Зимнее убежище // Winter's Haven

Зима с каждым днём подкрадывалась всё ближе. Утро наступало всё позже, и через покрытые инеем окна пробивался тусклый свет. Вечер наступал всё раньше, погружая деревню в темноту уже к середине дня. Воздух постепенно становился пронизывающим, когда солнце каждый день уходило за горизонт, предвещая грядущий сильный холод. Возможно, более суровый, чем любой, с которым им когда-либо приходилось сталкиваться. Илья чувствовал в груди тревогу по поводу этой зимы. Однако с каждым новым днём его мысли блуждали в другом направлении. Это была тревога другого рода, не имевшая ничего общего ни с погодой, ни с деревней. Его мать, Ирина, уже более двух месяцев не вставала с постели. Её лицо стало впалым, глаза — пустыми и безжизненными, и он мог разглядеть очертания ребер под её ночной рубашкой. Илья перепробовал всё. Он лично приносил ей еду и заставлял съедать хотя бы один кусочек каждый день, сидел у её постели и рассказывал о деревне, об улучшении урожая, о новых методах вяления. Она слушала, устремив взгляд вдаль, и кивала в нужные моменты, но его слова так и не доходили до неё. По-настоящему. Ирина Розанова на протяжении сорока лет была сердцем целительства в Винтерхейвене. Её руки привели на свет половину детёнышей, которые сейчас бегают по площади. Она лечила раны, вправляла кости, смешивала лекарства, которые поддерживали жизнь деревни в те зимы, которые должны были убить их. Теперь она лежала под тяжёлыми меховыми одеялами, уставившись в никуда, почти не принимая пищи. По всем признакам — живой труп. Целители из Кроссроудс утверждали, что это всего лишь горе, которое со временем пройдет. Такое горе, которое пожирает тебя изнутри, оставляя тело нетронутым, но опустошая всё, что имеет значение. Смерть Григория не сломила её — она ухаживала за ним в последние часы его жизни твёрдой рукой. А вот смерть Андрея, её младшего сына, того, кого она любила больше всего, — вот что стало настоящим ударом. Она не смогла спасти ни одного из них. Две смерти на её столе в течение часа, после почти целого дня применения всех известных ей методов. Она дошла даже до того, что заливала им в горло свои самые сильные лечебные чаи, пытаясь стимулировать исцеление. Оба ушли из жизни во сне. Мирно. Как будто они погрузились в сны и отправились на поиски Загробного мира. Что, как полагал Илья, было милосердием. Единственное хорошее, что вышло из усилий Ирины. Все согласились, что Ирина сделала всё, что могла, как Целительница, Мать и Жена. Даже Илья знал, что она не могла сделать ничего больше — он видел, с каким рвением она трудилась, готовя сложные смеси. И всё же чувство вины всё равно проникло в её душу и обосновалось там. Илья постучал в её дверь и, не дожидаясь ответа, вошёл. В комнате пахло затхлым воздухом и нестиранным постельным бельём, несмотря на все его усилия поддерживать здесь свежесть. На тумбочке у кровати горела одинокая свеча, почти догоревшая до самого конца, с крошечным остатком воска, отбрасывающая слабые тени. Ирина лежала, прислонившись к подушкам; её светлые волосы, почти полностью поседевшие, рассыпались по ткани, словно иней на траве. Когда-то она была красивой и здоровой. И, как считал Илья, до сих пор была такой, словно древние деревья: прекрасные, сильные и непоколебимые. Теперь же она выглядела хрупкой. Сломленной. — Мама, — Илья подошёл к её кровати и сел в кресло, в котором проводил слишком много вечеров. — Я принёс суп. Кип только что приготовил. — Я не голодна, — прозвучал её слабый голос, срывающийся на словах. — Тебе нужно поесть. — Позже. — Ты так же говорила вчера. — Мне плохо. Она отвернулась лицом к стене, без слов отмахнувшись от него. Илья поставил миску и заставил себя вздохнуть. Злиться было бесполезно — этому его научил Шейн. Скорбь — это не то, на что можно рычать или запугать до покорности. — Улучшения в урожае дают результат, — сказал он, пытаясь подойти к делу по-другому. — Овощи перенесли с северной стены. Пока гнили нет. Яблоки, промытые кислотой, сохраняются лучше, чем кто-либо ожидал. Скотт говорит, что процесс вяления идет с опережением графика. У нас… столько мяса. Не могу представить, чтобы в этом сезоне кто-то остался голодным. Здоровые, упитанные детёныши. Мечта всех матерей, не так ли? Ирина промолчала. — Новый целитель, Шейн, — именно он предложил почти всё это. Он бы тебе понравился. Умный. Точный. Не тратит слов зря. Делает своё дело и говорит каждому, что ему нужно. Прямо как ты. Илья сделал паузу. — Он лечит всех, кто к нему приходит. Очередь у его хижины порой тянется целый день. Люди ему доверяют. И это хорошо. Нам сейчас нужно доверие. По-прежнему никакой реакции. — Ему не помешало бы твое руководство, — попробовал Илья. — Некоторые старые рецепты, те, что ты использовала… он их не знает. Думаю, он с удовольствием бы научился — Шейн обожает знания. Знания нашей деревни. Если бы ты могла уделить всего один день и… — Я не могу, — слова вырвались как рыдание, но без той силы, которая нужна, чтобы действительно плакать. Она закрыла глаза. — Я больше никому не могу помочь. Не после того, что я наделала. Я… Я просто… я просто хочу отдохнуть. Пожалуйста, сынок, оставь меня. Не трать на меня больше своего времени. Я не стою этого. Это признание поразило его в самое сердце. Илья знал, какое огромное горе и чувство вины, вероятно, лежали на её плечах — он уже давно видел это на её лице, — но услышать это вслух сделало всё настолько реальным, что он не мог от этого отмахнуться. — Ты их не подвела, — он наклонился вперёд, положив локти на колени. — Папа был старым! Андрей был слишком опрометчивым, а папа — слишком жестоким, нанеся ему рану. Ты сделала всё, что могла. Всё. — Нет… Нет, я не сделала. — Никогда не бывает так, когда кто-то умирает. Но это не значит, что ты виновата. Ирина открыла глаза и впервые за несколько недель по-настоящему посмотрела на него. Карие глаза, такие же, как у него, но потускневшие до состояния чуть ли не тёмных шаров. — Тебе пора уходить, — тихо сказала она. — Тебе нужно управлять деревней. Не трать время на то, чтобы сидеть с старухой, которая даже из постели встать не может. Эти слова пронзили его. Илья встал, поправил меха вокруг нее, проверил кувшин с водой у кровати. — Я вернусь завтра, — сказал он. — Тебе не нужно. — Я знаю. Наступила пауза. Долгая. Илья на мгновение подумал, что мать может разрыдаться, но она вместо этого с трудом сглотнула. — Я… я ничего не обещаю, но… Не мог бы ты… принести мне кое-что? Из моей хижины? Из урн? Те, у которых над горлышком черная полоса — помнишь, я в детстве говорила тебе никогда к ним не прикасаться? И ступку с пестиком тоже, если можешь. Илья просиял. — Ты хочешь что-то сделать? Приготовить зелье? Встать с постели? Его надежда была безгранична. — Что-то в этом роде, — Ирина не смотрела Илье в глаза. Илья кивнул. — Конечно. Я сейчас же их принесу. Не знаю, где сейчас твои урны — Шейн всё переставил, — но я попрошу его о помощи. — НЕТ! — закричала Ирина, при этом чуть не выпав из постели, когда потянулась к сыну. — Только не целитель! Только не травник! Просто… Забудь, что я сказала! Илья решительно покачал головой, нежно поглаживая её по плечам. — Нет, мама, он не будет против, уверяю тебя. Это займёт совсем немного времени! Он ушёл, не дав ей возможности продолжить спорить, тихо закрыв за собой дверь. В коридоре было холоднее, чем должно было бы быть, тени давили со всех сторон. Его ноги несли его по деревне, как бы сами по себе, мимо Большого зала, мимо амбаров с переоборудованными внутренними помещениями, мимо коптильни, где Кип работал допоздна, готовя очередную партию вяленого мяса. Он остановился у хижины Шейна. Из окон лился свет. Внутри слышались голоса: ровный тон Шейна и другой голос, отвечающий ему — вероятно, пациент. Вскоре вышла молодая женщина-бета с свежеперевязанной рукой, поблагодарив Шейна через плечо. Она заметила Илью и замерла, широко раскрыв глаза, а затем поспешила мимо, быстро поклонившись. Шейн появился в дверном проеме, вытирая руки о тряпку. На нем было пальто Розанова — он носил его каждый день с тех пор, как Илья подарил его ему, — и от этого зрелища у Ильи тепло защемило в груди. — Вождь, — Шейн окинул его взглядом, оценивая. — Ты ужасно выглядишь. — И тебе доброго дня. — Я говорю честно, а не из вежливости, — Шейн отошел в сторону. — Заходи. Ты впускаешь холодный воздух. Илья вошел, радуясь теплу. Принадлежности Шейна были аккуратно разложены: баночки с этикетками и связки растений. Он попытался разглядеть урны своей матери, но их нигде не было видно. — Твоя рука, — сказал Шейн, указывая на стул рядом со своим рабочим столом. — Давай я посмотрю. — Всё в порядке, ты сам сказал, что беспокоиться не о чем. — Давай я всё равно посмотрю. Илья сел и тяжело вздохнул. Шейн подошел поближе и размотал бинты. Раны зажили на удивление хорошо — теперь их почти не было видно, остались лишь припухлые розовые линии на тех местах, где клыки Дикого Волка пробили кожу насквозь. — Хорошо, — пробормотал Шейн, скорее себе под нос, чем Илье. — Инфекции нет. Заживает чисто. От укусов, скорее всего, останутся шрамы, но мы воспримем их как урок и не более того. Тем не менее он всё же перевязал раны свежими бинтами, обильно намазывая мазь с нежным ароматом — его пальцы двигались ровно и уверенно. Илья наблюдал за его лицом: за тем, как от сосредоточения морщились его брови, за тем, как его хвост замер и прижался к телу, как это бывало, когда он был погружён в работу. — А теперь расскажешь мне, почему ты выглядишь таким озабоченным? — спросил Шейн. — Моя мать, — услышал Илья свой голос, сопровождаемый глубоким вздохом. — Она не ест. Не встает с постели. Я перепробовал всё. Разговаривал с ней, приносил ей еду, рассказывал о деревне. Ничто до неё не доходит. Руки Шейна на мгновение замерли, а затем продолжили перевязку. — Как долго? — Где-то месяц. — С тех пор, как умерли... — Да. Шейн завязал повязку и откинулся на спинку стула, пристально глядя на Илью своими пронзительными глазами. — Что она отвечает, когда ты просишь её сходить в зал? Пообщаться с людьми? — Что ей это неинтересно. Что она устала. Что она… — у Ильи сдавило горло. — Что она больше никому не может помочь. — Мхм, — Шейн встал и подошёл к полкам, просматривая баночки. — Она просила что-нибудь из своих запасов? Какие-нибудь смеси, которые раньше готовила? — Сегодня. Вообще-то, да, — Илья выпрямился. — Она попросила ингредиенты из определённых урн в своей хижине. Я сказал ей, что теперь всё устроено по-другому, что я попрошу их у тебя. Шейн замер. — А что она на это ответила? — Она пыталась меня остановить. Говорила, что это неважно. Но я… — Илья встал. — Я обещал, что достану их. Я могу сказать, какие именно урны. — Конечно, какие именно? Илья описал урны своей матери, уточнив, что речь идет о тех, на которых есть чёрная отметка. Шейн замер, услышав это. Побледнел. Это был один из тех редких моментов, когда он видел целителя в таком смятении. — Ты уверен? Она сказала, чёрные? — Конечно. — Нет. Я не могу отдать их ей. Я был вынужден избавиться от них, — Шейн отвернулся, и его выражение лица изменилось так, что Илья не смог сразу понять, что это было. Печаль, возможно. Или беспокойство. Для человека, который никогда не любил лгать, Шейн казался опасно близок к тому, чтобы солгать. — Я бы хотел сам навестить её. Если ты меня отведешь. Может, я смогу помочь каким-то другим способом. — Сейчас? — Да. Илья пристально посмотрел на него. — Почему? — Потому что я целитель, а твоя мать нездорова, и ты только что описал симптомы, которые я узнаю, — Шейн снял рабочие перчатки. — Отведи меня к ней. Пожалуйста. Она важна для тебя, и я хочу помочь как можно скорее. Путь обратно через деревню прошел в тишине. Шейн шел рядом с ним, плотно закутавшись в пальто, а его дыхание затуманивало холодный воздух. Илья хотел спросить, что именно узнал Шейн, что означают те или иные симптомы, но что-то в выражении лица целителя подсказывало, что лучше подождать. Они подошли к комнате его матери. Илья постучал и вошел. Ирина не сдвинулась с места, прислонившись к подушкам. Её взгляд переместился на Илью, затем на Шейна, и по её лицу промелькнуло какое-то выражение — удивление, возможно, или смущение от того, что незнакомец увидел её в таком виде. — Мама, это Шейн Холландер. Целитель, о котором я тебе рассказывал. Он хотел с тобой познакомиться. Шейн сделал шаг вперед. Он остановился на приличном расстоянии от кровати и склонил голову. — Леди Ирина. Я много слышал о вашей работе. В деревне о вас говорят с большим уважением. Надеюсь, вы не против, что я заглянул. Взгляд Ирины стал острым, почти сердитым. — Вы тот травник. Из Капитолия. — Раньше я был им. Теперь я просто Шейн, — он указал на стул, на котором ранее сидел Илья. — Можно присесть? После короткой паузы она кивнула. Ирина отказывалась встречаться с ним взглядом. Шейн сел и сложил руки на коленях, не протягивая к ней руки и не вторгаясь в её личное пространство. Просто присутствовал. — Ваш сын рассказал мне, что вы в последнее время плохо себя чувствуете. — Я устала. Я старуха. Что ещё тут сказать? — автоматический ответ, произнесённый без эмоций. — Полагаю, что да, — в голосе Шейна не было осуждения. — Горе изматывает. Как и чувство вины, заслуженное оно или нет. Глаза Ирины слегка расширились. Илья закрыл за ними дверь и, на всякий случай, запер её на замок. На этот раз он промолчал. Шейн продолжил, как будто ничего не заметил. — Я хотел спросить вас о медицине. Если, конечно, вы готовы удовлетворить любопытство постороннего человека. — Я… я больше не практикую. — Я не прошу вас практиковать. Просто поговорить, — Шейн бросил взгляд на Илью. — Ваш сын упомянул, что вы запрашивали ингредиенты из определённых урн. Старая система классификации. Мне интересно, что вы собирались приготовить. Ирина отвернулась. — Это неважно. — Пойдите мне навстречу. Наступила долгая тишина. — Зимний успокаивающий чай. Такой, какой я раньше готовила для пожилых людей, страдающих от старости и болей. Помогает при болях в суставах и сном в сильные морозы, — тихо ответила она. Илья не понимал, почему мать, казалось, говорила с таким смущением или даже стыдом. — А, — Шейн слегка наклонился вперёд. — Я пытался воссоздать что-то похожее. Корень валерианы и кора ивы в качестве основы, да? Хотя я уверен, что вы используете ещё что-то. Что-то местное. Я пока не определил, что именно. Невольно Ирина снова повернулась к нему. — Экстракт тёмного мха. Только старого мха, вылежавшегося не менее года. Я выжимаю его в густое масло. — Старый тёмный мох, — повторил Шейн, словно заучивая это наизусть. — Это имеет смысл. Смесь будет действовать как мягкое противовоспалительное средство, дополняя действие ивовой коры. Он сделал паузу. — В каких пропорциях вы его использовали? Я пробовал разные варианты, но получал нестабильные результаты. — Три части валерианы, две части ивы, одна часть экстракта мха. Настаивать в кипяченой горячей воде, но не кипящей. Слишком высокая температура разрушает активные вещества. — Кипяченной, а затем слегка остуженной перед настаиванием. — Да. — …и мы никогда не допускаем, чтобы корень валерианы смешивался с местными грибами. Красный кордицепс, который усиливает сон? Я нашел его среди ваших урн. Ирина замерла. Она прикусила губу. Илья чуть не подошёл, чтобы утешить её, но она подняла руку. — Только… Только в самых крайних случаях. — В самых крайних? Когда исчерпаны все другие методы лечения? — спросил Шейн. — Д… Да… Илья скрестил руки на груди. Он не был уверен, о чём, чёрт возьми, говорили ни его мать, ни его Омега. Он никогда не был сторонником лекарств или двусмысленных высказываний, но, судя по их серьёзным выражениям лиц… Они говорили о чём-то большем, чем просто перечисление ингредиентов. — Так что вы можете себе представить, почему я сжег их, как только прибыл. Эти споры весьма сильны и весьма опасны в чужих руках. Прошу, простите меня, леди Ирина. Мне стыдно признаться, что я уничтожил кое-что из вашего имущества из излишней осторожности, в основном ради безопасности моего глупого напарника Хейдена, и я готов принять любое наказание, которое вы сочтете необходимым. Илья нахмурился и снова повернулся к матери. Ирина покачала головой. В уголках её глаз скопились слёзы. — Никакого наказания не будет. Ты поступил так, как и положено настоящему Целителю. Такому, которому такие вещи не нужны. Я не всегда была… настоящим Целителем. Иногда по воле и приказу моего мужа, а иногда из-за моих собственных порочных решений. — Я полностью понимаю, — сказал Шейн, кивая. — Представляю, что быть женой и Омегой гордого вождя и безрассудного сына может быть… Непросто. — Очень непросто. Опять эти двусмысленности. Илья покачал головой. Он доверял Шейну в том, что тот делает лучше всего, и знал, что его мать всегда знает лучше. Помогло и то, что Ирина так много говорила впервые со времени смерти его отца. По крайней мере, это уже прогресс. Шейн задумчиво кивнул. — А пожилые люди хорошо реагировали на чай? На тот самый, о котором мы говорили. — Всегда. Лучше, чем что-либо другое, что я пробовала за все эти годы. Я назвала его «Чай Ильи». Он всегда помогал моему малышу заснуть, когда у него поднималась температура. Снимал боль, помогал уснуть и приводил его в норму, — в голосе Ирины что-то изменилось: в нем проскальзывала нотка тепла, а на лице появилась теплая улыбка. — Особенно его любит старушка Марта. Каждую осень она приходила ко мне и просила запастись на зиму. Говорила, что это единственное, что позволяло ей спать всю ночь напролёт, когда у неё болели кости. — Она до сих пор так делает. Приходит ко мне и просит «чай, который раньше заваривала Ирина», — выражение лица Шейна смягчилось. — Я сказал ей, что попробую разобраться, но я не ты. У меня нет сорока лет деревенских знаний и опыта. Ирина посмотрела на него, наконец встретив его взгляд. — Ты прекрасно обходился без этого. Илья говорит, что люди тебе доверяют. — Они доверяют мне, потому что я компетентен и всегда готов помочь. А тебе доверяли, потому что ты была одной из них, — Шейн не отрывал от неё взгляда. — Здесь есть разница. Такая, которую я не смогу воспроизвести, сколько бы ни совершенствовал свои навыки. Это признание повисло между ними. Ирина сглотнула, в глазах блеснули слезы. — Я подвела их, — прошептала она. — Григория. Андрея. Я не смогла… Я… Я должна была… Сделать что-то. Ради деревни, ради… Они не хотели слушать, а я знала, что мы… — Нет, не говори об этом, — тихо согласился Шейн, взяв её за руки и призывая к тишине. — Ты не смогла бы их спасти. Я бы тоже не смог, будь я там. Ни один целитель в этом королевстве не смог бы. Он наклонился вперёд, положив локти на колени. — Некоторые ранения не поддаются исцелению. Некоторые смерти случаются, что бы мы ни делали. Это не провал. Это ограничение. Даже для Зверолюдов и даже для самых блестящих умов. И, говоря прямо, как тот, кто был свидетелем происходящего в этой деревне и испытал на себе ту «устрашающую» сущность, которая сопутствует статусу Омеги… Иногда лучший способ исцеления — это отрезать то, что гниет, и оставить то, что здорово. Чтобы тело могло выжить… Даже если оно… дорого нам. Ты понимаешь, о чём я? Слёзы текли по щекам Ирины. Илья инстинктивно потянулся к ней, но Шейн незаметно поднял руку, останавливая его. Она рыдала, глубоко, выпуская крики и рыдания, которые сдерживала уже слишком долго. Только когда её рыдания стихли, Шейн позволил Илье подойти ближе. Илья и Ирина обнялись, и всё, что он слышал от матери, было «Прости…», повторяемое снова и снова. Илья крепко прижал мать к себе, позволив ей выплакаться на его плече, как он хотел уже несколько месяцев. Когда она наконец приподнялась, вытирая слёзы платком, который ей подал Шейн, она прочистила горло. В мгновение ока её царственная красота, казалось, медленно и мягко вернулась. Хотя бы чуть-чуть. — Илья рассказал мне, что ты ухаживаешь за ним, — внезапно сказала Ирина, и в её голосе слышалась дрожь. — Что ты принял его плащ. Шейн моргнул, явно не ожидая смены темы. — Я… да. Принял. — Почему? — Потому что он интересный. Страстный. Он видит во мне нечто большее, чем просто мою должность. Прислушивается ко мне, — уши Шейн дернулись. — А ещё потому, что он упрямый и безрассудный и ему нужен кто-то, кто готов сказать ему, когда он ведёт себя как идиот. Что бывает часто, но… Илья — хороший лидер. Мудрый. Несмотря ни на что, у Ирины дернулся уголок рта. Почти улыбка. — Он хороший парень, — сказала она. — Иногда слишком сердечный. Как я. Не хватает холодности Григория. Андрей, он… Он тоже был таким холодным и отстранённым. Глупым. Всегда… Всегда пил и… предавался блуду. — Думаю, у Ильи как раз столько душевности, сколько сейчас нужно Винтерхейвену, — Шейн бросил взгляд на Илью, а затем снова на Ирину. — Лидер, который глубоко чувствует и признает ошибки. Который прислушивается к советам, даже если это задевает его гордость. Это редкость, это ценно. Ирина пристально посмотрела на него. — Ты не такой, каким я тебя себе представляла, целитель. — Таких мало. — Я имела в виду, что большинство омег из Капитолия… — она замолчала, подбирая слова. — Более мягкие. Более заботящиеся о приличиях. Реже называющие альфу идиотом прямо в лицо. — Да. — Я не такой, как большинство Омег, — сказал Шейн без гордости и стыда, просто констатируя факт. Улыбка Ирины стала шире — хрупкая, но настоящая. — Нет. Ты не такой, — она посмотрела на Илью, а потом снова на Шейна. — Ты бы… ты был бы не против заглянуть ко мне ещё раз? Поговорить о медицине? Я ещё не готова практиковать, но поговорить, может быть, стоило бы… — Для меня это будет честью. Уверен, нам есть о чем поговорить, — закончил за неё Шейн. — Есть десятки препаратов, которые я пытаюсь создать с нуля. Твои советы избавят меня от многих проб и ошибок. — Не знаю, смогу ли я сильно помочь. Думаю, твой ум и зрение не хуже, а может, даже лучше, чем у меня за столько лет. — Ты только что решила загадку, над которой я работал три недели. Думаю, ты можешь помочь больше, чем сама себе представляешь. Ирина вытерла глаза, руки у неё дрожали. — Значит, завтра. Если ты не слишком занят. — Я найду время. Илья наблюдал за этим разговором: холодный страх в его груди наконец сменился теплом. Мать выпрямилась, прислонившись к подушкам, а в её глазах читался такой ясный блеск, какого не было уже несколько недель. Шейн держался на осторожной дистанции, не давя, просто находясь рядом. С уважением. — Мама, — тихо сказал Илья. — Хочешь, я принесу ужин сюда? Или может, ты согласишься спуститься в зал? Хотя бы ненадолго? Ирина замялась. — Я… я не знаю, готова ли я к такому количеству людей. — А если будем только мы? — предложил Шейн. — Илья, ты, я. И Хейден, если ты не против людей. Тихо. Она обдумала это, перебирая пальцами мех. — Это, наверное, было бы приемлемо. Хотя… Может, дайте мне немного времени. Я пока не готова ко всему этому. К тому же, вам двоим пока следует ужинать вдвоём. Вам нужно… сблизиться. Илья почувствовал облегчение. — Я организую что-нибудь для всех нас позже. На следующей неделе? — На следующей неделе. Это даст мне достаточно времени, чтобы снова подготовиться к общению с людьми, — согласилась Ирина. Шейн встал и снова склонил голову. — Спасибо, что терпеливо отвечали на мои вопросы, леди Ирина. Я с нетерпением жду возможности учиться у вас. — Шейн, — она схватила его за рукав, когда он повернулся. — Спасибо. За понимание. — Не за что меня благодарить. Я просто целитель, делающий свою работу, — он замолчал. — Хотя, если вы уже выражаете благодарность, я не отказался бы от того рецепта чая в письменном виде. У меня ужасный почерк, и я не хотел бы ошибиться с пропорциями. Еще одна небольшая улыбка. — Я могу сделать это перед сном. Илья и Шейн ушли вместе, и Илья тихо закрыл за ними дверь. Теперь во всём доме стало теплее. Может быть, даже теплее, чем в детстве. Он проводил Шейна через деревню, и ни один из них не произнёс ни слова, пока они не дошли до хижины целителя. — То, о чём ты её спросил, — сказал Илья, — насчёт лекарства. Это было по-настоящему? Или ты просто пытался завязать с ней разговор? Шейн пристально посмотрел на него. — И то, и другое. Я, честно говоря, не так хорошо знаком с местными методами лечения, как следовало бы. И да, я хотел, чтобы она заговорила. Чтобы она вовлеклась в разговор. Ей явно нужно было выговориться, — он сделал паузу. — У неё то, что некоторые целители называют «спящей печалью». В Капитолии это стали называть «депрессией». — Что? — Спящая печаль. Болезнь ума и души, а не тела. Она возникает, когда горе или травма укореняются настолько глубоко, что встать с постели кажется невозможным. Когда всё, что когда-то было важно, перестаёт иметь значение, — голос Шейна оставался бесстрастным, но что-то в его интонации говорило о том, что он сталкивался с этим и раньше. — Единого лекарства нет. Нет ни одного препарата, который я мог бы приготовить, но есть способы облегчить состояние. Небольшие занятия. Напоминания о цели. Мягкие попытки вернуть человека в мир живых. В некоторых случаях… Просто разговор и раскрытие того, что тяжелым грузом лежит на твоей душе. У Ильи сдавило горло. — Она… она поправится? — Я не знаю, — Шейн считал необходимым быть честным. — Кто-то выздоравливает. Кто-то — нет. Это зависит от человека, от людей вокруг, которые его поддерживают, от того, решит ли он продолжать бороться. Он посмотрел Илье в глаза. — Но она пока не сдаётся. Она спросила о завтрашнем дне. Это хороший знак. Это значит, что она хочет проснуться ещё хотя бы на один день. — Думаешь, разговор о медицине поможет? — Думаю, поможет ощущение своей полезности. Осознание того, что у неё есть знания, которыми стоит поделиться. Что она — это нечто большее, чем её неудачи и решения, — хвост Шейна один раз свернулся кольцом. — Каждому нужно чувствовать себя нужным. Даже целителям, которые перестали лечить. Илья хотел прижать его к себе, соединить лбы, вдохнуть его запах, поцеловать в знак благодарности. Вместо этого он просто кивнул. — Спасибо. За то, что пошел к ней. За то, что знал, что сказать. — Я не много говорил. Просто слушал и задавал вопросы, — Шейн повернулся к своей двери. — Отдохни, Илья. Ты выглядишь измотанным. Завтра будет легче, если ты не будешь работать на износ. — Да, Целитель. — Шейн. — Да, Шейн. Потом… Илья замолчал. — О чём вы двое говорили между собой? Про чай? Потом вы вдвоём говорили о том, чтобы… убрать всё лишнее. В этом был какой-то смысл. Смысл, который не должен был дойти до моих ушей, язык, понятный только целителям. Шейн глубоко вздохнул, открыв дверь своей хижины и остановившись в дверном проеме. Он на несколько мгновений погрузился в раздумья, а затем кивнул. — Есть вещи, о которых она захочет рассказать тебе когда-нибудь. Хотя, возможно, она сможет это сделать только на смертном одре или когда пройдет достаточно времени. Это не мне решать, что говорить, — это слова твоей матери. Я советую… Прими тот факт, что твоя мать по-прежнему с тобой, и наслаждайся теми годами, которые вам осталось провести вместе. Это лучшее лекарство, которое я могу прописать вам обоим. — Ты очень стараешься не лгать мне. — Я не верю в ложь. Хотя я верю в то, что нужно говорить людям, что некоторые вещи их не касаются, и просить их оставить эту тему в покое. — Например мне? — Да, тебе, ты, тупой медведь. Они обменялись широкими улыбками. Дверь закрылась. Илья ещё мгновение простоял на холоде, наблюдая, как за окнами меняется свет, пока Шейн возобновлял ту работу, которой занимался до прихода Ильи. Его мать улыбнулась. Согласилась поужинать. Проявила интерес к чему-то, кроме того, чтобы пялиться в стены. Благодаря Шейну. Потому что Шейн понял то, что Илья не мог выразить словами, точно знал, как достучаться до человека, тонущего в чувстве вины, не заставляя его при этом чувствовать давления или осуждения. Илья повернулся и направился к своим апартаментам. Надеюсь, Шейн когда-нибудь станет блестящей парой для вождя.

─ · ─ ·✶· ─ · ─

Следующим вечером после того, как Шейн поставила диагноз Ирине, она стояла на кухне Большого зала, наблюдая, как пар поднимается из кастрюли с зимней зеленью. В помещении царила тихая суета. Кип прыгал у дальнего стола, руками замешивая тесто для завтрашнего хлеба и оставаясь поблизости ради компании и сплетен. Ирина сидела на табурете у камина, медленно рубя корнеплоды, тихо заново осваивая старые навыки. Шейн навещал её утром, а потом ещё раз в обед. Оба раза задавал вопросы, на которые ему действительно нужны были ответы, оба раза делился наблюдениями, которые она могла исправить. Мелочи. Пропорции экстракта сосновых иголок. Надлежащая температура для заваривания чая, снимающего лихорадку. Какие грибы лучше всего сушатся, а какие теряют свои целебные свойства. Где, черт возьми, он наконец сможет найти какие-нибудь чертовы ягоды в этой проклятой замерзшей пустоши. Если он ещё раз услышит, как Хейден ворчит по поводу поисков ягод, он сорвётся. Она отвечала на каждый вопрос со всё большей уверенностью, её голос становился всё ровнее, по мере того как знания всплывали из-под груза горя. В тот же день она спросила, не нужна ли ему помощь в приготовлении ужина для Ильи, чтобы выйти из комнаты и «попробовать». Шейн согласился, не дав ей времени передумать, но признал, что если будет тяжело, она всегда сможет вернуться и отдохнуть позже. Теперь она сидела, нарезая репу, спина у неё была прямой, а румянец возвращался на щеки. Не исцелилась. Не пришла в себя полностью. Никто не оправлялся от этой «спящей» печали так быстро и так решительно, но, по крайней мере, она была здесь и сейчас. По крайней мере, её мысли наконец-то вернулись в Винтерхейвен. Они будут решать всё по ходу дела, день за днём. — Репу кладут в последнюю очередь, — сказала Ирина, не отрываясь от работы. — За десять минут до подачи. Если дольше, она превратится в кашу. — Запомнил, — ответил Шейн, помешивая содержимое кастрюли и регулируя огонь. Он добавил травы из своих личных запасов: кардамон для тепла, щепотку сушеного шалфея и свежемолотый чёрный перец. Эти приёмы он освоил в кулинарном отделении Капитолия во время медицинского обучения, где понимание питания означало понимание приготовления пищи. Кип бросил взгляд в их сторону, с любопытством навострив уши. — Что это за запах? Он какой-то... необычный. — Кардамон. Импортная специя, — Шейн старался говорить ровным тоном. — Усиливает вкус, но не перебивает его. Хорошо сочетается с корнеплодами и дичью. — Шикарно, — сказал Кип, и на его губах заиграла улыбка. — Пытаешься произвести впечатление на нашего вождя? Шейн почувствовал, как жар подступает к шее. Он сосредоточился на кастрюле. — Я выполняю свои обязательства в рамках ухаживания. Мне подарили плащ, а омеги по традиции дарят еду или рукоделие. Ничего больше. — Мм-хмм, — Кип скатал тесто в шарики. — А носить его плащ каждый день — это тоже просто… практично. — Он теплый. — Очень, — согласился Кип, притворяясь слишком невинным. — Особенно когда ты стоишь рядом со своими пациентами и позволяешь всем почувствовать его запах на тебе. Нож Ирины замер на полпути. Ее губы дернулись — это было самое близкое к улыбке, что Шейн когда-либо видел у нее. Шейн прочистил горло. — Мясу нужно еще двадцать минут. Добавить морковь сейчас или подождать? — Сейчас, — ответила Ирина. — Ей нужно время, чтобы размякнуть. Она собрала нарезанную репу и отнесла её на рабочий стол. — Ты готов справиться со всем, что предложит Илья? У него много чего есть. Вопрос прозвучал неловко. Шейн резко поднял глаза, покраснев до корней волос, когда в памяти всплыли воспоминания об Альфе в нижнем белье. Кип издал сдавленный звук, который мог бы быть сдерживаемым смехом. — Я имею в виду его аппетит, детишки, — пояснила Ирина, хотя в её глазах читалось многозначительное веселье. — Мой сын ест как трое мужчин. Тебе придётся готовить на четверых, если хочешь хоть что-нибудь съесть. — Я в курсе, — Шейн с особой тщательностью добавил морковь в кастрюлю. — Я замечал, как много он ест за общими трапезами. Хотя, если мы будем жить вместе, он будет нести такую же ответственность за приготовление еды, как и я. Мы делим между собой обязанности по уходу за домом и за детёнышами. «За детёнышами?!» — подумал Шейн и сглотнул. Отлично. Он уже задумывался настолько далеко вперед… — Хорошо, — Ирина вернулась на свой табурет. — Хотя вопрос Кипа остаётся в силе. Готов ли ты справиться со всем тем, что такой Альфа, как Илья, может… предложить? Её ударение на этом слове было лёгким подшучиванием, но вопрос, скрывавшийся за ним, был искренним. Хвост Шейна плотно свернулся у бедра. Ему и раньше задавали различные варианты этого вопроса, обычно Альфы, оценивавшие, будет ли он должным образом подчиняться, понимает ли он своё место. Но сейчас было по-другому. Кип и Ирина смотрели на него с открытым любопытством, в их выражениях не было осуждения. Просто интерес. Тот, который проявляют, когда оценивают, подходят ли друг другу два человека. — Не знаю, — наконец сказал Шейн. Здесь честность казалась безопаснее, чем уклончивость. — Я никогда раньше ни с кем серьезно не встречался. Не знаю, чего от меня ждет Илья. — Он ждет, что ты будешь самим собой, — тихо сказала Ирина. — Именно поэтому он и ухаживает за тобой. — Быть собой в прошлом всегда приводило к отвержению и кнуту. — Не здесь, — в голосе Ирины звучала абсолютная уверенность. — В Винтерхейвене честность ценится выше приличия. Прямота — выше лести. Ты подходишь сюда лучше, чем тебе кажется. Раньше люди шептались, что я слишком мягкая, во мне много материнского, чтобы быть хорошим целителем. Именно поэтому многие из них избегали меня — потому что рядом со мной они чувствовали себя детьми, слабыми. Ты так не поступаешь. Ты воспринимаешь их такими, какие они есть. Взрослые, дети, Альфы, Беты, Омеги… Это редкий дар. Эти слова согрели Шейну душу, и эта доброта была для него непривычна. Кип вытер муку с рук и подошел к столу, за которым работал Шейн. — Если это имеет какое-то значение… Я думаю, ты ему на пользу. Илья стал более расслабленным с тех пор, как ты появился. Менее обремененным. Раньше он всегда жил в тени Григория. — Он — вождь. Это бремя никуда не исчезнет. — Нет, но ты помогаешь ему нести его, — Кип мягко толкнул Шейна в плечо. — И это важно. Шейн сосредоточился на помешивании, позволяя этому движению успокоить его. В кастрюле равномерно булькало, и кухню наполнял насыщенный аромат. Приготовление пищи было не так уж далеко от траволечения, и ему это всегда нравилось. Однако, когда его мысли начали блуждать, воспоминания о вчерашнем дне всплыли без его ведома Ведь Шейн всё ещё не мог смириться с тем, что Ирина попросила у него накануне. Шейн вспомнил чёрные урны и то, как без малейшего колебания выбросил всё их содержимое. Ведь из ингредиентов, хранившихся в урнах с чёрными ободками, можно было приготовить только одно. Объятие Смерти. Редкое зелье. Сложное в приготовлении. Орудие убийц и цареубийц из-за его поразительного сходства с чаем и способа приготовления. Всего один ингредиент отделял обезболивающее снотворное от смертного приговора. При приеме оно останавливало сердце после двадцати четырёх часов спокойного сна. Безболезненно. Окончательно. Незаметно для окружающих. Шейн задрожал и плотнее прижал к себе плащ Ильи. Потому что, хотя все и говорили, что Ирина сделала всё, что в её силах, чтобы спасти Григория и Андрея, судя по всем рассказам… Это были лишь лесть и сочувствие со стороны людей, не разбирающихся ни в целительстве, ни в медицине. Григорий Розанов ни в коем случае не должен был умереть в тот день, а у Андрея должны были быть шансы на выживание почти 80 %. Шейн узнал всю историю ещё до того, как об этом заговорили. О ране в груди Григория и о потерянной руке Андрея. Судя по описаниям крови, о которых говорили многие, рана в груди даже не задела сердце. Очевидно, рана была болезненной — достаточно, чтобы вывести Альфу из строя, — но это было связано скорее с возрастом Григория, чем с чем-либо ещё. Простая припарка и наложение швов должны были спасти его. Андрей? Прижигание раны и наложение обычного тонизирующего средства — что вполне по силам Ирине — спасли бы его сразу же. Заживление и усталость стали бы кошмаром, инфекция была неизбежна, и он мог бы умереть, но это произошло бы спустя целую вечность. Все это поддается лечению при длительном уходе. Потеря Андрея в нормальных обстоятельствах должна была бы стать достаточным основанием для лишения права на звание Целителя. Однако именно то, что все горожане говорили одно и то же, окончательно укрепило Шейна в убеждении, что это правда. «Они умерли так мирно, в объятиях Ирины и Ильи. Они мирно спали целый день, и казалось, что могут поправиться, а потом… Просто перестали дышать». У Шейна не было ни единого доказательства. Его там не было, он ничего не видел. Так что же стоили его слова? Может, это потому, что он сочувствовал Ирине — ещё одной Омеге, которая, вероятно, страдала не меньше, чем он сам, но… На этот раз ему не хотелось озвучивать свою теорию. На этот раз он решил что-то скрыть, сжег все улики в урнах и тщательно их вымыл. Однако Шейн был уверен, после разговора с Ириной и их беседы о травах… Ирина убила Григория и Андрея с помощью «Объятия Смерти», а затем едва не покончила с собой из-за чувства вины за содеянное, попросив Илью дать ей ингредиенты, чтобы приготовить зелье самостоятельно. Учитывая количество ингредиентов в урнах, которые он выбросил, это был не первый раз, когда она готовила зелье, и, вероятно, оно уже много лет использовалось Григорием в качестве оружия. Учитывая ходившие слухи о жестокости этого человека, Шейн начал задаваться вопросом, сколько надгробий на кладбище были результатом несчастных случаев, а сколько — убийств врагов Григория и тех, кого он считал виновными в оскорблениях. В чём же причина всего этого, если бы Шейн попробовал представить? Убийства её мужа и сына были совершены для того, чтобы Илья стал вождем. Последняя надежда от отчаявшейся матери и целительницы. От той, кто принимала роды у всех детёнышей в деревне на протяжении последних 40 лет и видела, как все они умирали, страдали или были притеснены. Вероятно, потому что она предвидела, к чему придет эта заброшенная Богом деревня и её гордость. Предвидела надвигающуюся суровую зиму и то, сколько смертей может их ждать в противном случае. Потому что к её словам не прислушивались, потому что людей заставляли молчать, и потому что Григорий и Андрей были людьми, которые считали, что знают всё. «Остерегайтесь гнева молчаливого Омеги…» — Шейн? — голос Ирины вернул его к реальности. — Ты как будто где-то далеко. — Просто задумался. — Он проверил температуру мяса и убавил огонь. — Скоро будет готово. Мне сервировать здесь или отнести всё в комнату Ильи? — В его комнату, — сказала Ирина. — Там уютнее. Лучше подходит для романтического ужина. Кип теперь уже широко улыбался. — Хочешь, я сделаю это особенно романтично? Могу украсить съедобными цветами. Может, зажечь свечи? — Ни в коем случае, — Шейн направил ложку на Кипа. — Это простой ужин. Ничего больше. — Конечно, просто ужин, — уши Кипа отвисли вперед, едва сдерживая веселье. — Вот почему ты каждые пять минут поправляешь воротник и почему от тебя пахнет так, будто ты искупался в цитрусовых травах. Рука Шейна замерла на полпути к воротнику. Он с трудом опустил её. — Я регулярно купаюсь. Это элементарная гигиена. — Мм-хмм. Ирина наблюдала за этим разговором, и на её лице отражалось всё большее тепло. Она встала, подошла к Шейну и нежно коснулась его руки. — Он хороший человек, мой сын. У него доброе сердце. Иногда даже слишком доброе, из-за чего он бывает опрометчивым. — Она посмотрела Шейну в глаза. — Но он слушает. Он учится. Он хочет стать лучше. — Я знаю. — Правда? — она слегка сжала его руку, а затем отпустила. — Потому что мне кажется, ты все еще ждешь, когда он тебя разочарует. Чтобы доказать, что он такой же, как те, кто раньше ранил тебя. Это замечание поразило Шейна как ножом. У него сдавило горло. — Я собираю информацию, — вымолвил он. — Чтобы принять взвешенное решение. — Ты защищаешь себя, — мягко поправила Ирина. — Я это понимаю, но в какой-то момент тебе придётся решить, готов ли ты рискнуть быть снова раненым. Или ты предпочтёшь уйти, пока у кого-то не появилась такая возможность. Шейн не знал, что на это ответить. В кастрюле бурлила еда. Тесто Кипа поднималось на столешнице. На кухне пахло жареным мясом и травами, а также тем особым теплом, которого Шейн не знал уже очень давно. Снаружи над Винтерхейвеном спускался вечер; темнота наступала рано, как всегда в это время года. — Ужин готов, — пробормотал Шейн, и его охватило тихое беспокойство. Ирина помогла ему разложить по тарелкам щедрые порции, которых с лихвой хватило бы на четверых или на одного Альфу и троих с нормальным аппетитом. Кип появился со свежим хлебом, ещё тёплым, завернутым в чистую ткань. — Вот. Без него не обойтись при нормальном ужине. — Спасибо, — Шейн сложил всё на поднос, дважды проверив, не забыл ли он чего-нибудь. Вес привычно уложился в его руках — он не впервые нес медицинские принадлежности или готовые блюда, но впервые делал это с такой целью. Ухаживание. Это слово по-прежнему звучало странно на его языке. — Удачи, — крикнул Кип, когда Шейн направился к двери. Ирина ничего не сказала, но её улыбка говорила сама за себя. Она помахала ему рукой, давая понять Шейну, что сама найдёт дорогу домой, а может, заглянет к Марте и немного поболтает с ней. Шейн вышел на холодный воздух, осторожно удерживая поднос, и направился через площадь к жилищу Ильи. Из труб поднимался дым. В окнах светился свет ламп. Несколько жителей деревни прошли мимо, пожелав хорошего вечера; их взгляды скользили с подноса на лицо Шейна, сопровождаемые шутливыми улыбками и добродушными подшучиваниями. Новость о подарке вождя, сделанном в знак ухаживания, быстро разнеслась по деревне. Шейн ожидал осуждения или враждебности — омеги, отказывающиеся следовать традициям, обычно заслуживали и того, и другого. Вместо этого он получил одобрительные кивки, тихие поздравления, а один пожилой альфа похлопал его по плечу и сказал: «Наконец-то кто-то заставил этого парня остепениться». Винтерхейвен продолжал удивлять его. Может, Ирина была права... Дверь Ильи открылась ещё до того, как Шейн успел постучать. В дверном проёме стоял вождь — с мокрыми от мытья волосами, приятно пахнущий лавандой и мылом, в простой одежде, которая каким-то образом подчеркивала его крупную фигуру, а не скрывала её. Его взгляд сразу устремился на поднос, затем — на лицо Шейна, и на его лице расцвело что-то тёплое. — Ты пришёл. — Я же обещал, — Шейн вошел внутрь, с облегчением заметив, что Илья отошел в сторону. — Куда мне это поставить? — Стол свободен, — Илья указал на небольшую обеденную зону у камина. — Я не был уверен, будешь ли ты действительно готовить или просто… принесешь что-нибудь из зала. — Я готовлю, — Шейн поставил поднос и начал расставлять блюда. — Медицинское образование включало изучение питания. Понимание принципов приготовления пищи необходимо для правильного ухода за пациентами. К тому же, еда — это просто лекарство, которое можно съесть. — Верно. Конечно, — Илья стоял рядом, явно не зная, куда деть руки. — Пахнет потрясающе. — Нормально. — Шейн, — пробормотал Илья. — Ладно. Вкусно. Я использовал импортные специи, — Шейн снял крышку с главного блюда — тушенной дичи в насыщенном соусе, корнеплодов, запеченных с травяным маслом, и свежего хлеба, от которого ещё слегка шёл пар. — Твоя мама помогала, да и Кип тоже. Это результат совместной работы. Лицо Ильи стало ещё мягче, чем казалось возможным. — Моя мама помогала. — Да. — Она вышла из своей комнаты. Чтобы помочь тебе готовить. — Кухня, по сути, является продолжением Большого зала, так что она не ушла далеко, но… да, — Шейн отодвинул стул. — Может, поедим, пока не остыло? Илья медленно сел, все еще глядя на еду так, будто Шейн сотворил небольшое чудо. — Ты заставил ее встать с постели. — Она сама встала с постели. Я просто дал ей повод. Она хотела помочь мне накормить своего сына. Если подумать, это не так уж и безумно, — Шейн сел на стул напротив. — Она гениальна, Илья. Даже с учётом отсутствия формального образования её практические знания не уступают ничему из того, чему я научился в Капитолии. Она легко стала бы аптекарем А-ранга. Деревне повезло, что она с ними все эти годы. — Была, — тихо сказал Илья. — Она была с ними. А теперь её уже месяц как нет. — Она возвращается, — Шейн разложил еду по обеим тарелкам: Илье — щедрую порцию, себе — поменьше. — Не спеша, но она возвращается. Некоторое время они ели в тишине. Илья издавал звуки одобрения, которые Шейн ни в коем случае не считал милыми. Мясо получилось отличным — нежным, правильно приправленным, именно такой сытный ужин, который подходит для северных зим. — Это действительно вкусно, — сказал Илья с набитым ртом. — Специи… что это за специи? — В основном кардамон. Немного шалфея. Черный перец, — Шейн разрезал свою порцию. — Я привез припасы из Капитолия. Казалось расточительством их не использовать. — Ты делишься ими с нами. — С тобой. Технически. Это традиции ухаживания. Илья отложил вилку, и его выражение лица стало серьёзным. — Это только традиции? Обязанность? Шейн посмотрел ему в глаза. Этот вопрос заслуживал честного ответа. — Нет. Ты мне… небезразличен. Думаю, я дал это понять. — Да, но «небезразличен» — это осторожное слово. — Я осторожный человек. — Я знаю, — Илья слегка откинулся на спинку стула, пристально разглядывая его. — Могу я тебя о чем-то спросить? — Да. — Что заставило бы тебя остаться? В Винтерхейвене. После истечения твоего года. Шейн отложил столовые приборы, выиграв время, вытерев рот тканевой салфеткой. Он сглотнул, сделав глоток воды из кубка. — Не знаю, — сказал он наконец. — Я нигде не задерживался достаточно долго, чтобы понять, что требуется для того, чтобы «остаться». — Почему? Шейн сжал челюсти. Старые раны вновь давали о себе знать: отказ Капитолия, порка, сожженные припасы, каждое место, где решили, что с ним слишком сложно. — Люди устают от меня. Моя честность воспринимается как неподчинение. Моя компетентность — как высокомерие. Я слишком настаиваю, слишком много спрашиваю, отказываюсь смягчать правду, которую нужно высказать. Мне также говорили, что у меня отвратительное поведение с пациентами, которое почему-то приветствуется здесь и только здесь, — сказал он без выражения и посмотрел Илье в глаза. — В конце концов, везде, где я был, предпочитали удобство точности. Я — та точность, которую они не могут вынести. Илья выслушал это, не моргнув глазом. — Кто-нибудь когда-нибудь просил тебя остаться? — Нет. — Тогда я прошу. Останься. Шейн затаил дыхание. — Ты не понимаешь, о чём просишь. Ты знаешь меня так недолго. Зима ещё даже по-настоящему не началась. К весне ты, возможно… — Буду увереннее, чем сейчас, — Илья наклонился вперёд. — Шейн, я знаю, чего хочу. Я знаю это с тех пор, как ты ткнул меня в грудь и назвал идиотом. Я хочу, чтобы ты был здесь. В Винтерхейвене. Со мной. И наши люди тоже этого хотят! — Почему? Слова прозвучали резче, чем он хотел. Руки Шейна задрожали. Он прижал их ладонями к столу, чтобы успокоить. Илья протянул руку и накрыл ладонью одну из рук Шейна. Прикосновение было тёплым, успокаивающим, в нём не было ни сдерживания, ни каких-либо требований. — Потому что ты делаешь меня лучше, — просто сказал Илья. — Ты делаешь деревню лучше. Ты видишь проблемы, которые я упускаю, и решения, о которых я бы никогда не подумал. Ты мудрый. Ты красивый. Ты говоришь правду, даже когда это неудобно. Ты поставил под сомнение наследие моего отца и спас нас от повторения его ошибок. Ты — именно то, что нужно Винтерхейвену. То, что нужно мне. Все, что нужно вождю в партнере. — Тебе нужен партнер, который не поставит тебя в неловкое положение. Который умеет лавировать в общественных ситуациях. Который умеет играть в политику, и… — Мне нужен ты, — большой палец Ильи скользнул по суставам пальцев Шейна. — Именно таким, какой ты есть. С резкими словами, ужасными навыками общения, склонностью тыкать альфам в грудь, когда они ведут себя глупо. Особенно последнее. Всё это. Шейн уставился на их сцепленные руки. На то, как Илья держал его, будто Шейн был чем-то драгоценным. Чем-то, что стоит сохранить. — Я сложный человек, — прошептал он. — Хорошо. Простые меня утомляют. — У меня есть прошлое, которое преследует меня. Репутация изгоя. Это может повлиять на то, как люди будут воспринимать Винтерхейвен. — У всех нас есть прошлое, — Илья слегка сжал его руку. — Тень Григория до сих пор висит над этой деревней. Андрей погиб, потому что я не смог помешать ему бросить вызов нашему отцу. За два месяца во главе я совершил больше ошибок, чем могу сосчитать. Но я учусь. С твоей помощью. В груди Шейна расцвело опасное и настойчивое тепло. Надежда, возможно. Та, которой он научился не доверять. — Но помимо всего этого, — Илья поднял руку Шейна и нежно, ласково поцеловал её, — я ещё никогда не испытывал такого влечения к другому человеку. Я хочу обнять тебя, унести в свою постель и овладеть тобой. Ты самый прекрасный и драгоценный цветок на всей этой северной, замерзшей земле. В глазах Ильи не было ничего, кроме искренности. Шейн покраснел. Грудь у него запылала. Несмотря на все его протесты, на его губах заиграла улыбка. — Могу пообещать, что я об этом подумаю. — Этого достаточно. На данный момент. — О, и Илья… — пробормотал Шейн, с трудом сглотнув. — Ты… Красивый. Сильный. Нежный. Я… Я больше всего на свете хотел бы, чтобы ты… овладел мной. Я… Я бы даже сказал, что часто об этом фантазирую. На этот раз покраснел Илья и снова сосредоточился на еде. Вероятно, чтобы не допустить, что они нарушат правила этикета ухаживаний. После этого они доели ужин, ведя более спокойную беседу на безопасные темы, такие как урожайность, прогнозы погоды и то, выдержит ли новая сушильная установка суровую зиму. К концу ужина к ним присоединилась Ирина, принеся десерт к столу по пути в свои покои — она двигалась медленно, но целеустремленно, — и разговор перешел на лекарственные препараты и методы лечения травами. Шейн наблюдал, как она вливается в беседу, как к её лицу возвращается румянец, когда она объясняет пропорции смесей и правильные температуры настаивания. Наблюдал за облегчением Ильи, когда его мать рассмеялась над чем-то, что Шейн сказал о врачах из Капитолия и их нелепых теориях о кровопускании и пиявках. Шейн понял… Вот как могло бы выглядеть его пребывание здесь. И эта картина с каждой секундой становилась всё привлекательнее. Совместные трапезы. Обмен знаниями. Чувство принадлежности к какому-то месту не вопреки своим острым углам, а благодаря им. Эта мысль пугала его не меньше, чем успокаивала.