Зимнее убежище // Winter's Haven

Охотничьи угодья Винтерхейвенских лесов простирались белым полотном под утренним туманом и мглой, а дыхание одиннадцати охотников поднималось вверх, словно дымовые сигналы, отмечающие их путь. Илья вел их все глубже в знакомую местность, отслеживая следы лосей по свежему пухляку первого настоящего снега в этом сезоне. Его когти отражали свет при каждом жесте, указывая группе расходиться веером по старым, привычным схемам. Рядом с ним шел Скотт, уже натянув лук. — Погода держится. Если следы останутся такими же густыми, мы сможем продвинуться аж до Блэкриджа. — Так и сделаем. — Илья оглядел линию леса, обращая внимание на согнутые ветки и царапины на коре. Один самец, может, два. Это хорошо. — Новая технология вяления требует большого объема. Нам нужно как следует наполнить запасы. — Да, — Скотт бросил на него взгляд, приподняв бровь. — Ты всю неделю работал на пределе. Усерднее, чем кто-либо ожидал. Илья хмыкнул и ускорил шаг, оставив любопытство Скотта без ответа. Правда заключалась в том, что он работал на пределе из-за необходимости. Он заставлял себя работать до тех пор, пока мышцы не начинали кричать от боли, легкие не горели, а мысли в голове, наконец, не утихали. Пять дней прошло с заседания совета. Пять дней с тех пор, как он разбил кресло своего отца, положив начало новым переменам в своем народе, и воплотил в жизнь предложения Шейна. Пять дней с тех пор, как он едва не потерял самообладание в хижине целителя, сжимая запястье Шейна в своей ладони, пока запах Шейна не наполнил все его чувства до такой степени, что он заурчал, словно влюблённый дурак. Пять чёртовых мучительных дней с тех пор, как он видел, как Михаил Брансен накинул свой охотничий плащ на узкие плечи Шейна. Это воспоминание промелькнуло в голове, и глаза Ильи полыхнули красным. Илья пересекал площадь, направляясь домой после осмотра новых систем хранения в амбарах. Ранее он видел очередь у хижины целителя, видел, как она таяла по мере наступления вечера, но держался на расстоянии. Держался подальше от той двери и тех ловких рук, которые без малейшего страха тыкали ему в обнаженную грудь. Потом он заметил, как Михаил уходил со своим сыном. Заметил, как этот крупный Альфа снял свой лучший зимний плащ — тот, что был подбит лисьим мехом и украшен бисером на воротнике, тот, что был предметом гордости для этого грубияна. Заметил, как он накинул его на плечи Шейна, словно свадебный подарок. Шейн принял его. Обернулся им без колебаний, без смущения. В нём он выглядел маленьким, поглощённым мехом и толстой шерстью, но он плотно прижал плащ к себе и кивнул в знак благодарности. Илья развернулся и пошёл в другую сторону, прежде чем его инстинкт успел заставить его броситься к Михаилу и сбить того с ног за то, что тот осмелился оставить свой след на маленьком целителе Ильи. С тех пор он избегал хижины целителя. Сосредоточивался на чём угодно, лишь бы не видеть, пришёл ли Михаил за новыми подарками или не остались ли на Шейне следы принадлежности. Илья знал: любой из этих вариантов заставил бы его снова принять глупое решение как вождя. По крайней мере, я могу уважать совет, который дал мне Шейн, — с тоской подумал Илья. — Вождь, — один из молодых охотников, Даня, указал вперед. — Свежие следы. Несколько лосей. Остались всего несколько часов назад. Илья заставил себя снова сосредоточиться на охоте. — Хороший глаз. Следуйте за ними на северо-восток. Держитесь с подветренной стороны. Не пугайте их. Они двигались слаженно, как единое целое — опытно и эффективно. Охотники Винтерхейвена знали своё дело, умели читать жесты и передвигаться бесшумно, несмотря на свои габариты. Вскоре первый лось пал с одного удара: стрела Ильи пронзила ему сердце, прежде чем он успел даже почувствовать опасность. Второй бросился бежать, но сын Скотта, Петр, сбил его метким выстрелом в легкое. — Молодец, — воскликнул Скотт, похлопав по плечу своего сына-подростка, у которого едва начали появляться первые усы. Петр улыбнулся — несмотря на все зимы, прожитые им, он по-прежнему оставался худощавым и полным энтузиазма. — Ты видел, как я выстрелил, па? Насквозь… — Видел, но прояви скромность перед нашим вождем и своим товарищем-охотником, — гордость Скотта была очевидна, несмотря на его слова, но он всё же приказал сыну замолчать. — Праздновать будем позже. А пока поспешим. Помоги с потрошением. Нам предстоит долгий путь обратно, и, возможно, скоро придётся охотиться ещё. Сегодня вечером у нас будет чудесная история для Кипа. Они работали быстро, разделывая добычу на месте и готовя её к транспортировке. Руки Ильи двигались как на автопилоте, когти прорезали шкуру и пленку. Его мысли снова блуждали, что было ему не по душе. Шейн оставил себе плащ. Илья слышал городские сплетни. Слышал, что один из людей Троя замечал, как плащ с тех пор каждый день висел у двери целителя, прямо рядом с меньшим путевым плащом Шейна. Заявление о правах, видимое любому прохожему. На нём повсюду витал запах Михаила Брансена, обозначавший Шейна как человека, достойного защиты и внимания. Брансены были хорошей семьёй. Сильная родовая линия. Михаил был уравновешенным, надёжным, трудолюбивым человеком, который хорошо обеспечивал свою покойную пару и успешно воспитал троих детёнышей. Он был старше Шейна как минимум на пятнадцать лет, но это означало стабильность. Означало опыт. Означало, что Михаил был всем, чего должен желать практичный Омега. Они составили бы отличную пару, и Шейн закрепился бы в деревне. Их союз укрепил бы всех жителей деревни. Если Шейн родит ещё детёнышей Брансенов, то некоторые из них могут даже оказаться такими же умными, как… Когти Ильи пробили хрящ с большей силой, чем было необходимо. — Полегче, — пробормотал Скотт, стоя рядом. — Лось уж мертв. Илья выпрямился, тяжело дыша. Кровь покрывала его предплечья вплоть до локтей. — Нам нужно больше. Запасы сами себя не пополнят. — У нас два лося и ещё достаточно дневного света. Мы добудем ещё. — Скотт пристально посмотрел на него. — Что тебя гложет? Ты выглядишь так, будто тебе не терпится швырнуть ещё один стул. — Ничего, — ответил Илья, вытирая когти и руки о снег. — Пойдём дальше. Они продвигались всё глубже, следуя по следам кабана в более густую часть леса. Прямо на окраине того места, где обитали настоящие чудовища — орки, волки, а порой и зарождающиеся гоблины с йети. Здесь было достаточно безопасно для охоты, но и достаточно опасно, чтобы не терять бдительности. Илья шёл впереди группы, ориентируясь как по запаху, так и по следам. Его медведь пробивался к поверхности, беспокоясь прямо под кожей и рыча при воспоминании о мехах Михаила на Шейне. Его Шейне. Он позволил этой… ревности тихо кипеть внутри. Это усилило его агрессию в десять раз. Первый кабан вырвался из укрытия — огромное чудовище с клыками и таким количеством мяса, которого хватило бы на целую семью на месяц. Илья встретил его лоб в лоб, частично превратившись, с вытянутыми до полной длины когтями. Он схватил его за череп и резко повернул, сломав шею с хрустом. Второй кабан попытался обойти его с фланга. Илья вонзил когти ему в ребра, свалив его с ног, не дав сделать и трех шагов. — Вождь! — в голосе Дани прозвучало предупреждение. — Там ещё есть! К югу от тебя! Ещё четыре кабана вырвались из подлеска — целый отряд, готовый к крови и следующему приёму пищи. Охотники разбежались, натянув луки, но Илья уже двинулся вперед. Он превратился ещё сильнее: коричневая шерсть взметнулась на его плечах, а тело стало ещё массивнее. Его рык стряхнул снег с ветвей. Он прорвался сквозь стаю кабанов, словно они были младенцами. Когти и грубая сила, никакой изящности — только насилие и прекрасное избавление от накопившегося раздражения. Когда последний кабана упал, он стоял, задыхаясь, в кругу смерти, а кровь парила в холодном воздухе. Охотники смотрели на него, ни один из них не выпустил ни одной стрелы. — Ну, — наконец сказал Скотт, — это один из способов справиться с этим. Илья с трудом сбросил облик, тяжело дыша. Сердце колотилось у него в груди. Его разочарование не утихало. Потому что убийство кабанов не решало самой проблемы, а лишь заставляло его почувствовать себя сильным. Не стирало воспоминания о запахе Шейна, ни ощущения его пульса на ладони, ни образа Шейна, укутанного в плащ другого Альфы. — Начинай их разделывать, — грубо приказал он. — Мы ещё не закончили. — Ты имеешь в виду, что ты ещё не закончил, вождь, — поправил Скотт. Они работали до полудня, добыв ещё двух лосей и ещё одну группу кабанов. Сани скрипели под тяжестью мяса — его хватило бы, чтобы заполнить четверть кладовых после надлежащего вяления. Это была хорошая работа, плодотворная работа — именно то, что нужно было деревне. Наконец-то немного хороших новостей. Илья не испытывал ни капли того удовлетворения, которое должен был бы. Они как раз упаковывали последнего лося, когда в лесу воцарилась тишина. Слишком тихая тишина. Ни птицы, ни кролика, ни единого звука. Первым поднял голову Скотт. — Что-то не так. Илья принюхался. Кровь, их добыча, его охотники, снег, сосны… и ещё что-то. Что-то дикое, протухшее и неладное. — Оружие наготове. Монстр, — тихо приказал он. Охотники сгруппировались, поставив сани в центр, образовав оборонительный круг вокруг своей добычи. Петр двигался слишком медленно, всё ещё закрепляя верёвку на ближайших санях. Он оказался на внешнем краю, когда на него набросился Ужасный Волк. Он примчался с севера, вырвавшись из-за деревьев, огромный по размеру и бесшумный до последнего момента. Альфа, легко вдвое превосходивший по размеру обычного волка, с клыками, словно кинжалы, и глазами, горящими желтым огнем голода. Он устремился прямо на Петра — самого молодого, самого слабого, самую легкую добычу. В голове Ильи промелькнула мысль. Напоминание обо всех тех случаях, когда Григорий подвёл свой народ. О том, как он позволил погибнуть стольким из-за своей гордости. Илья двинулся, не задумываясь. Он на полной скорости врезался в Петра, оттолкнув мальчика с такой силой, что тот растянулся на снегу. Челюсти Гигантского Волка сомкнулись на предплечье Ильи, прорвав его кожаную одежду, словно она была бумагой. Атака не попала в горло Петра — иначе это была бы мгновенная смерть и добыча для стаи волка-альфы. Боль взорвалась, когда клыки пробили мышцы и вонзились до самой кости. Инерция волка унесла их обоих вниз, и они покатились по снегу и крови. Илья зарычал и полностью превратился, его медвежья форма взорвалась мощным приливом силы. Он вырвал руку и схватил волка за горло, прежде чем тот успел наброситься снова. Они сцепились, когти и зубы, два Альфы, сражающиеся за господство. Ужасный Волк был быстр, жесток, создан, чтобы убивать… но Илья был сильнее. Он был зол, истекал кровью и устал от того, что всё сводилось к борьбе, устал от самоконтроля, устал думать. Он прижал волка к земле и разорвал ему горло собственными зубами, точно так же, как волк собирался поступить с сыном Скотта. Тело волка дернулось один раз и замерло. Илья медленно принял человеческий облик; его медведь не хотел отпускать его, предчувствуя грядущую боль. Кровь хлестала из предплечья Ильи — горячая и непрерывная струя — пропитывая рукав и капая на снег. Раны от уколов были глубокими, рваными и уже опухшими. В двух местах просвечивала кость. — Благословенные духи. — Скотт тут же оказался рядом с ним, прижимая к ране тряпку и пытаясь надавить. — Петр, ты ранен? — Н-нет, папа. Я в порядке. Вождь… Вождь спас меня… — пролепетал Петир, находясь в шоке, пока двое других охотников помогали ему встать на ноги. — Я в порядке, — сказал Илья. Его голос звучал хрипло. Адреналин улетучивался, оставляя после себя боль. — Все не так уж и плохо. Илья знал, что все гораздо хуже. — Чёрта с два не так уж и плохо, — руки Скотта дрожали, когда он накладывал импровизированную повязку. — Даня, Петр, сажайте его на сани. Мы возвращаемся прямо сейчас. — Нет, — Илья отдернул руку и тут же пожалел об этом, когда из раны хлынула свежая кровь. — Мы догрузим добычу. Мы пришли за мясом, и мы его увезём. Не тратьте сани на меня, люди… — Ты с ума сошёл? — Скотт схватил его за плечо, заставляя посмотреть себе в глаза. — Ты истекаешь кровью, как зарезанная свинья, и эта рана требует надлежащего лечения. Целитель… — Может подождать, — резко отрезал Илья. — Целитель тебя разорвёт на куски, если рана загноится или будет ещё хуже, —голос Скотта понизился, как у Альфы, обращающегося к Альфе, — …и я лично вырублю тебя и сам оттащу тебя туда. Ты — Вождь. Твоим людям нужен ты в лучшей форме. Веди себя соответственно. Эти слова подействовали на него. Илья уставился на Скотта, на плохо скрываемый за гневом страх, на кровь, все еще капающую с его собственной руки. — Ладно, — сказал он, вставая и слегка покачиваясь, так как в голове закружилось. — Пойдем. Они вернулись в Винтерхейвен за половину того времени, которое ушло на путь туда: Илью тянули полностью превратившиеся в лошадей, оленей и лосей, а брошенные сани охраняли стражники, чтобы довести перевозку до конца. В руке Ильи жжение сменилось онемением, и он знал, что это не сулит ничего хорошего. Импровизированная повязка была насквозь пропитана кровью, и темно-красный цвет контрастировал с бледной кожей. Сквозь деревья показалась хижина целителя, из трубы которой поднимался дым. Илья замедлил шаг. — Не останавливайся, — мрачно сказал Скотт, положив руку ему на здоровое плечо. Дверь открылась, ещё до того как они к ней подошли. В проёме стоял Шейн, а за его спиной виднелся Хейден. Взгляд Шейна сразу устремился на руку Ильи, на кровь, на его бледное, дрожащее лицо. Его выражение лица в мгновение ока сменилось с шокированного на яростное. — Внутрь. Сейчас же, — в голосе Шейна не было места для переговоров. Илья обнаружил, что движется, ещё не успев принять решение, следуя за Шейном в тёплое помещение. Хейден освободил стол, пока Шейн собирал необходимые принадлежности, его руки двигались с такой скоростью, какую Илья считал невозможной. — Садись, — Шейн указал на стул рядом со столом. Илья сел. Шейн срезал повязку, обнажив всю полноту повреждений. Четыре глубоких колотых раны, две из которых всё ещё обильно кровоточили, края разорваны и неровные. Была видна кость. — Черт. Шейн сжал челюсти. Он не сказал ни слова, просто схватил чистую тряпку и начал очищать раны. Омега не был нежен, как и его припарки, которые очищали грязь. Илья мог поклясться, что это болит сильнее, чем сам укус. Илья наблюдал за его лицом. Смотрел, как Шейн, сосредоточившись, нахмурил брови, как его губы сжались в тонкую линию, как его руки… эти ловкие, уверенные руки… работали без передышки. — Дикий Волк? — тихо спросил Шейн. — Да. — Альфа? — Да. Руки Шейна на мгновение замерли, а затем снова приступили к делу. — Один? — Да. — Мёртвый? — Да. — Хорошо. — Шейн потянулся за бутылкой и открыл её зубами. — Это будет больно. Очень больно. Он вылил жидкость прямо на рану. Перед глазами Ильи на мгновение всё потемнело от боли, сильнее любой, которую он когда-либо испытывал, — он задыхался, шипя сквозь зубы, но не отстранился. Ему велели сидеть смирно. Шейн работал быстро, тщательно промывая каждую рану, а затем засыпая их чем-то, что пахло терпко и зелено. — Расскажи мне все подробности, Скотт. Сейчас же. Мне нужно знать, есть ли еще какие-то проблемы, — спросил Шейн. Скотт, этот предатель, рассказал Шейну обо всех событиях дня. В том числе и о том, как он оттолкнул Петра в сторону, чтобы принять удар на себя. — Ты идиот, — внезапно сказал Шейн тихим, дрожащим голосом. — Безрассудный, бездумный идиот. Ты чертовски тупой медведь. Илья удивлённо посмотрел на него. — Ты — вождь. В деревне один лидер. Один. А ты бросился под лапы Гигантского Волка, как будто твоя жизнь ничего не значит, — руки Шейна двигались быстрее, плотно обматывая чистыми бинтами. — Ты хоть представляешь, что будет, если ты умрёшь? Что станет с Винтерхейвеном, если тебя разорвёт на куски волк из-за того, что ты не удосужился подумать, прежде чем действовать? — Петр бы погиб. — Петр — не вождь! — Шейн резко затянул повязку. — Ты — да. Твоя жизнь больше не принадлежит только тебе. Она принадлежит каждому жителю этой деревни, кто зависит от тебя. Ты не имеешь права тратить её на героизм. Кстати, ты вообще когда-нибудь думал о том, чтобы просто атаковать волка или схватить Петра и убежать? Почему ты решил пойти просто в лоб?. Илья опустил голову. — Оу. — Действительно. Оу, — фыркнул Шейн, завязывая повязку на первой ране и возвращаясь к следующей. — Обменивать жизнь на жизнь — глупо. Ты… Ты достаточно силен, чтобы спасти обоих. Тебе повезло, что это была всего лишь рука. И так уже достаточно плохо, но если бы рана была где-нибудь еще, ты бы… Илья слушал, как Шейн отчитывал его в течение следующих тридцати минут. То же самое делала и половина деревни, которая к тому моменту уже услышала эту историю. Судя по выражению лиц его людей и Скотта, все они соглашались с травником, а не с ним. Илья должен был разозлиться. Должен был зарычать. Но одна мысль успокоила его так, как не успокаивала уже несколько дней… Шейн беспокоился о нём. Шейну было не всё равно, жив он или мёртв. Это осознание согрело его грудь, заполнив образовавшуюся там пустоту, наполненную тревогой и беспокойством. — Ты прав, — тихо сказал Илья. — Я виноват. Перед тобой. Перед деревней. Перед всеми. Я хотел постараться быть хорошим вождем, и… Очевидно, я пока не знаю, что это значит. Шейн замер на полуслове. Уставился на него, не веря своим глазам. — Я поступил опрометчиво. Я не думал. Мне следовало быть осторожнее. Если бы я включил мозги и не отвлекался на что-то другое… я бы принял лучшее решение, — продолжил Илья и встретил взгляд Шейна. — Ты прав, что злишься. Шейн открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Ты просто согласишься со мной? — Да. — Ты не будешь спорить, что это было необходимо? Что у тебя не было выбора? — Нет. Шейн долго пристально смотрел на него, сбито пошевелив ушами вперед. Затем его выражение лица снова стало суровым. — Ну что ж. Хорошо. Потому что это было глупо, ты, тупой медведь. Если бы рана загноилась или если бы волк укусил чуть сильнее, то ты бы…, — он прервался. — Я знаю. — Ты мог бы лишиться руки. — Я знаю. — Ты мог бы умереть. — Я знаю, Шейн. Руки Шейна замерли на повязке. Он опустил взгляд, тяжело дыша, уши снова прижались к голове. — Не делай так больше. — Постараюсь. — Этого недостаточно. Пообещай мне. Хватит бросаться под ноги монстрам, как будто ты расходный материал, — голос Шейна стал тише. — Ты не расходный материал. Даже если ты и глупый. Что-то в груди Ильи словно треснуло. Он поднял здоровую руку, осторожно взял Шейна за запястье — совсем не так, как несколько дней назад, просто прикосновение, просто касание. — Я обещаю быть осторожнее. Обещаю думать головой. Шейн посмотрел на их соединенные руки, потом на лицо Ильи. Его запах изменился: часть резкого гнева сменилась чем-то более мягким, более сложным. Под пальцами Ильи пульс ускорился. — Хорошо, — грубо сказал Шейн. Он отдернул руку и закончил накладывать повязку. — Тебе нужно отдохнуть как минимум 24 часа. Я дам тебе обезболивающее на ночь. Никаких превращений как минимум три дня. Никаких тяжестей в течение недели. Завтра утром я загляну к тебе. — Хорошо. Шейн коротко кивнул и повернулся, чтобы помыть инструменты. Илья медленно встал, пробуя рукой. Боль улеглась, превратившись в глубокую, терпимую ноющую боль. Шейн поработал отлично — точно и тщательно: бинты были намотаны с идеальным натяжением, а повязка гарантировала, что ему не придется сильно двигать рукой. — Спасибо, — сказал Илья. Шейн не обернулся. — Это моя работа. — Все равно. Спасибо. Шейн подергал ушами. Он издал небольшой звук, который можно было принять за подтверждение, и продолжил чистить свои инструменты. Илья направился к двери, но затем замер. Он громко сглотнул. — Плащ, который тебе дал Михаил. Он тебе идет. Руки Шейна замерли. — В нём тепло. В этих краях холоднее, чем я думал. — Да, это так, — Илья открыл дверь, и в комнату хлынул холодный воздух. — Он хороший человек. Уравновешенный. Надежный. — Я знаю, какой он. — Просто… подумал, что тебе стоит это знать. Илья вышел на улицу, не успев сказать чего-нибудь еще глупого, оставив Шейна стоять в теплой хижине, окруженного запахом трав, крови и смятения. Путь обратно в свои покои показался ему длиннее, чем обычно. Рука пульсировала в такт с сердцебиением. Скотт встретил его на полпути, бросил взгляд на его забинтованную руку и выражение лица и мудро промолчал. Илья добрался до своей кровати, пока усталость не настигла его по-настоящему. Приняв обезболивающее, он лег, сбросив с себя почти всю одежду, оставив только нижнее белье, и уставился в потолок, думая о ловких руках, острых словах и о том, как дрогнул голос Шейна, когда тот сказал: «Ты не расходный материал». Его медведь тихо устроился у него на груди, наконец успокоившись, наконец удовлетворившись. Илья закрыл глаза и позволил себе отдохнуть.

─ · ─ ·✶· ─ · ─

Шейн пристально смотрел на дверь комнаты Ильи, пока рассветный свет полз по площади. Еще до восхода солнца в тот день он привел себя в порядок, надел свою лучшую одежду и собрал полевой набор, чтобы перевязать раны вождя. Все это было стандартной процедурой. Хотя… Легкое прикосновение цитрусовых трав к шее, чтобы освежить запах, и надетое им самое лучшее ожерелье — золотая цепочка с нежным кулоном, подаренная ему матерью, — не входили в его повседневный наряд. Как и его лучшее нижнее белье — такое, с кружевом, не оставляющее никаких иллюзий относительно того, что скрывалось под ним. Шейн покраснел. Он нарядился для Альфы. Хотел хорошо выглядеть и быть презентабельным. Его ноги принесли его сюда раньше, чем было действительно необходимо для перевязки. Теперь он стоял, застыв, с поднятой рукой, готовый постучать, а его дыхание образовывало облачка в холодном воздухе. Хижина целителя находилась позади него, а его собственные покои — тёплые и безопасные — всего в нескольких шагах. Он мог вернуться. Он мог смыть травы, подождать ещё несколько часов или заняться чем-нибудь другим. Вместо этого он постучал. Внутри кто-то шевелился. Раздались тяжелые шаги. Дверь открылась. В дверном проеме стоял Илья с обнаженной грудью, на нем было только свободное хлопковое нижнее белье — достаточно, чтобы разглядеть очертания его внушительного мужского достоинства и ещё более внушительных шаров за ним; волосы, растрепанные от сна, спадали ему на лоб. Его забинтованная рука висела вдоль тела, всё ещё находясь в повязке; белые бинты резко контрастировали с загорелой кожей. Его глаза слегка расширились. — Шейн. — Я пришел проверить рану, — Шейн говорил ровным голосом. Профессионально. — Прошло двенадцать часов. Укусы Страшного Волка требуют тщательного наблюдения. Илья отступил на шаг. — Заходи. Комната была скудно обставлена, но чистая. У одной стены стояла кровать, на столе лежали бумаги, в камине тлели угли. Шейн пытался с помощью клинической оценки проанализировать Илью, но вместо этого его тело уловило тепло, насыщенный запах Ильи, пронизывающий всё вокруг, и ту интимность, которую давало приглашение в личное пространство. Личное пространство, где один из них был практически голым. Он отбросил эти мысли и сосредоточился на задаче. — Садись. Илья сел на край кровати. Шейн подтянул единственный стул поближе и начал разматывать повязку. Ткань была чистой — никакого гноя и заражения. Хорошо. Сами раны выглядели лучше, чем ожидалось. Все еще красные и опухшие, но края уже начали срастаться. Никакого повышенного тепла, кроме нормального воспаления. Заживление у Ильи шло ускоренно — вероятно, его природа Альфы и сильная родовая линия способствовали этому. Сильная кровь. Сильный человек. Сильный… во всем. Шейн промыл каждую рану свежим раствором. Он делал это тысячу раз. Тот факт, что под его руками была кожа Ильи, что пульс Ильи учащался, когда пальцы Шейна прижимались близко, что дыхание Ильи слегка замирало — ничто из этого не имело значения. За исключением того, что имело. — Заживает хорошо, — сказал Шейн. — Инфекции нет. Тебе повезло. — У меня был хороший целитель. Шейн взял чистые бинты и начал заново перевязывать рану. Илья сидел совершенно неподвижно, наблюдая за его работой. Слишком неподвижно. Слишком тихо. — Что такое? — спросил Шейн. Илья сжал челюсти. — Ничего. — Ты ужасно врешь, — Шейн плотно натянул бинт и завязал его. — Расскажи мне. Наступила тишина. Шейн ждал, положив пальцы на предплечье Ильи и чувствуя тепло кожи сквозь тонкую ткань. — Михаил Брансен, — наконец сказал Илья. Его голос звучал безэмоционально. — Меня… раздражает, что он ухаживает за тобой. Вот почему я вчера был таким… рассеянным. Руки Шейна замерли. — Оу. — Я не должен позволять чувствам брать верх над моим лидерством. Ты прав. Иногда я слишком эмоционален. Мне нужно над этим работать, — Илья сглотнул. — И это значит, что я должен смириться с тем, что ты заинтересован в… — Он не ухаживает за мной, — выпалил Шейн, не задумываясь. Страх пронзил его тело. В глубине души он не хотел, чтобы Илья думал, будто он недоступен. Он практически дрожал, повторяя слова ещё раз для пущей убедительности. Илья резко поднял на него взгляд. — Плащ… — Это была плата. За помощь его семье, — Шейн отдернул руки, внезапно почувствовав потребность в дистанции. — На следующий день он попросил разрешения ухаживать за мной. Пригласил меня в свою постель. Я отказался. Мы не подходим друг другу. Совсем. На лице Ильи мелькнула надежда, но она быстро погасла. — Ты ему отказал? — Я в первую очередь целитель и травник. А уже потом — Омега, — Шейн встал и точными движениями складывал припасы обратно в свою аптечку. — Брансен хотел партнера, который бы заботился о трёх детях его покойного партнёра и родил бы ещё, по крайней мере, троих. Это не я. Я так ему и сказал. Он это принял. Он был… уважительным. — Но ты оставил себе плащ. — Я пытался его вернуть. Он настаивал, что это плата, если это не может быть подарком для сватовства. Я оставил его только потому, что у меня не было ничего теплее для этих земель. Я быстро замерзаю, так что он был мне нужен, — Шейн застегнул сумку. — Он хороший человек. Любой был бы счастлив иметь его рядом, несмотря на то, какой он неуклюжий. — Но он не тот, кого ты хочешь. — Нет. Это слово повисло между ними. Илья явно, заметно облегченно вздохнул. — Я всё равно не останусь здесь навсегда, — сказал Шейн. Отвлекаясь. Защищаясь. Не желая снова пострадать. Он не мог снова так поступить, снова понадеяться. — Деревня в конце концов устанет от меня. От моего характера. От моей прямолинейности. Я сложный человек. Я кричу на их вождя и называю их дураками. — Деревне стало лучше благодаря тебе. У Шейна неожиданно сдавило горло. — Ты слишком добр. — Я честен, — Илья встал и подошёл ближе, не навязываясь, просто находясь рядом. — Когда ты уедешь, нам станет хуже. Мы будем очень по тебе скучать. Я, я буду по тебе скучать. По всему тебе. Эти слова выбили из него дух, словно удар. У Шейна по краям поля зрения всё стало расплываться. Вспомнилось внезапно и отчётливо: другая деревня, два года назад. Другой Альфа. Другие обстоятельства. Тот же конец. — Ты непослушный. Неуважительный. Ты всё подвергаешь сомнению. — Я ставлю под сомнение опасные методы. Это не одно и то же. — Ну а для меня — одно и то же. Кнут трижды обрушился на его спину, прежде чем Шейн успел понять, что с ним происходит. — Подчинись или уходи. Выбор за тобой. Шейн плюнул Альфе в лицо, прежде чем его вышвырнули. Прозвучал ещё один удар кнутом. Его исследования, хранившиеся в палатке, которую он разбил за пределами деревни, сгорели. Его припасы украли. Кровь пропитывала его рубашку, когда он спотыкаясь шёл по дороге, не имея ничего, кроме того, что мог унести, а Хейден отрубал руку одному из преследователей, чтобы дать им время сбежать. Четыре ярких шрама на спине — вот какая награда досталась ему за то, что он открыл своё сердце, пытался заботиться о других, хотел любить и быть любимым в ответ. Немногие в этом мире уважали холодную, жестокую честность. Они хотели тёплой, утешительной лжи. Таких обманчивых слов, которые на самом деле никогда не согревали, но создавали иллюзию тепла. Таких, с которыми можно было умереть от холода, но умереть с улыбкой на лице. В тот день он поклялся, что никогда не позволит другому Альфе унизить себя. Ни после Капитолия, ни после той деревни. Он никогда не позволял себе надеяться на признание. Надежда была опасна. Надежда приводила к боли. Но сейчас Илья стоял перед ним с добрыми глазами и открытым выражением лица, с забинтованной рукой и растрепанными волосами, и в его взгляде не было осуждения. Только честность. Только правда. — Я тебе надоем, — сказал Шейн. Его голос прозвучал хрипло. — Я всем надоедаю. — Ты не можешь мне надоесть. Никогда. Рука Ильи притянула руку Шейна ближе. Он нежно поцеловал Шейну суставы пальцев. У Шейна перехватило дыхание. — Наши люди верят в резкую и холодную правду, — тихо продолжил Илья. — Потому что именно это позволяет выжить зимой. Именно это мы ценим. У нас не лгут ради того, чтобы другим было комфортно. У нас говорят то, что нужно услышать, а не то, что мы хотели бы услышать. Это сила. Настоящая сила. Шейн уставился на него. На этого молодого Вождя, который разбил кресло его отца, за считанные дни провел реформы и без колебаний бросился под лапы Ужасного Волка. Который, глядя на острые грани характера Шейна, увидел в нём то, что стоило сохранить. Илья чувствовал то же самое, что и Шейн. Их инстинкты, их запахи… Они были совместимы. Более чем совместимы. — Мне пора, — вымолвил Шейн. Его сумка казалась тяжёлой в его руках. — Тебе нужно отдохнуть. — Подожди. Илья подошёл к сундуку у кровати и приподнял крышку. Он достал ткань — толстую шерстяную, тёмно-коричневую, подбитую медвежьей шкурой и расшитую у воротника золотыми нитями. Плащ семьи Розановых. Шейн узнал его по похоронам. Илья встряхнул его и повернулся. — Примешь это? — его голос звучал ровно, но щеки покраснели. — В качестве подарка от меня. В знак ухаживания. Чтобы тебе больше никогда не приходилось носить пальто Брансена. Чтобы ты мог бросить его в этот проклятый огонь и больше никогда не пахнуть им. Сердце Шейна забилось. — Илья… — Даже если это всего на год. Даже если ты уедешь от нас. Даже если ты уедешь от меня, — Илья подошел ближе, осторожно держа пальто в своей здоровой руке. — Я хочу выразить свои чувства. Я хочу, чтобы ты дал мне шанс. Чтобы ты подумал о нас, как о возможности. Пожалуйста. Плащ висел между ними, наполненный глубоким смыслом. Семейная реликвия. Праздничная одежда вождя. Заявление, видимое всей деревне. Шейн должен был отказаться и защитить себя. Должен был помнить, что надежда опасна, а принятие подарков ухаживания рождает ожидания, которые он не сможет оправдать. Что никто не любит его вечно. Только до тех пор, пока он не перестанет быть полезным. Но запах Ильи обволакивал его. Шейн обнаружил, что протягивает руку. Обнаружил, что прикасается к мягкой меховой подкладке, ощущает вес шерсти и в глубине души понимает, что всё это значит. Илья осторожно двинулся, накинув пальто на плечи Шейна. Оно было слишком велико, поглощая его фигуру, но каким-то образом идеально подходило. Шейн прижал его к себе и глубоко вдохнул. Тепло. Теплее, чем Брансен когда-либо мог бы надеяться. Холод исчез в мгновение ока. Затем запах обрушился на него, словно разгорающийся огонь — Илья, сосредоточенный, Илья повсюду, заявляющий о себе в аромате Шейна. Жар расцвел в его груди, распространяясь наружу, растапливая что-то замерзшее, о существовании чего он и не подозревал. — Я не могу ничего обещать, — сказал Шейн. Его руки сжались в кулаки, вцепившись в ткань. — Я не знаю, чего я хочу. Я не знаю, смогу ли я стать тем, кто тебе нужен. — Я не прошу обещаний, — Илья поднял руку, задержав её у плеча Шейна, но не касаясь его. Оставляя ему пространство. Оставляя ему выбор. — Просто внимание. Время. Шанс. Пожалуйста. Шейн встретил его взгляд. Увидел в нём надежду — осторожно скрываемую, но присутствующую. Увидел уважение, желание и нечто более глубокое, от чего у него перехватило дыхание. — Ты мне небезразличен, — тихо признался Шейн. Эти слова словно вырвались из самой глубины души. — Как Альфа. Как лидер. Как мужественный, привлекательный мужчина. Ты ворчлив, эмоционален и действуешь, не подумав, но ты уважаешь меня. Мою работу и мои знания. Ты слушаешь, даже когда не хочешь слушать. Это… редкость. Выражение лица Ильи смягчилось. — Ты делаешь меня лучше. Ты делаешь деревню лучше. Это… — его голос понизился. — Это — всё. Шейн должен был сказать что-то ещё. Должен был установить границы, определить ожидания или как-то защитить себя, но плащ тяжело лежал на его плечах, а запах Ильи наполнял его лёгкие, и хоть раз, всего один раз, Шейн позволил себе чего-то хотеть, не анализируя это до бесконечности. — Мне пора, — сказал он. — Тебе нужен отдых. Вечером я ещё раз осмотрю рану. — Буду с нетерпением ждать. Шейн собрал свою аптечку и направился к двери. Плащ раскачивался вокруг его ног — он было слишком длинным и слегка волочился по земле. Ему придётся подколоть его или… Нет. Он будет носить его именно таким, каким оно есть. Пусть все видят. Пусть знают, что вождь ясно дал понять, что он им интересуется. Эта мысль должна была бы его пугать. Вместо этого она ярко и яростно горела в его груди. Он остановился у двери, положив руку на косяк. — Спасибо. За плащ. — Спасибо, что принял его. Шейн вышел в рассветное утро. Холодный воздух ударил ему в лицо, но пальто согревало остальную часть тела, укутывая его мехом, шерстью и успокаивающим запахом Ильи. Он шел по площади медленно, нарочито, позволяя всем, кто не спал, увидеть его. Несколько ранних пташек прервали свою работу. Уставились на него. Шейн проигнорировал их и продолжил идти. Впереди появилась хижина целителя. Его жилище. Его пространство. Там он сможет снять плащ, повесить его в надежном месте и надевать только наедине с собой, если захочет. Но он не хотел этого. Шейн распахнул дверь и подошел к камину, разжигая огонь. Пальто оставалось на нем. Он работал, не снимая его, приспосабливаясь к его весу, привыкая к тому, как оно сидит. Скоро его собственный запах впитается в него, смешавшись с запахом Ильи, создав нечто новое. Хейден вышел из своей спальной ниши с растрепанными волосами и замер на месте. Он вздохнул, потерев переносицу. — Это… — Да. — Вождя. — Да. Хейден уставился на него. Шейн проигнорировал его и продолжил разжигать огонь. — Ну, — наконец сказал Хейден, — это неожиданно. — Правда? — Вообще-то, нет. Не совсем. — Хейден подошёл к столу, почесав подбородок. — Вы двое кружили друг вокруг друга с самого вашего приезда. Это был лишь вопрос времени, когда один из вас сделает первый шаг. Удивительно, что Розанов не взял тебя прямо на городской площади, пока у тебя на лице сияла широкая улыбка. Шейн обернулся, все еще держа в руке кочергу. При слове «взял» он покраснел. — Мы не кружим друг вокруг друга. — Ага, а я вытащил меч из камня и стал законным королем этой земли. — Улыбка Хейдена была невыносимой. — На тебе плащ вождя, Шейн. К полудню об этом узнает вся деревня. — Хорошо. Слово вырвалось, прежде чем Шейн успел его остановить. Брови Хейдена взлетели вверх. — Хорошо? Шейн опустил кочергу и плотнее застегнул плащ. Запах Ильи снова поднялся к нему, теплый и успокаивающий. — Если у деревни с этим проблемы, пусть скажут об этом прямо. Тогда это поможет мне принять решение. Я собираю информацию. — А если Илья в конце концов решит, что ты слишком сложный человек? В душе мелькнул старый страх. Вполне справедливый вопрос. Тот, который он постоянно задавал себе сам. Шейн отбросил эту мысль, по крайней мере на время. — Тогда я хотя бы буду знать, что попытался. Хейден долго пристально смотрел на него, и его выражение лица смягчилось. — Он тебе нравится. — Он мне небезразличен. — Шейн. — Ладно. Да. Он мне нравится, — Шейн снова повернулся к костру. — Он другой. Лучше. Он видит во мне нечто большее, чем просто Омегу. Нечто большее, чем просто целителя. Он видит меня. Мне позволено быть собой. — Это же всё, чего ты всегда хотел. — Да. Наступила тишина. Огонь потрескивал. Снаружи деревня оживала: раздавались голоса, открывались двери — повседневный ритм выживания начинался заново. — Надеюсь, он даст тебе это. — Я тоже.