища корней, — сказал Илья. — У северной стены. Еще один фермер, моложе, с сжатыми челюстями заговорил. — Это тоже предлагали вождю Григорию. Наши люди заметили ту же проблему много лет назад, а точнее, мой отец. Они обратились к нему с этим предложением, чтобы улучшить наши хранилища. По-моему, это было шесть зим назад, перед тем как мой отец скончался от холода, — он прочистил горло. — Григорий сказал, что северная стена выдержала тридцать зим и будет выдерживать и дальше. Нам запретили что-либо менять. Мы должны были продолжать поступать так же, как всегда. Илья дал посидел мгновение в тишине. Ему это было нужно, потому что страх в животе исчез, а на его месте глубоко внутри закипело что-то новое. Горячее, горячее, чем мог бы быть любой костёр в деревне. Когда Илья вспомнил лицо отца, всякая тень скорби исчезла. На её место пришла чистая, неискажённая ярость. — …и в Кроссроудс, — сказал он, стараясь говорить ровным голосом, но тот всё равно дрогнул. — Они теперь используют эти методы? На этот вопрос ответил Скотт. В его голосе слышалась осторожность — он почувствовал, как изменилось настроение Ильи. — Уже почти десять лет. У них уровень порчи продуктов в разы ниже, чем у нас. Их зимние охоты сводятся только к экстренным случаям, потому что запасов вяленых продуктов у них хватает, — он не отрывал взгляда от Ильи. — Мы регулярно торгуем с ними. Я сам видел их хранилища. Всё, что вы здесь представили, вождь, — да. Это проверено и соответствует действительности. Намного превосходит то, что есть у нас. — Ты знал об этом, — ответ Ильи был полон ярости. — Я знал, что их хранилища организованы лучше. Но я не… — Скотт сделал паузу, давая понять, что выбирает точную правду, а не удобную версию. — Я не настаивал с Григорием. Я знал, каким будет ответ. Я трижды за последние зимы пытался, умолял о переменах. За последнюю попытку меня выпороли за то, что я оспаривал авторитет. Мне сказали, что моя смерть станет наказанием за неповиновение, и я не мог оставить своего супруга и детей без отца. Не в этой деревне. Трой ничего не сказал. Он смотрел на стол, сжав челюсти, что для Троя было равносильно тому, как если бы он ударил кого-то кулаком в лицо. Илья откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Он попытался просчитать всё в уме. Десять лет более обильных запасов яблок. Сокращение зимних охот — тех самых охот, которые стоили им людей, а молодым — конечностей, и двух жизней две зимы назад. Корнеплоды, сохранившиеся до весны, а не погибшие у треснувшей от мороза стены. Десятилетие сытых животов, охотников, возвращавшихся домой в тепло, а не замерзавших в белой мгле из-за того, что деревне нужен был ещё один лось, чтобы продержаться неделю. Чтобы у детей, у малышей, было что-то покрепче, чем жидкая каша. Целое десятилетие. Отказался. Потому что предки так не поступали. — Почему никто не рассказал мне это? — он оглядел сидящих за столом. — После смерти моего отца. До того, как выпал снег. Почему никто не пришел ко мне? Голос Ильи с каждым словом становился всё громче. Олдрик развёл руками. — Вы только что вступили в должность, вождь. Церемония едва закончилась. Мы не хотели начинать ваше правление с того, чтобы в тот же миг, когда мы хоронили вашего отца, сказать вам, что он подвёл деревню. Илья понял это. По-настоящему. Но это по-прежнему тлело в нём, как уголь, разжигая внутренний огонь. Он посмотрел на свои руки, лежащие на столе. Когти слегка вытянулись без его ведома, оставляя на деревянной поверхности небольшие полулунные отпечатки. Он втянул их обратно. Илья встал. Илья вспомнил всех погибших. Выражение голода на лицах стариков, детенышей, охотников, его народа. Илья вспомнил своего отца, который никогда не голодал, всегда брал первым, потому что был вождем, потому что был сильнейшим. Андрей был таким же. Их семья никогда не голодала зимой. Никогда. Тот, кто никогда не испытывал голода, был тем самым, кто заставлял других голодать. Илья почувствовал, что близок к превращению: жар, поднимающийся из груди наружу, когти, на этот раз полностью вытянувшиеся без его разрешения. Богато украшенное кресло, на котором он сидел во главе стола, принадлежало Григорию. До этого — его деду. А до того? Самому древнему из живых предков. Вырезанное из черного дерева, тяжёлое, как камень, с подлокотниками в форме медвежьих когтей, загнутых внутрь. Символ рода Розановых, преемственности, лидерства, передаваемого по крови и силе. Илья схватил его обеими руками. Превращение произошло в мгновение ока. Не полное превращение в медведя, но достаточное. Его плечи расширились, мышцы наложились друг на друга, шерсть пробилась на предплечьях и поднялась по шее. Его руки превратились в нечто среднее между человеческими и звериными — когти полностью вытянулись, толстые и чёрные. Он поднял стул и швырнул его со всей силой, на которую был способен. Удар о дальнюю стену был сокрушительным. Дерево раскололось на щепки. Одно из резных подлокотников отломилось и с грохотом упало на пол. Спинка стула раскололась по центру со звуком, словно дерево, расколовшееся во время бури. Илья зарычал, нашел куски, которые остались целыми после удара, и разбил их когтями, разорвал руками, превратив в мелкие щепки. — БРОСЬТЕ ЭТО В КАМИНЫ ВСЕХ ДОМОВ В ДЕРЕВНЕ! ЭТА БЕСПОЛЕЗНАЯ ГРУДА СОГРЕЕТ ДОМА КАЖДОГО ЧЕЛОВЕКА. СЕЙЧАС ЖЕ! — зарычал Илья. Бета, служившие в Большом зале, практически отшатываясь назад, бросились собирать осколки разбитого трона Розанова. Они делали это быстро, не смея поднять головы. За столом вождей в Большом зале воцарилась тишина. Это была не тишина удивления или страха. Скорее тишина людей, которые только что стали свидетелями того, как их новый вождь пересек черту, о существовании которой они и не подозревали. Илья тремя шагами подошел к стене. К тому месту, где глубоко в дереве был вырезан медведь. Родовой герб. Тот же символ, вытатуированный на его груди, вырезанный на дереве рукой его прадеда столетие назад. Он отвёл кулак назад и вонзил его в резьбу. Дерево поддалось, словно это была хрупкая кора. Его костяшки пробили старое дерево, осколки впивались в мех и кожу. Он отдернул руку и ударил снова, и снова, и снова, и снова. Каждый удар стирал всё больше из изображения медведя, пока не осталось ничего, кроме рваной дыры и запаха старой древесной пыли. Он пробил толстый слой дерева, кирпича и камня, открыв идеальный вид на деревню снаружи, а окружающие в панике отступали при виде своего преобразившегося, разъярённого вождя. Илья тяжело дышал. Превращение отступало так же быстро, как и наступило: мех оттягивался, мышцы сжимались, когти втягивались с той особой болью, которая всегда сопровождала слишком быстрое полупревращение. Кожаные ремни на груди и плечах разорвались. Шнурки порвались. Ткань свисала полосками, обнажив его грудь, и татуировка в виде медведя резко выделялась на фоне его вздымающейся груди. Он повернулся к столу. Глубоко вздохнул и взял себя в руки. Все пристально смотрели на него, не зная, что будет дальше. Челюсть Скотта застыла, а в его глазах читалось искреннее недоумение. Выражение лица Троя было нечитаемым, но Илья заметил, как дрожало тело мужчины. Олдрик побледнел. Младшие фермеры выглядели так, будто пытались решить: бежать ли им или пасть ниц перед Ильей. Кип прижался к углу возле полок, прижав уши, пытаясь укрыться. Илья посмотрел на всех. Он всё ещё тяжело дышал, пот выступил на висках, несмотря на холод. — Мой отец, — сказал он, и голос его был хриплым после превращения, — отверг достоверную информацию, потому что это не соответствовало обычаям предков. Он на целое десятилетие задушил потенциал этой деревни, потому что традиции были важнее выживания. Люди умирали. Люди теряли конечности. Люди голодали. Никто не шевельнулся. Все они были похожи на оленей, заметивших лук охотника. — Я не повторю эту ошибку, — он посмотрел на разбитый стул, который всё ещё убирали, на испорченную резьбу и дыру в стене. — Мы покончили с символами, которые обходятся нам дороже, чем стоят. Мы покончили с традициями, которые оказались ошибочными. Если мне когда-либо не сообщат о способах спасти жизни нашего народа, накормить его или обеспечить его безопасность, моя ярость удесятерится, а наказания будут гораздо страшнее, чем те, что когда-либо назначал Григорий. Я ясно выразился?! — Да, Вождь! — хором ответили все: и мужчины, и бета, и омега, и даже посторонние, стоявшие снаружи. Они ответили не из страха, а из-за вновь обретённого благоговейного трепета. — Мы меняем это, — сказал Илья. — Всё. Всё, что было опробовано, проверено и доказало свою эффективность, всё, что использовалось в Кроссроудс или в любом другом поселении и что позволило сократить порчу и потери. Мне нужен полный список. Если это работает, мы это внедряем. Мне всё равно, что делали или не делали предки. — Но как же традиции? Как же завещание Григория? Мы действительно утверждаем, что предки были… неправы? — спросил Олдрик. Илья посмотрел на Олдрика. — Мои предки — это восемь человек и деревянная стена. Они просто выживали, а не процветали. У нас есть пятьсот лет знаний, которых у них не было. Отказаться от этого — значит оскорбить их жертву и их дух. Разве ты не думаешь, что они бы воспользовались этими знаниями, если бы они у них были? Ты считаешь их дураками? Олдрик кивнул. Сначала медленно. Затем с убеждением. Вокруг стола раздался коллективный выдох. Не совсем облегчение. Скорее, как будто они наконец смогли вздохнуть впервые в своей жизни. Самая пожилая фермерша за столом — закаленная жизнью женщина из племени Бета, до сих пор не проронившая ни слова, — один раз постучала костяшками пальцев по столу — это был винтерхейвенский жест согласия. — Пора уже, чтобы наступили перемены. Спасибо, вождь. Спасибо за то, что… дал нам силу, которой у нас до сих пор не было. Спасибо за то, что дал нам… своё доверие, — сказала она. Несколько других присутствующих поддержали её слова. Выражение лица Скотта оставалось сдержанным, но его плечи слегка опустились. У Троя тоже, хотя он бы это отрицал. — Начинайте сегодня, — сказал Илья. — Скотт, я хочу, чтобы дополнительная солевая заготовка началась до возвращения следующей охоты; возьми из казны всё необходимое. Олдрик, перенеси запасы корнеплодов, пока сегодня ночью не понизится температура. Что касается яблок, пусть кто-нибудь найдёт мне решение с достаточным количеством и начнёт сегодня днём, — он встал. — Все свободны. Нам предстоит работа. Не подведите наш народ. Наше выживание зависит от нас. Они вышли, и Илья заметил, что некоторые из них шли быстрее, чем пришли. Илья повернулся к дыре в стене и нерешительно указал на неё Кипу. — Пожалуйста… Пусть кто-нибудь что-нибудь сделает с… этим. Я… я вышел из себя, прошу прощения. Кип, на лице которого наконец-то вновь появилась улыбка, а уши теперь стояли прямо, кивнул. — Да, вождь Илья. Для меня это честь. Илья на мгновение остался один в большом зале после того, как двери закрылись. Нетронутый чай Кипа остыл на столе. Огонь в дальнем конце комнаты ровно потрескивал. Гнев, который он испытывал ранее, утих, но не исчез. Илья только что сел за стол и потребовал перемен, и все присутствующие в комнате выглядели довольными этим. Довольными так, что гнев поостыл и сменился чем-то более сложным для размышлений. Его отец был великим вождем. Но было ли это вообще правдой? Илья верил в это без всяких сомнений. Он вырос, веря в это, и построил на этом всё своё понимание лидерства. Григорий Розанов, который в одиночку удерживал северный перевал. Григорий Розанов, который не побоялся противостоять сборщикам налогов Королевства. Григорий Розанов, который сохранил Винтерхейвен живым на протяжении пятидесяти лет суровых зим. Григорий Розанов, который из гордости на протяжении десятилетия отказывался применять методы, спасающие жизни. …и Илья, стоящий вчера в сарае и сказавший: «Мы так делаем уже тридцать лет» — человеку, который был прав, — и отчитал его тем же тоном, каким когда-то отчитывал его отец. — Черт, — стонал Илья. Он оказался таким же глупцом и таким же идиотом, как и его отец. Он накинул плащ и выбежал наружу. На улице воздух был резким и пронизывающе холодным в его изношенной кожаной одежде, но он воспринял это как самое незначительное наказание, которое мог понести за свою глупость. Он шёл по деревне, зная, что раздражение ведёт его только в одно место. Хижина Целителя. Или, вернее, «Хижина Шейна», как её теперь называли деревенские жители. Илья услышал ребёнка ещё до того, как подошёл к двери хижины. Не плач. Но что-то очень похожее. Тот характерный звук, когда маленький человек изо всех сил старается не плакать, но постепенно проигрывает эту битву. Илья замедлил шаг. Через открытый вход, видимый с тропы, Илья смотрел, как Шейн присел на корточки перед маленьким мальчиком лет восьми или девяти, с тёмными глазами и широким лбом, характерными для рода Брансенов. Предплечье мальчика было вытянуто, и даже с того места, где стоял Илья, он мог разглядеть красные полосы, идущие по внутренней стороне запястья и предплечья, где свою работу проделала густая копна шипов. — Как ты туда попал? — спросил Шейн, надевая тонкие рабочие перчатки. — Лицом вперед, — ответил мальчик. Затем поспешно добавил: — То есть… не лицом вперед. Я споткнулся и… угодил туда. — Лицом вперед. — Это унизительно. — Это случилось. И, скорее всего, случится еще раз. Скажи мне, болит ли это сильнее или слабее, чем ты ожидал, — Шейн прижал чистую тряпку, пропитанную чем-то бледно-желтым, к месту, где раны были наиболее выраженными. Мальчик вздрогнул, но не издал ни звука. — Сильнее или слабее? Мальчик моргнул. — Слабее. — Хорошо. А теперь скажи мне, к чему именно ты прикоснулся. Остались ли какие-нибудь шипы в коже? — Не знаю. — Я как раз это и проверяю, так что тебе не обязательно знать — я просто хотел узнать, знаешь ли ты. Важно удалить все, что застряло под кожей, иначе начнётся инфекция, и ты заболеешь. Шейн внимательно пробирался вдоль царапин, извлекая два маленьких шипа узкоконцевыми пинцетами, обращаясь с каждым из них без церемоний. — Эти шипы проникли бы глубже и привели бы к инфекции уже через два дня. У тебя поднялась бы температура, и тебе пришлось бы пережить очень неприятную неделю. Ты поступил умно, что послушал друзей и пришёл ко мне, а не стал врать и притворяться «крутым». Мальчик с широко раскрытыми глазами смотрел на извлечённые шипы. — Эта маленькая штучка вызывает лихорадку? — Может, если дать ей время и проявить неосторожность. Все, что проникает сквозь кожу и остается там, может вызвать лихорадку. Кто знает, что находится на этих шипах из дикой местности, — Шейн нанес тонкий слой мази из маленького глиняного горшочка. — Не шевелись. — Мой отец говорит, что раны — это серьезно, — сказал мальчик, наблюдая за работой Шейна. Его голос изменился: из почти плачущего он стал звучать с интересом. — Он говорит, что зараженная рана может убить тебя. — Твой отец прав, — сказал Шейн. — Это возможно. Именно поэтому, когда что-то случается, нужно обращаться к целителю, а не надеяться, что всё пройдет само собой. — Но мой папа говорит, что целители нужны тем, кто не достаточно силен, чтобы выдержать боль. — Твой отец в этом ошибается, — Шейн сказал просто и честно. — Боль — это информация. Игнорируя информацию, охотники попадают в ловушки или теряют след добычи. Передавай отцу, что так говорит целитель. Он закончил лечение. — С рукой всё будет в порядке. К утру покраснение спадет, — Шейн обмотал предплечье чистым полотном — легко и ровно. — Ты боишься игл? Мальчик тут же выпрямился, и все его восемь или девять зим достоинства словно собрались воедино. — Нет, — солгал он, причём не очень убедительно. — Хорошо. Тебе они не понадобятся. Я просто хотел знать, — он завязал повязку и сел на пятки, чтобы посмотреть на мальчика на одном уровне с глазами. — Если ты снова упадешь в колючий куст, сразу же приходи ко мне. Не тогда, когда перестанет жечь. Сразу же. — А если я буду занят? — Занятость не имеет значения, — сказал Шейн. — Важна твоя рука. Если, конечно, ты не против остаться без одной. Мальчик задумался. Он посмотрел на свою перевязанную руку. Посмотрел на Шейна. — Спасибо, — сказал он, и было ясно, что он говорит это искренне. — Иди уже. Я здесь занят. Мальчик сполз со стула и направился к двери. Он заметил Илью в дверном проёме, слегка вздрогнул, затем выпрямил плечи, чтобы подражать каждому мужчине из клана Брансенов, которого Илья когда-либо видел, и вышел, не сбавляя шага, притворяясь крутым. Илья отошел в сторону, чтобы пропустить его. Шейн уже стоял у умывальника и смывал мазь с перчаток. Он не обернулся. — Молодой брансенский детёныш. Гордая семья, — сказал Илья. — Я так и думал. Такой же лоб. Такая же неуклюжесть. Илья вошёл внутрь. В хижине пахло чем-то цитрусовым, а под этим ароматом — более прохладным и резким — чувствовался характерный запах Шейна. Его грудь уловила его раньше, чем успели сориентироваться мысли: изменение температуры, от которого по коже пробежала дрожь. Он пришёл, чтобы извиниться. Он извинится и уйдёт. …и больше ничего. Шейн отвернулся от умывальника и посмотрел на него. Лицо было бесстрастным. Он ждал. — Сегодня утром у меня было собрание. С советом урожая, — сказал Илья. Он держал руки неподвижно вдоль тела. — Твои вчерашние предложения. Промывка кислотой, размещение хранилища овощей. Я вынес их на обсуждение. Шейн ничего не ответил. — Десять лет назад это предложение поступило моему отцу. Поселение Кроссроудс использует эти методы уже почти десятилетие. Мой отец их отверг. — Он сделал паузу. — Мой отец отверг их, потому что они не соответствовали традициям предков. Что-то изменилось в выражении лица Шейна. Это было не удовлетворение, а скорее осознание глубины проблем этой земли. Казалось, он уже глубоко погрузился в размышления о других вещах. Блестящий ум. Всегда думает. — Я велел им внедрить всё. Проверенные методы, доказанные результаты. Начиная с сегодняшнего дня, — Илья не отрывал от него взгляда. — И я пришел сказать тебе, что в сарае я был неправ. Ты был прав. Твои методы были верны, а я отверг их, потому что… Он замолчал. Заставил себя сказать это прямо. — Потому что я только что услышал то, чего не хотел слышать, и позволил этому заставить меня занять оборонительную позицию. Это было нелидерским поступком. Я прошу прощения. Шейн смотрел на него примерно три секунды. — Принято, — сказал он. — На будущее тебе стоит научиться контролировать свой гнев и свою гордость. Он поднял свои клещи и начал их чистить. — И то, и другое доставит тебе проблемы, если будет продолжать стоять между тобой и полезной информацией. Как я уже говорил тому парню про шипы и инфекцию. А сейчас? Ты и эта деревня усыпаны шипами, которые ты ещё не вытащил. Глупости, которых я и перечислить не могу. Взметнулся гнев. Глупцы. Глупцы?! Он назвал их деревню глупой!? Рык вырвался, прежде чем Илья успел его сдержать. Низкий. Невольный. Характерный гул Альфы, которого только что дважды подряд поправили в одном и том же предложении. Шейн поднял глаза от клешней. Не испуганный. Не запуганный. Он смотрел на Илью с тем же выражением, с каким всего мгновение назад смотрел на ребенка, высказывавшего глупости. — Именно такое поведение, — сказал Шейн. Он отложил клещи, преодолел небольшое расстояние между ними и прижал два пальца к груди Ильи, прямо над татуировкой, — один раз, коротким, намеренным толчком. — Ты пришел сюда, чтобы извиниться. Я принял извинения. И теперь у тебя появился новый повод для извинений. Угрожающе рычать на Омегу. Как будто я враг, а не целитель, который последние дни лечил твоих людей. Какой Альфа так поступает? Какой вождь так поступает? Илья замер. Прикосновение длилось не больше секунды. Два пальца. Голые пальцы Шейна на обнаженной груди Ильи. Это не должно было ничего значить. Звук, который вырвался из него вслед за этим, не был рычанием. Это был низкий и теплый гул, совершенно непохожий на тот, что предшествовал ему, — скорее похожий на звук, который издает огонь, когда полено наконец укладывается. Он почувствовал, как этот звук проходит через его собственную грудь, и не смог его остановить. Мурлыканье. Такое, какое издаёшь, когда прижимаешься носом к любимому и вдыхаешь его запах. Рука Ильи поднялась — ни быстро, ни агрессивно. Он схватил Шейна за запястье, прежде чем тот успел отдернуть руку, удерживая его так, как удерживаешь то, что тебя удивило — с осторожностью, а не силой. Шейн замер. Запах в комнате изменился. Сквозь нотки цитрусовых, трав и самого Шейна пробился какой-то другой аромат. Более тёплый. Запах эмоции, которую тело не может подавить по своей воле. Возбуждение. В тот момент, когда Илья взял руку Шейна, оно расцвело. Тот же запах, что пронизывал его собственное тело. Он держал запястье Шейна дольше, чем следовало, и дольше, чем было прилично. Шейн посмотрел на свою руку. Затем — на Илью. Его выражение лица, строго говоря, не изменилось, но что-то за этим выражением глубоко и напряжённо размышляло. Он отвёл руку. Илья отпустил её. — Я пойду собирать травы, — сказал Шейн. Его голос звучал ровно. Совершенно ровно. Он повернулся и целенаправленно взял со стола свой полевой набор. — Не придавай этому большего значения, чем нужно. Через год меня здесь не будет. У тебя здесь полно омег, в которых можно вонзить свой меч. Тебе не нужен тот, кто явно тебя раздражает. Шейн громко вышел за дверь и не оглянулся. Илья долго стоял посреди хижины, окруженный запахами, от которых он краснел, как влюбленный юноша, а его рука все еще оставалась теплой там, где ее держал Шейн.

· ─ ·✶· ─ ·

Шейн шел быстрым шагом, полевой набор висел у него на плече, а холодный ветер хлестал ему по лицу. Его дыхание вырывалось короткими рывками густого тумана. Хвост, который он забыл контролировать, плотно свернулся у бедра и отказывался развернуться, сколько бы раз он ему ни приказывал. Он пытался называть деревья по мере движения, чтобы отвлечься от мыслей. В основном белые ели, с редкими группами обнаженных берез. Морозный чертополох, который он собирался изучить, рос в промежутках между обнаженными камнями и корневыми системами. Ранее он заметил три подходящих участка, но у него не было ни одного свободного утра, чтобы как следует их скосить. Именно для этого он и был здесь. Травы, ингредиенты и уникальная возможность для исследований. А не Альфы, спорящие о том, какая система хранения провианта лучше, а какая — хуже. Не хижина, полная чихающих фермеров, раненых детёнышей или охранников с инфицированными ранами от петель ворот. Не деревня людей, лишенных доступа к надлежащим знаниям из-за того, кто, судя по всему, был бывшим вождем, любившим считать себя умнее, чем он был на самом деле. Не татуировка в виде медведя, не пульсирующие грудные мышцы, не мощные бедра, не явно впечатляющий контур мужского достоинства, напрягающийся под брюками, не мурлыканье и не тёплый, успокаивающий вес руки, обхватившей его запястье. Держащей его. Удерживающей его. Явно обожающей его. Шейн перешагнул через корень, с силой, большей, чем предполагал, бросил свой набор на землю и достал ножницы и толстые перчатки. Первый куст чертополоха появился сразу за линией деревьев, растущий в промежутке между гранитной полкой и разветвленными корнями поваленного дерева. У чертополоха морозного на этой широте плотность стеблей отличалась от других разновидностей, которые он изучал. Оптимальный период сбора был очень коротким — не более двух недель до того, как сильные морозы сделают растение непригодным. Ему нужно было действовать быстро, если он хотел собрать достаточное количество до наступления зимы. Он присел на корточки. Определил пригодные экземпляры и приставил ножницы к стеблю. Альфа, который признает, что был неправ. Альфа, который уважал твои слова. Альфа, который хотел держать тебя. Которого ты не оттолкнул. Ножницы выскользнули из рук. Он отрезал стебель на три дюйма выше, чем нужно, полностью перерезав не ту часть, в результате чего полезная часть осталась прикрепленной к земле, а он получил бесполезный отрезок стебля. Он наблюдал, как тот экземпляр, который он упустил, гниет на глазах. Шейн уставился на него, как будто растение пошевелилось само по себе. Конечно, это не так. Он отложил бесполезную часть в сторону, нашел второй экземпляр, успокоил руки и снова срезал. Альфа, который перестроил всю политику хранения продовольствия в деревне, основываясь на том, что ты ему сказал. Он повторил ту же ошибку. На два дюйма выше. Нужная часть осталась на земле, всё ещё укорененная, как будто насмехаясь над ним. Началась гниль, и в мгновение ока оно стало бесполезным. Шейн сел на пятки и посмотрел на свои ножницы. Это была проблема. Его руки всё ещё дрожали от прикосновения тех тёплых, больших, мозолистых рук. Самый надёжный набор инструментов, который у него был, и причиной их сбоя был не холод вокруг него. Он положил ножницы на мох. Яркий румянец горел на лице Шейна, делая его веснушки ещё более заметными. Он скулил через нос. Нуждался. Нуждался так, как ему всегда не хотелось признавать. Илья вошёл в хижину целителя, сняв верхнюю кожаную одежду, с обнажённой грудью и без рубашки, и сказал: «Я был неправ» с той же простотой, с которой человек сообщает о погоде. Никакой театральности. Никакого смягчения. Никакой лжи. Он пришёл, собственными устами назвал свою ошибку и без возражений принял последовавшее за этим наказание… а потом зарычал. Шейн прижал пальцы к переносице. Этот рык должен был положить конец тому, что бы то ни было между ними. Территориальная демонстрация силы со стороны эмоционально нестабильного Альфы, который так и не понял, что агрессия и авторитет — это разные вещи. Шейн видел такое сотни раз. Это было раздражающе и банально, и должно было вызвать у него ровно ничего, кроме лёгкого раздражения. Вместо этого он ткнул мужчину — ткнул медведя, черт возьми, — в грудь, как полный идиот. Потому что Шейн не испугался этого рычания. Нет. Нет, ему… Ему это понравилось. Он увидел в этом рычании, что Альфа воспринимает его как равного, что его слова были настолько очевидно правдивыми, что Альфе было больно их слышать. Слова Шейна что-то значили для него. Это ново. Шейн прикоснулся к нему. Намеренно. Инициировал контакт. Сделал первый шаг в долгом и сложном ухаживании между Альфой и Омегой. Потому что в глубине души Шейн хотел прикоснуться к нему. Хвост Шейна скрутился ещё сильнее. Мурчание Альфы было еще хуже. Намного хуже. Потому что мурчание Альфы не было рефлекторным социальным жестом. Оно было глубоко непроизвольным и глубоко конкретным. Это был звук, который издавало тело, когда что-то казалось правильным, когда кто-то близкий был в безопасности, любимым и желанным… Альфы не мурлыкали для незнакомцев. Альфы не мурлыкали для Омег, которых знали меньше недели. Альфы мурлыкали для Омег, с которыми хотели соединиться и создать семью. Илья Розанов замурлыкал, когда два пальца прижались к его груди, а затем обхватил Шейна, словно проверяя, действительно ли это чувство взаимно. И оно было взаимным. Тело Шейна, совершенно не обращая внимания на его мнение по этому поводу, выбрало именно этот момент, чтобы осознать, насколько ясно оно чувствовало близость Ильи в той хижине. Всего в нескольких дюймах. Этот запах, этот мускус, это возбуждение… Нет, теперь Шейн воспринимал Илью как нечто более первобытное. Более инстинктивное. Жаркое пламя Альфы, чей запах, тело, а теперь и разум были именно тем, к чему тянулось тело Шейна. Тем, чего оно хотело. В чем оно нуждалось. — Я мокрый, — застонал Шейн, наконец сам выпустив из себя долго сдерживаемое мурлыканье. Между ног он чувствовал, как пульсирует его щель, а тоненькие струйки влаги пропитывают его нижнее белье. Шейн в мгновение ока вскочил на ноги. Он собрал свой полевой набор и углубился в лес, подальше от деревни, потому что знал, что вот-вот совершит нечто крайне постыдное. Ему нужно было больше расстояния. Ему нужен был холодный воздух, чтобы он подействовал. Нужно было, чтобы этот всплеск гормонов исчез, прямо сейчас. Он нашёл ещё один участок с морозным чертополохом, расположенный глубже, примерно в пяти минутах ходьбы; этот был лучше укрыт и находился на нужной стадии роста. Он присел на корточки у узкого ручья, чья холодная вода текла между покрытыми мхом камнями. Здесь он ясно слышал шум воды. Никакого деревенского шума. Никаких пациентов. Никаких Альф. Достаточно далеко, чтобы избежать неловкости. Он поставил полевой набор на землю. Открыл его. Достал дневник и перелистнул до раздела о морозном чертополохе — тщательных записей, которые он вел уже три года. Сосредоточься, Шейн. Вдохни, выдохни. Просто отпусти это. Он всего лишь Альфа. Просто тупой, глупый медведь. Еще один из тех тупоголовых с огромными руками, осуждающим умом и таким количеством мужественности, что хватит, чтобы наполнить тебя… Он прочитал два предложения из своих записей и остановился. Воображение Шейна теперь было далеко от трав и рисовало перед ним громоздкого волосатого Альфу, возвышающегося над ним, обнаженного, как в день его рождения, с раскачивающейся мужской силой и выражением лица, словно говорящим: «Иди, возьми это». Мурлыканье. Скулеж. Глубокая потребность, которую он пытался отогнать большую часть последнего десятилетия. Желание, которое не собиралось исчезать в ближайшее время. Шейн понимал свою собственную биологию. Он справлялся с течками с помощью трав с тех пор, как стал достаточно взрослым, чтобы их принимать, и он не был человеком, позволяющим требованиям своего тела диктовать ему решения. Он не собирался превращаться в какого-то визжащего, опьяненного Альфой Омегу в лесу за деревней посреди замерзшего севера только потому, что Альфа сделал нечто столь обычное, как признание своей ошибки. Только это было не обычным. Именно к этой проблеме Шейн возвращался снова и снова. Шейн провел шесть лет, путешествуя между поселениями, университетами, лечебницами, аптеками и домами гильдий, и за это время он побывал рядом с большим количеством Альф, чем большинство Омег встречает за всю жизнь. Его изучали, делали предложения, оценивали на предмет репродуктивного потенциала и отвергали как «слишком холодного» не менее дюжины из них. Ни один из них не заставил его организм проявить ничего, кроме легкого презрения и желания продолжать путешествовать. Илья извинился, а его тело решило, что это было самое захватывающее событие, которое оно когда-либо видело. Да... Планка настолько чертовски низко, что находится на дне океана. Совместимость. Его инстинкты пытались сказать ему об этом с самого момента церемонии. Он отмахивался от этого как от чепухи. Теперь, к сожалению, он понимал, что это уже не просто чепуха. Шейн посмотрел на ручей. Затем на деревья над головой. А потом, с особым чувством смирения перед неизбежным, на свои собственные руки. На значительном расстоянии никого не было. Он проверил запахи, прежде чем выйти из леса. Ветер дул с северо-востока на юго-запад, и он находился с наветренной стороны от всего, кроме пустого леса. Он закрыл дневник. Мох у ручья был холодным, но он едва это заметил, когда лег на него. «Это — „управление“, — сказал он себе. — Это то же самое, что контролируемый поджог для предотвращения более крупного пожара». Он делал это и раньше, в условиях правильно регулируемых течек, и принцип здесь был тот же самый. Шейн расстегнул ремень. Кожа с мягким скрипом поддалась, и холодный воздух колюще коснулся его обнажённой кожи, когда он спустил брюки до колен. Мох смягчил удар по бедрам, когда он раздвинул ноги, а влажная земля охладила жар его тела. Его член — с биологической точки зрения не более чем увеличенный клитор — сразу же остался без внимания. Внутреннюю поверхность бедер покрывала скользкая смазка, согревающая на фоне холода. Он просунул руку между ног, пальцы скользнули по промокшим складкам его щели. Смазка вытекала густой струей, тянулась между его суставами, словно сок сосны из дерева. Он проник внутрь. Один палец проник в жар, затем два. Мышцы сжались, втягивая его глубже. Его дыхание прервалось. Он заскулил, замурлыкал и почувствовал, как его хвост обхватил талию так крепко, насколько это было возможно. Рядом журчал ручей, равнодушный к этому сексуальному зрелищу. Шейн теперь другой рукой неторопливо ласкал головку своего члена, а смазка смягчала трение. Внизу живота нарастало тепло — острое и настойчивое. Мурлыкание Ильи эхом разносилось в его черепе — низкое и тёплое. Бедра Шейна резко дернулись, стремясь к нему, представляя, что его пальцы — это что-то другое, что-то толще, что-то теплее. Он вытащил пальцы; смазка блестела в тусклом свете. Он заскулил. Недостаточно. Еще не сейчас. Лес хранил тишину. Он снова вошел, на этот раз сильнее. Голос Ильи вернулся к нему без его разрешения: «Да. Вот так, любовь моя». Густой. Эта странная, растянутая гласная северных народов. Шейн закрыл глаза, погрузившись в фантазии. О том, как его поднимают эти большие, мускулистые руки. Бросают на кровать вождя, а его одежду разрывают эти огромные медвежьи лапы. Как его резко притягивают за талию, раздвигают ему ноги, поднимают их на плечи Ильи, прежде чем ворваться в него. «Да. Раскройся для меня, милый маленький омега. Вот так. Прими всё. Позволь мне завладеть тобой. Позволь мне связать тебя узлом. Позволь мне заставить тебя почувствовать любовь… Позволь мне подарить тебе моего ребёнка». Тепло белого шума ручья и запах сосновой смолы и замерзшей земли обволакивали его, и на несколько вздохов он полностью перестал спорить сам с собой. Он позволил вспышке жара захватить себя — короткой и острой, как удар по кремню, — его бедра один раз покачнулись в ладони, прежде чем волна достигла пика и обрушилась. Жар скрутился в самую глубину Шейна, пальцы погрузились глубже в скользкую теплоту. Его влагалище жадно сжалось вокруг них, всасывая его внутрь. Мох царапал его спину сквозь рубашку и обнаженную кожу, холод проникал в его горячую плоть. В его воображении руки Ильи заменили его собственные в этом тумане. Широкие ладони сжимали бедра, широко раздвигая их. Это мурлыканье, гудящее у его шеи, — горячее и прерывистое дыхание. Призрачное прикосновение клыков и языка, обнажившихся у его шеи, прямо над пахучей железой. Дразня его. «Да, это мой милый маленький лисенок. Кончи для меня, мой сладкий», — рычал воображаемый голос, а густой акцент обволакивал каждый слог. Давление нарастало, и искры пронзали его позвоночник. Глубже. В его воображении узел Ильи набухал, растягивая его до предела, захватывая каждый дюйм. Слизь стекала по его щели, собираясь лужицей на мхе. Его хвост бился, хлеща по камню. Кульминация нахлынула с новой силой. Он кончил, мышцы сжались в спазме, смазка залила его руку, брызгая под ним. В его воображении карие глаза Ильи приковались к его взгляду, неумолимые, обещающие ещё больше в ближайшие дни. Шейн дождался конца, пальцы замедлились, тело дрожало, бедра всё ещё двигались, пытаясь догнать последнюю волну оргазма. Дыхание прорезало воздух, насыщенный его собственным запахом и явным ароматом секса. Ручей продолжал журчать, не обращая внимания ни на шум, ни на беспорядок. Звук, который он издал, был едва слышным, чуть больше, чем тихий шепот, по сравнению с тем стоном, что раздался в его голове. Он сидел, переживая последствия. Дольше, чем после любого «удовлетворения», которое он испытывал раньше. Десять минут. Может, и больше. Он лениво осознал, что держал пальцы глубоко внутри себя и сжимал мышцы вокруг них. Хотел большего. Хотел чего-то крупнее. Чего-то настоящего. Эта мысль пробудила Шейна. Он поправил одежду быстрыми, неловкими движениями и направился к ручью. Вода была настолько холодной, что аж кости в руках заныли. Он вымыл руки, а затем полотенцем вытер нижнее белье, перчатки, свой член — всё, что пахло его позором и влагой. Он отказался смотреть на своё отражение в ручье. Ему было двадцать восемь лет. Шейн изучал травы и медицину с тех пор, как в детстве его впервые научили читать. Он накладывал припарки и сшивал искривленную плоть внутренних ран, от которых даже закаленные охотники потеряли бы сознание. Он был самым молодым дипломированным аптекарем в истории Капитолия. Все это он делал, ни на мгновение не отвлекаясь. Он был силен, сосредоточен и знал, что важно в его жизни. А сейчас? Ну, а сейчас он только что удовлетворил себя в лесу, вспоминая мужчину, которого знал всего пять дней. Что со мной происходит? Шейн сел на пятки и прижал свои чистые, ледяные ладони к лицу. Он пытался силой воли избавиться от жара с помощью холода. Смущение длилось недолго, потому что оно было бесполезным, а что-то внутри, что бы это ни было, сопротивлялось тому «умному хранилищу», которое он обычно использовал для неудобных чувств. Я никогда раньше не испытывал ничего подобного. Ни в отношении Альфы. Ни разу. Шейн подавил в себе все эти чувства и зарычал, снова врезав кулаками по холодной воде. Это не имело значения. Ничто из этого не имело значения. Я иногда такой дурак… Ему оставалось здесь ещё примерно одиннадцать месяцев, а потом он уедет, потому что так было условлено, и потому что оставаться — это не в его стиле. В хижине целителя было тепло, травы были потрясающими, а жители Винтерхейвена так остро нуждались в медицинской помощи, что его работа была по-настоящему ценной, но это место в конце концов поступит так же, как и все места, где он бывал. Они устанут от него и от его холодных, резких слов и изгонят его, когда это будет удобно. Когда он перестанет быть им нужным. Или, что ещё хуже, им надоест этот болтливый Омега, и они выгонят его. С применением насилия. У него до сих пор остался шрам на пояснице от… того инцидента. Шейн фыркнул, когда на поверхность вновь всплыли эти чувства. Вещи, которые он говорил себе, что должен игнорировать, но на инстинктивном уровне понимал, что это — отвержение, которое снова убивало его изнутри. Гильдия аптекарей в Капитолии. Он до сих пор помнил тот день, когда это произошло, — как он вошёл на ежемесячное совещание в медицинском зале и обнаружил, что все стулья вокруг стола повернуты к нему спиной. Они даже не потрудились сделать это незаметно. Семь лет он проработал там, за это время внес в науку больше, чем последние пятнадцать членов гильдии вместе взятые, и когда он стоял перед директором гильдии и задал вопрос, не является ли их сорокалетняя рецептура припарки причиной роста уровня инфицирования у пациентов после операций, им понадобилось ровно шесть дней, чтобы сделать так, что его нигде в Капитолии не взяли бы на работу. Его выводы были верны. Шейн знал, что он прав. Позже их подтвердил исследователь из Мерина, который и понятия не имел, что Шейн уже дважды написал ту же самую статью. И все же Шейн был неправ в том смысле, который имел значение в том здании, неправ так, что мужчины за тем столом чувствовали себя неловко. Омега осмелился высказаться и назвать Альфу неправым. Омега осмелился «поставить в неловкое положение» Альфу. Даже если это означало спасение жизней. Его мать, Юна, дворянка, работавшая в казначействе Королевства, пыталась смягчить удар и найти ему работу, какой бы унизительной она ни была. Его отец, прокурор в Палате правосудия, имевший неплохие связи, старался не меньше. Но это ничего не изменило. Гильдия действовала тихо и тщательно, так, как действуют все учреждения, когда хотят избавиться от кого-то, и Шейн собрал свои вещи и ушел со своими исследовательскими дневниками и полевым снаряжением ещё до того, как пришло официальное уведомление. Он поцеловал родителей на прощание и сказал им, что с ним всё будет в порядке. С тех пор он путешествовал. Если бы не Хейден, его давний друг и спутник, он провёл бы всё это время в одиночестве. И, если быть честным с самим собой, скорее всего, был бы мёртв. Шейн поднял с земли камень, присмотрелся к нему и бросил его в ручей, наблюдая, как тот исчезает под течением. Жители Винтерхейвена относились к нему благосклонно. Он видел, как они приходили в хижину один за другим. Это было хорошо. Именно на это он и согласился. Было приятно — быть кому-то нужным. Однако он знал, что всё изменится. Так всегда бывало. В конце концов он скажет что-то не то, или скажет правильное в неподходящий момент, или чья-то гордость будет уязвлена от его честности. Менее часа назад Илья рычал на него. Так что Шейн, возможно, даже не доживет до зимы. Возможно, сегодня он вернётся в свою хижину с упакованными за него вещами, а Хейден будет готов сказать «Я же тебе говорил» по поводу этого глупого вождя-медведя. Поправка, которую Шейн внес в хижине, была совершенно уместной, и Илья это знал. Вероятно, именно поэтому она так задела его за живое, но это не означало, что рычание было приемлемым. Это было недопустимо. Рык — это угроза, которую высказывают монстрам или людям, собирающимся напасть на вас. Стандартной реакцией вождя Винтерхейвена на замечание со стороны Омеги было рычание. А это означало, что доверие, которое Шейн завоевал в этой деревне, просуществует гораздо меньше, чем Шейн позволял себе даже предположить. Он уйдет, когда придет время, или когда его об этом попросят. Он уйдет, как всегда, но не будет становиться тем человеком, каким его хотели бы видеть эта деревня и её вождь. Он взял свою полевую аптечку и снова повернулся к морозному чертополоху. На этот раз его руки не дрожали. Холод, «отвлечение» и смирение со своим местом в мире, каким бы душераздирающим оно ни было, сделали своё дело. Он нашел нужный стебель, приставил ножницы и аккуратно срезал его у нижнего узла, именно там, где ткань была самой плотной. Шейн работал целый час, никому не мешая, постепенно теряя все свои мучительные ощущения в рутине своей работы. К концу сбора урожай оказался лучше, чем он надеялся. В тени поваленного дерева он обнаружил растущий второстепенный вид, который раньше не регистрировал — низкорослый вьющийся кустарник с восковыми серебристыми листьями, которые, когда он раздавил их кусочек между пальцами, пахли минералом, который он не смог сразу опознать. Загадка. Идеальное отвлечение на ближайшие дни. Он взял три образца, аккуратно завернул их в обработанную ткань, а затем, прежде чем уходить, сделал в дневнике полную запись и набросал эскиз данного растения. Когда он наконец направился обратно в деревню, небо изменило свой цвет с однотонного серого на тусклый оловянный, предвещающий поздний вечер. Он почувствовал запах проблем ещё до того, как их увидел. Запах древесного дыма от факелов на улице и запах тел после долгого дня тяжелой работы. Затем он увидел это — толпу, ожидающую чего-то на холодном воздухе и прижимающуюся друг к другу в поисках тепла. Шейн замедлил шаг. Очередь тянулась от открытой двери его хижины аж до развилки на дороге. Двенадцать человек, может, тринадцать. Кто-то стоял, кто-то сидел на низкой перекладине забора, один мужчина, скрестив руки, прислонился к столбу и выглядел сердитым, но не настолько, чтобы уйти. Это не была толпа, готовая изгнать его из деревни. Все они выглядели терпеливыми, почти отчаянно ожидающими чего-то и готовыми ждать этого на морозе. Хейден стоял у двери хижины; было видно, что он уже некоторое время в одиночку справлялся с очередью и бережно растягивал свои запасы доброжелательности. Увидев Шейна, на его лице отразилось облегчение, граничащее с радостью. Шейн прошел вдоль всей очереди. Он пристально разглядывал каждого в очереди. Женщина с припаркой на челюсти. Пожилой мужчина с ногой, неаккуратно перевязанной тканью — уже в который раз. Двое детей, стоящих рядом с широкоплечим темноволосым мужчиной с бровями типичными для Брансенов, скрестившим руки и смотрящим в землю, которому было неловко стоять здесь. Мальчик, которого Шейн видел утром, стоял рядом с мужчиной из рода Брансенов. Рука мальчика по-прежнему была перевязана льняной тканью, которую наложил Шейн. Он смотрел на перевязанную руку с задумчивым выражением лица, в то время как его отец стоял, скрестив руки. Шейн услышал ворчливый комментарий «сыпь не такая уж и страшная» с расстояния десяти футов. Шейн посмотрел на предплечье мужчины из рода Брансенов, которое было видно там, где рукав был закатан. От запястья до локтя тянулась полоса красной припухлой сыпи — характерный признак аллергической реакции на контакт с растением. Шейн догадался, что это, вероятно, его собственный чертополох, в который он, как отец, так и сын, наверное, увяз, учитывая, где эти заросли росли на окраине деревни. Мужчина заметил, что Шейн смотрит на него. Он опустил руки и тут же отвернулся. Похоже, он предпочёл бы терпеть сыпь ещё неделю, чем показаться нуждающимся в помощи целителя. Мальчик потянул отца за рукав. — Я же тебе говорил, папа. Он работает быстро, и даже не так уж больно. Он обработал мне руку. Смотри. Он поднял льняную повязку, чтобы продемонстрировать. Брансен хмыкнул. Посмотрел на свою сыпь. Отвёл взгляд. — Сыпь не такая уж и страшная, — повторил мужчина, обращаясь ни к кому в частности, словно повторение этих слов могло как-то облегчить ситуацию. — Нет, она ужасная, — сказал Шейн, продолжая идти к хижине. Мужчина обернулся, явно удивленный. — На краю сыпи кожа разорвана в двух местах. Ты чесал её. Не надо. Ты только усугубляешь проблему и делаешь её хуже. Заходи, когда наступит твоя очередь. Если уйдёшь из этой очереди, пожалеешь об этом. Брансанский мужчина фыркнул, но, к большому удивлению Шейна, не сдвинулся с места в очереди. Шейн подошёл к Хейдену. — Как долго ждут? — тихо спросил Шейн. — Первый появился через двадцать минут после того, как ты ушел, — прошептал Хейден. — Новости быстро разлетаются. Один из них сказал, что Брэма перевезли домой, что ему вправили ногу, он чувствует себя комфортно и ему дали обезболивающие, чтобы облегчить страдания. Похоже, весь фермерский цех знает об этом и обсуждает твоё мастерство в экстренных ситуациях. Ты заслужил уважение Альф как целеустремленный целитель, не любящий излишеств. Он бросил взгляд на очередь. — Женщина с травмой челюсти — по направлению. Её прислал муж. Похоже, он был здесь вчера. Ещё. Кип заглянул с едой, хорошей едой, с личного ужина вождя. Она на столе. Он сказал, цитирую: «Это самое малое, что мы можем сделать». Шейн посмотрел на дверь хижины, затем на очередь людей, ожидающих на морозе без единой жалобы, пришедших потому, что по деревне разнеслась весть, что целитель работает как следует и поставит их на ноги. Что-то внутри Шейна на мгновение шевельнулось, словно порхающая бабочка, прежде чем он снова спрятал это чувство туда, где ему и место. У него была работа, и не было времени размышлять, понравится ли ему пребывание здесь или нет. — Хорошо, — он поставил свой полевой набор у двери и надел рабочие перчатки. — Впускай первого. Мы тратим последние минуты драгоценного дневного света. Они работали до поздней ночи, и когда луна наконец поднялась высоко в небо, последний пациент — мужчина из Брансена — ушел домой с забинтованной рукой. — Спасибо, Целитель. Ты хороший человек, Сильный Омега, и нам повезло, что ты с нами в эту бурную зиму. Пусть в любую минуту ты найдёшь тепло в лютом холоде, — сказал Альфа из Брансенов, когда всё было закончено. Шейн работал здесь не за золото. Никакого вознаграждения он никогда и не ждал. Именно поэтому подарок стал для него такой неожиданностью. Толстый меховой плащ, снятый с плеч мужчины из Брансена — такой, что Шейн в нём казался вдвое меньше, — был накинут ему на плечи, когда альфа из Брансена уходил. Одни только эти слова значили для Шейна больше, чем любая сумма золота, которую он мог бы заработать за всю свою жизнь в Капитолии. А плащ? Практичный, желанный подарок от незнакомцев, которые ничем ему не обязаны, в стране, которая так много у них отняла? Шейн укутался в тепло и вернулся к своим записям, а также к приготовлению смесей, которые, как он знал, понадобятся людям этой зимой. Травы, его исследования и таинственная смесь? Они могли подождать. Сначала ему предстояло отработать долг за плащ, и он погасил бы его, прилагая усилия, чтобы сохранить здоровье этих людей. До тех пор, пока я им нужен и пока они будут меня терпеть.