Глава VI
19 июня 2026 г., 21:52
Реджина стояла у плиты, помешивая соус в небольшой кастрюле. Движения были размеренными, почти автоматическими — ложка описывала круги, томаты тихо шипели, смешиваясь с базиликом и чесноком. Горький запах кофе уже наполнил кухню. За окном только-только светало, небо ещё было серым, с розовой каймой на востоке. Генри спал, Зелена тоже. По крайней мере, так казалось: на диване её больше не было, а из гостевой комнаты не доносилось ни звука.
Звонок в дверь прозвучал резко, как выстрел в этой утренней тишине.
Реджина нахмурилась. В такой час никто не приходил без предупреждения. Она выключила огонь на плите, сняла фартук, аккуратно повесила его на спинку стула и направилась к двери — босиком, волосы рассыпаны по плечам, лицо без привычного макияжа. Шаги её были лёгкими, но внутри уже поднималось раздражение: кто бы это ни был, он выбрал крайне неудачное время.
Она открыла дверь и замерла.
На пороге стоял Робин.
Он выглядел уставшим: тени под глазами, плечи чуть опущены, куртка застёгнута не до конца, как будто он одевался в темноте.
— Робин? — голос Реджины прозвучал тише, чем она хотела. В нём смешались удивление и что-то ещё — почти тревога.
Он не улыбнулся. Просто смотрел — долго, тяжело.
— Нам нужно поговорить.
— Сейчас не лучшее время, — ответила она сразу.
— Другого не нашёл, — не дожидаясь приглашения войти, он сделал шаг вперёд.
Реджина не отступила. Она стояла в дверном проёме, загораживая проход.
— Это неуместно, — произнесла твёрдо.
— Я знаю, — ответил он. — Но я уже слишком долго жду.
Короткое мгновение мадам мэр поколебалась, взвешивая это решение. Она всё-таки отступила в сторону — не приглашая, а просто пропуская. Робин вошёл и остановился в холле, не приближаясь к ней. Он не снял куртку, просто стоял, руки в карманах, взгляд в пол.
— Ты перестала отвечать, — сказал он наконец. — На звонки. На сообщения. Я не понимаю, что происходит.
Миллс вздохнула, прекрасно осознавая, что разговор будет крайне тяжёлым, но вздох потерялся в щелчке двери.
— Я занята, — ответила она ровно.
— Неделями? — его голос надломился.
На лестнице едва слышно скрипнула ступенька.
Зелена стояла в шаге от второго пролёта — босая, в тонком халате, волосы рассыпаны по плечам. Она не спускалась. Просто слушала. Пальцы её легли на перила, сжимая их.
Реджина едва заметно напряглась, но Робин этого не заметил.
— Робин, — тихо сказала она, — сейчас правда не время.
— А когда? — спросил он, поднимая взгляд. — После той ночи ты словно… исчезла.
Реджина сжала губы.
— Понизь голос. Генри спит.
— Я не кричу.
— Но ты на грани.
Мужчина провел рукой по лицу, даже не пытаясь казаться спокойным.
— Что случилось тогда? — спросил он. — Ты вела себя так, будто… будто что-то доказывала. Будто проверяла меня.
Реджина ничего не ответила.
— Я не понял, — продолжил он. — Я не знал, что ты хочешь. Может, я сделал что-то не так?
Он запнулся, но всё же договорил:
— Ты почти силой затащила меня в спальню, сорвала одежду. А потом передумала. Я не понимаю, Реджина. Это была игра? Ты хотела чего-то другого? Скажи прямо.
Реджина покраснела. Её сковало чувство стыда от того, как тогда её собственная слабость, собственная тоска по Зелене вырвались наружу и сделали её чужой даже для самой себя. Робин был прав — она хотела чего-то другого, а если быть точнее, кого-то другого.
— Робин, пожалуйста, — сказала она, почти шёпотом. — Генри спит наверху. Не здесь. Не сейчас.
Но он уже не слушал.
Каждое слово Робина падало в душу Зелены, как камень в воду — с кругами по всей поверхности, которые расходились всё шире, затрагивая каждую клетку её существа.
«…затащила меня в спальню… сорвала одежду».
Она сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони до крови. Боль была острой, но она даже не моргнула — была слишком поглощена тем, что происходило внизу. Первобытная, животная ревность захватила её целиком. Она захлестнула её с головой, как волна, которая не даёт вдохнуть. Жар разливался по груди — тяжёлый, обжигающий, как будто кто-то налил туда расплавленный металл. Сердце стучало так громко, что она боялась, они услышат внизу. Руки дрожали от желания спуститься и вцепиться в этого лесника, вырвать слова из его рта, заставить замолчать любой ценой.
Была бы у неё магия — она бы уже запустила в него чем-нибудь. Огнём. Молнией. Просто куском стены. Чем угодно, лишь бы он замолчал. Лишь бы перестал говорить о том, что Реджина хотела его. О том, что она затащила его в постель. Каждая фраза врезалась в неё, как нож — поворот, укол, извлечение. Она видела это перед глазами: Реджина, её Реджина, в его руках. Его губы на её шее. Его тело над ней. Его дыхание вместо её собственного.
Ревность казалась осязаемой. Ноги подкашивались от желания спуститься и ударить. Она представляла, как врывается в холл, как видит его лицо — удивлённое, растерянное — и как её пальцы впиваются в его щёки, рвут. Чтобы он почувствовал хоть долю той боли, которая сейчас разрывала её изнутри.
— У тебя кто-то появился? — Робин продолжал напирать, желая получить ответы. — Если да — просто скажи.
В холле стало так тихо, что было слышно, как на кухне начинает закипать чайник — тихий, монотонный гул, который вдруг сделался невыносимо громким. Реджина не отвела взгляда. Она стояла прямо, слегка сжав пальцы.
— Нет, — ответила она без колебаний.
Робин выдохнул. Ещё не облегчение, но уже возможность дышать. Он нервно провёл рукой по волосам, как будто пытался собрать мысли воедино.
— Тогда что происходит? — спросил он тише, уже без той дрожи. — Я чувствую, что ты… далеко.
Реджина стойко выдержала его взгляд.
— Я и есть далеко, — ответила она. Просто факт. Без оправданий. — Мне просто не до этого сейчас.
— То есть ты не говоришь «нет».
— Я говорю «не сейчас».
Робин нахмурился, переваривая информацию.
— Мне нужно время, — продолжила Реджина, не давая ему возможности обдумать это дальше.
Он долго смотрел на неё, будто пытался запомнить каждую черту.
— И ты просишь меня просто ждать?
— Я прошу тебя не давить.
Это было честно. Без смягчения. Без лжи.
Робин коротко кивнул.
— Хорошо, — сказал он наконец. Голос был усталым, но уже без злости. — Я не буду устраивать сцен. Но я не могу быть призраком в твоей жизни.
— Ты не призрак.
— Пока.
Пауза.
— Я дам тебе время, — добавил он. — Но, пожалуйста, не заставляй меня ждать слишком долго.
Реджина тут же ощутила облегчение, шумно выдыхая. На сегодня она спасена.
Он развернулся к двери, остановился, будто хотел что-то сказать, но передумал. Дверь закрылась за ним, но тяжесть после этой сцены никуда не ушла.
Зелена стояла на лестнице ещё несколько секунд после того, как дверь за Робином закрылась. Тишина в доме стала почти невыносимой — только тиканье часов в гостиной и далёкий гул холодильника на кухне. Она разжала кулаки — медленно, с усилием, — и увидела четыре красных полумесяца на ладонях. Кровь уже подсыхала.
Она спустилась. Шаги её были тяжёлыми, намеренно громкими. Любимая театральщина.
Реджина всё ещё стояла посреди холла — спиной к лестнице, плечи напряжены, руки сжаты в кулаки вдоль тела. Она не сразу обернулась. Но уже знала, кто будет перед ней.
— Ты слышала, — сказала Реджина с лёгкой досадой, не сомневаясь.
Зелена остановилась на последней ступеньке. Лицо было спокойным. Слишком спокойным — как маска, которую она надела за секунду до того, как спуститься.
В глазах Реджины не было вины, но и чего-то тёплого там тоже не нашлось. Она не пыталась оправдываться заранее. Просто ждала.
— Значит, — начала Зелена мягко, как хитрая лиса, — ты теперь предпочитаешь пожёстче?
Реджина не дрогнула. Только челюсть слегка напряглась.
— Не опускайся до этого.
— До чего? — Зелена сделала шаг вперёд, оставив между ними не более метра. В ярко-голубых глазах зажглось что-то, не предвещающее ничего хорошего, словно Злая Ведьма Запада вернулась на короткое мгновение. — Я просто анализирую. Он явно чувствует себя недостаточно… убедительным.
— Хватит.
Зелена шагнула ближе, и в её голосе зазвенел металл.
— Ты с ним. С ним! Он даже мизинца твоего не стоит. Он не знает, кто ты на самом деле. Не знает, что ты можешь сжечь дотла целое королевство одним движением руки. А ты перед ним… раздвигаешь ноги, потому что он напел тебе сладкие песни про любовь.
Реджина слушала, не перебивая. Только пальцы сжались в кулаки.
— Тебе нужен равный, — продолжала Зелена, повышая голос. — А не этот…
— Равный? — Реджина перебила холодно. — И кто же, по-твоему, мне ровня? Ты?
Слово ударило, как хлыст. Ведьма замерла на мгновение, но быстро пришла в себя.
— А почему нет? — выдохнула она. — Я хотя бы понимаю, что такое власть. Что такое тьма. Я не боюсь твоей Злой Королевы. Я не прячусь от неё.
— Ты прячешься от себя, — тихо сказала Реджина.
— Не смей…
— Я тебе ничего не обещала.
Зелена замолчала. Она приотрыла рот, но не издала ни звука. Плечи её поникли, уголок губ дрогнул. Она смотрела на Реджину, но в глазах уже не было огня — только растерянность и какая-то детская беспомощность.
— Ничего, — прошептала она. — Ты права. Ничего.
Она постояла ещё секунду, будто надеясь, что Реджина добавит что-то ещё. Но та молчала. Зелена развернулась и пошла к лестнице. Медленно, тяжело, как будто несла на плечах невидимый груз.
На первой ступеньке остановилась.
— В следующий раз хотя бы выясняй отношения в другом месте, — бросила через плечо без прежнего сарказма. — Чтобы я не слышала, как ты выбираешь не тех.
И ушла.
В холле снова стало тихо.
Реджина осталась стоять там же, где стояла — спина прямая, подбородок чуть поднят, как будто кто-то всё ещё смотрел на неё, как будто она всё ещё должна была держать оборону. Только когда дверь гостевой комнаты наверху тихо закрылась, она позволила себе выдохнуть. Длинно, надтреснуто, как будто выпускала воздух, который держала в себе слишком долго.
Она закрыла глаза на секунду от раздражения на саму себя. Потому что задело. Потому что в этих трёх словах было слишком много правды, которую она сама не хотела принять.
Реджина не просила эту память. Не ждала ни Зелену, ни её признания, ни этот комок из обиды и боязни отпустить, который теперь приходилось распутывать каждую ночь. Она не выбирала ни возвращённое прошлое, ни давление Робина, ни то, что сестра оказалась единственной, кто видит её насквозь. Всё это свалилось на неё, как лавина. А её всё ещё требовали определиться. Быстро. Немедленно. Будто она должна быть благодарна за этот выбор, которого никогда не делала.
Она провела рукой по лицу так жёстко, как будто хотела стереть с кожи не только усталость, но и весь этот разговор. Пальцы были холодными. Она даже не заметила.
В реальность вернул звук вскипевшего чайника. Приземлённый. Такой, какой бывает в обычных домах по утрам.
Реджина подошла к плите, где продолжал томиться соус. Проверила, помешала. Потом взяла чайник, разлила в чашки и вернула на свободную комфорку. Постояла несколько секунд, глядя на пар, который поднимался над чашками, на капли конденсата, стекающие по носику.
И только тогда позволила себе признать.
Её задело не то, что сказала Зелена. Её задело, как быстро та сдалась. Одно короткое «я тебе ничего не обещала» — и Зелена просто… поникла. Отступила. Ушла. Без борьбы. Без попытки возразить. Будто всё, что она говорила до этого, было пустым сотрясением воздуха.
Реджина опёрлась ладонями о столешницу, пальцы побелели.
Почему ты не сказала, что это нечестно?
Потому что это было нечестно. Реджина не произносила слов обещания. Ни разу. Ни «я буду с тобой». Ни «ты мне нужна». Но каждое её действие с того самого дня, когда рухнуло проклятие, кричало об этом громче любых клятв.
Она не стала добивать её, когда та сидела на полу в коридоре, разбитая и потерянная.
Она забрала её в свой дом. К своему сыну. В свою жизнь, которую так тщательно оберегала.
Она приезжала в больницу, забирала её оттуда, вновь везла к себе, кормила завтраком.
Если это не обещание, то что?
— Я ничего не обещала, — повторила она вслух, но голос дрогнул.
А было ли это правдой?
Реджина выпрямилась, взяла ложку, снова принялась помешивать соус. Движения были резче, чем раньше, металл тихо царапал дно кастрюли. Запах томатов и базилика стал гуще, но теперь он казался ей слишком сладким, слишком обыденным для того, что только что произошло в холле.
Она врала себе. И Зелена принимала это.
Вопрос был только в том, как долго Реджина сможет продолжать эту ложь. И чего ей будет стоить остановиться.
Через несколько минут сверху раздались лёгкие шаги. Нетвёрдые, сонные — Генри спускался, держась за перила и щурясь от утреннего света, который уже настойчиво пробивался сквозь кухонные шторы. Волосы его торчали в разные стороны, футболка задралась с одного бока. Он потёр лицо ладонью, зевнул так широко, что хрустнули суставы челюсти.
— Пахнет круто, — пробормотал он хрипло, ещё не до конца проснувшись, и плюхнулся на стул.
Реджина сидела напротив — перед ней стояла тарелка с пастой, которую она даже не тронула. Вилка лежала рядом, пальцы сжимали край стола. На столе уже было всё готово: три прибора, три салфетки, три чашки с горячим чаем. Пар от чашек поднимался тонкими струйками, и в утреннем свете он казался почти серебряным. Третья тарелка — напротив пустого стула, рядом с которым никто не сидел, но стул был чуть отодвинут, будто ожидал, что вот-вот на него опустятся.
— Садись, — сказала Реджина, и голос её прозвучал ровно, почти пусто.
Генри взял вилку, начал есть, но медленно, без аппетита, то и дело поглядывая на пустое место. Паста остывала, сыр застывал на тарелке. Реджина сидела неподвижно, глядя куда-то мимо него — в окно, на яблоню, на серое утро, которое никак не хотело светлеть. Она не ела. Только переставляла вилку с места на место, издавая тихий, нервный звон металла о фарфор.
Прошло пять минут. Потом ещё десять.
Тарелка напротив пустого стула оставалась нетронутой. Чай в чашке остыл — пар больше не шёл, на поверхности образовалась тонкая плёнка. Реджина поймала себя на том, что смотрит на лестницу — ждёт, когда скрипнет дверь гостевой комнаты, когда появятся босые ступни, когда тихий голос скажет что-нибудь язвительное про «королевские завтраки». Но ничего не было.
Генри отодвинул свою почти полную тарелку и поднял на мать внимательные, уже не сонные глаза.
— Зелена спит? — спросил он осторожно, будто боялся сказать что-то лишнее.
Реджина выдержала паузу. Слишком долгую. Её пальцы на миг замерли на вилке, потом медленно разжались.
— Похоже на то, — ответила она, и в её голосе не было привычной твёрдости — только усталость, которую она даже не пыталась скрыть.
Генри кивнул, но не так, как будто поверил, а скорее из вежливости. Он перевёл взгляд на третью тарелку.
— Может, ей просто… не хочется? — спросил он тихо, глядя в стол.
— Может.
Она не убрала тарелку. Не позвала. Не пошла наверх. Только сидела, глядя в одну точку, и чувствовала, как внутри медленно оседает что-то тяжёлое, безымянное.
Генри больше не задавал вопросов. Молча взял вилку, доел то, что ещё можно было доесть, и тихо спросил:
— Можно я пойду к себе?
— Иди, — ответила Реджина, не глядя на него.
Он вышел, оставив её одну за столом, перед одной пустой тарелкой и двумя нетронутыми.
***
День тянулся медленно, как патока. Зелена почти не выходила из комнаты — только к обеду спустилась, молча взяла из холодильника йогурт и яблоко, и так же молча ушла обратно. Реджина не окликнула её. Генри, сидевший за столом с учебником, бросил короткий взгляд на лестницу, но ничего не сказал. К вечеру напряжение стало невыносимым. Зелена сидела на кровати в гостевой комнате, обхватив колени руками, и смотрела в стену. В голове всё ещё звучали слова Реджины: «Я тебе ничего не обещала». Честно. И от этого ещё обиднее. Потому что если ей ничего не обещали, то и она никому ничего не должна. Ни верности, ни ожидания. Реджина спокойно принимала знаки внимания от Робина, не отталкивая его, не ставя точку. А Зелена должна была сидеть и смотреть? Нет. Она встала, прошла в ванную, включила воду. Душ был горячим, обжигающим. Она стояла под струями, закрыв глаза, и чувствовала, как вода смывает не только пыль и усталость, но и остатки глупой надежды, которая ещё теплилась где-то внутри. Через полчаса ведьма вышла из душа, закутанная в полотенце. На часах было около семи. У неё было два часа, чтобы подготовиться. Два часа, чтобы стать той женщиной, которая не боится брать то, что хочет — даже если это будет просто случайный мужчина на одну ночь. Или женщина. В этом плане Зелена была вообще не привередлива. Она подошла к шкафу, открыла дверцу. Внутри висело несколько вещей, которые она успела привезти из своего старого дома, и одно платье, которое она наколдовала ещё при появлении в Сторибруке. Тогда, в образе акушерки, оно казалось ей неуместным — слишком открытым, слишком ярким для женщины, которая должна внушать доверие. Но она подумала: «Пригодится». И не ошиблась. Чёрное, шёлковое, длиной до середины бедра, с глубоким вырезом, открывающим ключицы и начало груди. Ткань облегала бёдра, подчёркивала тонкую талию, делала ноги длиннее. Ничего вульгарного — только то, что подчёркивало достоинства. Она сняла его с вешалки, повесив на спинку стула, а сама открыла нижний ящик комода, где лежало бельё. Перебрала несколько комплектов и выбрала тот, который казался самым подходящим для её плана. Чёрное кружево, почти прозрачное, ничего не скрывающее. Ей не нужно было ничего скрывать. Она хотела чувствовать себя уверенной. Хотела знать, что под платьем — оружие, которое сработает безотказно. Ткань скользнула по телу, облегая его, как вторая кожа. Зелена подошла к зеркалу, повернулась, осматривая себя со всех сторон. Она осталась довольна. Макияж она наносила тщательно, с той сосредоточенностью, с какой когда-то готовила зелья. На губах — алая помада, которая в контрасте с её белой кожей выглядела особенно кричаще. Основа — лёгкая, почти невесомая, скрывающая бледность и тени под глазами. Тени — дымчатые, с переходом от серебристого к тёмно-серому. Тушь — в два слоя, чтобы ресницы стали длинными и густыми. Волосы она уложила крупными упругими локонами — небрежно, но так, что каждый завиток лежал на своём месте. Рыжие пряди падали на плечи, сверкая в свете лампы, пахли сладковатым маслом, которым она провела по ним перед укладкой. В туфлях — чёрных, кожаных, на тонкой шпильке — она чувствовала себя выше, опаснее. Клатч — такого же тёмного оттенка, с гладкой поверхностью, — вмещал только необходимое для ночи, которая не сулила ничего хорошего, но обещала хотя бы забытье. Она взяла телефон, лежавший на тумбочке, провела пальцем по экрану. Нашла номер Эммы. Секунду колебалась от странной, почти физической тяжести в груди. Потом нажала вызов. — Свон, — сказала она, когда на том конце ответили. Голос был ровным, без привычной игривости. — Твоё предложение насчёт виски ещё в силе? — Смотря для чего тебе, — голос Эммы был настороженным, но без враждебности. — Просто хочу выпить. Не одна. — Ты в порядке? — Я в полном порядке, — соврала Зелена. — Сможешь заехать за мной? — Через двадцать минут пойдёт? Мне бы штаны натянуть. — Свон, мы не настолько близки, чтобы ты делилась со мной такими подробностями, — в Зелене вновь проснулся сарказм. — Да я… Ладно, забудь. Скоро буду. Зелена отключилась, тяжело вздыхая. Теперь её идея казалась ещё абсурднее. Реджина вышла из кухни с чашкой кофе в руке, услышав шаги на лестнице. Что-то в их ритме было не так — слишком лёгкие, слишком уверенные для этого времени суток, когда Зелена обычно уже забивалась в свою комнату с книгой или телефоном. Она подняла взгляд — и замерла, не дойдя до порога гостиной двух шагов. Зелена спускалась медленно, не глядя на неё. Она плыла, а не шла — каждое движение было отточено, как у актрисы перед выходом на сцену, где зрители уже приготовились аплодировать. Каждый шаг обнажал стройные ноги на высоких шпильках. Яркие губы чуть изгибались в насмешливой полуулыбке. Кольца на пальцах — тяжёлое серебро и тонкий чёрный камень — сверкали, когда она поправляла локон, упавший на лицо. Реджина почувствовала, как пальцы обожгло горячим кофе. Она даже не заметила, как сжала чашку слишком сильно. Внутри что-то сжалось, а потом ударило в грудь с такой силой, что стало трудно дышать. Зелена никогда не одевалась так при ней. Домашние халаты, простые блузки, простая одежда, которая даже не шла в сравнение с её образами до падения проклятия. Но не так. Не с такой откровенной, обжигающей красотой, от которой перехватывало дыхание. Она вдруг осознала, что смотрит на неё так, как смотрела тогда, много лет назад, в Зачарованном Лесу, ещё не зная, что они сёстры, — млея от её красоты, забывая обо всём. И в этом взгляде было ещё кое-что: эту женщину — в этом платье, с этой помадой на губах — категорически не хотелось выпускать из дома. Никуда. Ни на час. Ни на минуту. Зелена наконец повернула голову, встретила её взгляд, и в уголках её губ мелькнуло удовлетворение. Она заметила. Она всё замечала. — Ты куда? — вопрос вырвался быстрее, чем Реджина успела его обдумать. Голос был ниже, более хриплым, чем обычно, и она ненавидела себя за эту хрипоту. — В город, — ответила Зелена, останавливаясь на последней ступеньке. Она не торопилась подходить ближе — стояла, как на подиуме, позволяя Реджине разглядывать себя. — Подышать воздухом. Развеять скуку. — В таком виде? — Реджина не смогла скрыть напряжение. Её взгляд скользнул по вырезу платья, по бёдрам, по ногам — и задержался дольше, чем следовало. Она заставила себя поднять глаза. — А в каком, по-твоему, нужно ходить без магии? — Зелена провела ладонью по бедру, поправляя ткань, хотя та и так сидела идеально. — В мешке из-под картошки? С табличкой «Осторожно, злая ведьма»? — Уже поздно, — сказала Реджина, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Не получилось. — Я взрослая, — Зелена сделала шаг в её сторону, и каблук цокнул по паркету, как удар метронома. — Умею переходить дорогу, употреблять алкоголь без меры и возвращаться домой до рассвета. Если, конечно, захочу возвращаться. Реджина сжала челюсть. Она знала, что сейчас должна сказать что-то разумное, что-то, что сохранит лицо. Но все разумные слова вылетели из головы. — С кем? Вопрос ударил в пустоту. Зелена остановилась, прищурилась, и в этом прищуре было что-то кошачье — опасное, играющее. — С летучими обезьянами, — усмехнулась она. — Они отличные собеседники. Не задают лишних вопросов, не лезут в душу, не пытаются контролировать каждый мой шаг. Реджина не улыбнулась. Она сделала шаг вперёд, сокращая расстояние, и теперь между ними было не больше вытянутой руки. — С кем, Зелена. Зелена выдержала взгляд — секунда, две, три. В её глазах горел холодный огонь. Она наслаждалась этим моментом, чувствовала, как Реджина натянута, как струна. — С Эммой, — сказала она наконец, чётко, по слогам. — Шериф собственной персоной. Будем пить виски и обсуждать, как тяжело иметь дело с мэром, который лезет не в свои дела. Тишина упала мгновенно. Реджина почувствовала, как напряглись мышцы на шее, как заныли зубы от сжатой челюсти. — Это не обсуждалось. — Что именно? — Зелена подалась вперёд, и теперь между ними не осталось ничего — только дыхание, только запах её духов, терпких, с ноткой ванили. — Моё право выйти из дома? Или моё право быть здесь? Или моё право быть желанной? Реджина сжала чашку так сильно, что фарфор жалобно скрипнул. — Пока ты в моём доме… Она запнулась. Слова застряли в горле, потому что она не знала, как их закончить. «Пока ты в моём доме, ты делаешь то, что я скажу» — но это было бы ложью. Зелена никогда не делала то, что ей говорили. «Пока ты в моём доме, ты в безопасности» — но сейчас речь шла не о безопасности. «Пока ты в моём доме, ты моя» — это произносить вслух было запрещено. Зелена ждала. В её взгляде не было насмешки, только ожидание, которое уже становилось болезненным. — Не можешь закончить? — спросила она тихо. — Тогда договорю я. Ты не хочешь меня отпускать не потому, что боишься за мою безопасность. Ты не хочешь меня отпускать, потому что знаешь, какой я умею быть. Реджина молчала. Потому что это было правдой. Фрагмент памяти вынырнул сам собой — тот, который она пыталась не трогать. Бальный зал в Зачарованном Лесу. Зелена в центре внимания, лёгкая, как перо, и недосягаемая. Мужчины вились вокруг неё, каждый хотел пригласить на танец, каждый готов был бросить к её ногам всё, что имел, лишь бы она улыбнулась. А она порхала от одного к другому, смеялась, задерживала взгляд ровно настолько, чтобы у того замирало сердце, и тут же переключалась на следующего. Ни тени усилия, ни капли притворства — будто она рождена была для этого танца, для этой власти над чужими желаниями. В голове крутилась одна мысль: если Зелена задастся целью, никто не устоит. Никто не уйдёт, не потеряв голову. А сама она вряд ли покинет такой вечер в одиночестве. Та Зелена никуда не делась. Та же стать, тот же огонь в глазах, та же уверенность. Если она выйдет за эту дверь, конец этого вечера предугадать будет несложно. И от этой мысли внутри поднялось нечто тёмное, тяжёлое, удушающее. Ревность. Не та, о которой говорят вполголоса, а та, что рвёт грудную клетку изнутри и не даёт дышать. Реджина моргнула, прогоняя видение. Зелена стояла перед ней и ждала, но сказать мадам мэр было нечего. — А пока ты с лесником милуешься, пока делаешь вид, что ничего не происходит, — я пойду в бар. И, может быть, найду того, кто не будет молчать. Реджина дёрнулась, как от пощёчины. — Не переходи черту. — А ты не ставь мне черту там, где сама не можешь определиться, — Зелена шагнула ещё ближе, почти касаясь грудью чашки, которую Реджина всё ещё сжимала. — Ты ведь знаешь, что я не танцевать туда иду. Реджина почувствовала, как внутри всё оборвалось. — Не смей. — Что? Угрожать? — Зелена наклонила голову, рыжие пряди упали на лицо. — Я не угрожаю. Я предупреждаю. Ты хочешь, чтобы я осталась? Скажи это. Скажи «не уходи». Скажи, что я тебе нужна. Что ты не просто так спасала меня после всего того, что я натворила. Реджина открыла рот, но слова не шли. — Молчишь, — прошептала она. — Как всегда. Она отступила на шаг. Потом ещё. Развернулась, и платье качнулось, открывая бёдра. Каблуки цокнули по паркету. — Мне съехать? — спросила она через плечо, буднично, пока накидывала пальто. — Завтра начну собирать вещи. Не переживай, много времени это не займёт. Реджина стояла, сжимая пальцами чашку. Она могла бы остановить её. Могла бы сказать: «Останься, чёрт возьми, останься, я не хочу, чтобы ты уходила в этом платье к кому-то другому». Но язык прилип к нёбу. Зелена взялась за ручку двери. Обернулась на мгновение — взгляд короткий и острый, как лезвие. — Чао, сестрица. Дверь открылась, впустив холодный вечерний воздух, и закрылась. Реджина осталась стоять посреди холла. Она смотрела на дверь, за которой никого не было, и чувствовала, как внутри медленно, неотвратимо рушится что-то, что она так долго пыталась удержать. Обещания, которые давала себе. Иллюзия, что можно ничего не решать и просто продолжать жить обычной жизнью. Так она постояла ещё несколько секунд, словно проверяя, не вернётся ли всё на место само собой, если просто подождать. Затем пошла на кухню, поставила чайник и тут же сняла с комфорки, не дождавшись. Руки оставались занятыми, но от них не было пользы. Она села за кухонный стол, уставившись в стену. Кофе в чашке давно остыл, но она не замечала. Тишина в доме стала почти осязаемой — каждый скрип половицы, каждое тиканье часов отдавалось в висках. Время тянулось медленно. Реджина смотрела на телефон, лежавший на столе экраном вверх, и приказывала себе не брать его. Она не будет звонить первой. Не будет выдавать себя. Не будет унижаться. Прошёл час. Может, больше. Она вышла в холл, прислушиваясь, тихо. Подойдя к окну, вгляделась в темноту за стеклом. Ни огней, ни движения. Зелена где-то там, в баре, с Эммой. Смеётся, пьёт виски, флиртует. Реджина сжала пальцы на подоконнике. Она представила, как мужчины смотрят на неё, на эту рыжую бестию. Представила, как кто-то подходит, наклоняется к её уху, что-то шепчет. Как она улыбается — своей опасной, манящей улыбкой. Как уходит с ним, не оглядываясь. Реджина резко отшатнулась от окна, заставляя себя прекратить. Она снова села за стол, схватила телефон, повертела в руках — и положила обратно. Нет. Она не будет звонить. Она просидела так, глядя на телефон, пока стрелка не перевалила за полночь. А потом ещё час. И ещё. И тогда не выдержала. Схватив телефон, набрала номер. Гудки. Ничего. Вспыхнуло раздражение, и под ним поднималось то, чего Реджина не любила больше всего: страх, не громкий, не панический, а тихий, упрямый, как холод под кожей. Она прошла мимо гостевой комнаты. Кровать была застелена аккуратно. Вещи на своих местах. Так просто. Так унизительно.
***
Эмма подъехала к особняку Реджины через двадцать минут после звонка. Она не стала выходить из машины — просто мигнула фарами, давая знать, что ждёт. Дверь открылась, и Зелена выскользнула из дома, на ходу застёгивая пальто. Рыжеволосая быстро пересекла крыльцо, каблуки цокнули по ступеням. Открыла дверцу пассажирского сиденья и скользнула внутрь — в салон сразу потянуло холодом и запахом её духов. Она захлопнула дверь, даже не глядя на Эмму, и принялась застёгивать ремень безопасности. Свон глянула на пассажирское сиденье и присвистнула. Она ожидала увидеть уставшую женщину в джинсах — но реальность превзошла любые ожидания. Шериф даже не сразу нашлась, что сказать. — Ты… — начала Эмма, но не закончила. Взгляд её задержался на декольте дольше, чем следовало. — Ты собралась кого-то соблазнить или устроить пожар? — А какая разница? — Зелена пристегнулась, пряча ухмылку от того, что даже блондинка смогла оценить этот образ. — Поехали.
***
Бар «Кроличья нора» встретил их приглушённым гулом голосов и низкими аккордами блюза, сочившимися из старого проигрывателя за стойкой. Когда дверь открылась, несколько голов повернулись на звук — сначала равнодушно, по привычке. Но взгляды задержались. Узнавание пробежало по лицам: та самая, Злая Ведьма. Мужчина у стойки напрягся, женщина в углу придвинулась ближе к спутнику. Тишина стала плотнее. Однако секундой позже за плечом Зелены показалась Эмма — в кожаной куртке, с привычным цепким взглядом. Шериф. Та, что недавно сражалась с этой ведьмой, а теперь сопровождала без тени сомнения на лице. Напряжение спало, взгляды потеряли остроту, и тишина снова отступила, уступив место тихим разговорам. Зелена чувствовала эти взгляды — сначала колючие, потом любопытные, а когда она скинула пальто и взяла его в руки, они стали совсем другими. Несколько мужчин за стойкой переглянулись, кто-то присвистнул едва слышно, кто-то откровенно уставился, забыв про свой стакан. Ведьма осталась довольна эффектом. Не оборачиваясь к Эмме, она кивнула в сторону барной стойки. — Идём. Они сели на высокие табуреты. За стойкой работала девушка — молодая, с тёмными волосами, собранными в небрежный пучок. На её предплечье вилась татуировка: изящная роза с тонкими шипами, чёрно-серая, но в свете ламп казавшаяся почти живой. — Что будете? — спросила барменша, подходя ближе. — Два виски, — ответила Зелена, кивнув на её запястье. — Какая красивая татуировка. Роза? Девушка усмехнулась, скользнув взглядом по собственному рисунку. — Спасибо. Да, роза. — Я очень люблю розы, — Зелена чуть наклонила голову, рыжие волосы упали на плечо, взгляд задержался на лице барменши. — И татуировки. Особенно люблю это сочетание на коже у прекрасных дам. Барменша замерла на секунду, потом улыбнулась — шире, чем раньше, и с явным интересом. Поставила перед ними стаканы, не торопясь убирать руки. — Приятно встретить ценителя, — сказала она тихо. Зелена, забирая свой стакан, коротко коснулась пальцев девушки. Та не одёрнула. — Взаимно, — ответила Зелена, не отводя хищного взгляда. Барменша отошла, но продолжала поглядывать в их сторону. Эмма, наблюдавшая за этой сценой с открытым ртом, наконец закрыла его и сделала большой глоток виски. — Ты что… — начала она. — По женщинам тоже? — Да, — невозмутимо произнесла Зелена, не глядя на неё. — Мне не принципиально, на чьём лице сидеть. Эмма поперхнулась — виски пошёл не в то горло, она закашлялась, прикрывая рот ладонью. Стакан звякнул о стойку, несколько капель выплеснулось на дерево. Шериф вытерла губы тыльной стороной ладони, бросив на рыжеволосую взгляд полный недоумения. — А что, тебя это смущает? — спросила Зелена, и в её голосе зазвучала лёгкая насмешка. Она откинулась на спинку табурета, переводя взгляд на лицо Эммы. — Или, наоборот, привлекает? — Я просто заметила, — ответила шериф, голос чуть хриплый после кашля. — Не надо приписывать мне лишнего. — Я ничего не приписываю, — ведьма улыбнулась, и в этой улыбке была та самая опасная лёгкость, которая когда-то заставляла королевства трепетать. — Просто констатирую факты. Я не привыкла себя ограничивать, Свон. В том числе и в выборе компании. Она рассмеялась — коротко, без злости, но в этом смехе было обещание чего-то такого, от чего у Эммы пересохло во рту. Блондинка отвела взгляд, сделала глубокий глоток виски, чувствуя, как жар разливается по горлу, но не приносит облегчения. Они пили молча несколько минут, пока музыка сменилась на что-то более медленное, тягучее. В зале стало тише, голоса сливались в общий гул, и только лёгкий звон стаканов да редкий смех прорывались сквозь этот фон. Когда Зелена почти допила второй стакан виски, к ним подошёл мужчина. Дорогой пиджак, выглаженные брюки, лёгкая щетина, которая явно была не небрежностью, а рассчитанной деталью образа. Он улыбнулся — уверенно, как человек, привыкший, что ему не отказывают. — Девушка, — обратился он к Зелене, наклоняясь чуть ближе, чем позволяли приличия, — Вы позволите Вас угостить? Зелена уже открыла рот — то ли согласиться, то ли послать его, она и сама не знала, — но Эмма опередила. Не повышая голоса, даже не глядя на мужчину, она просто положила руку на спинку стула Зелены, чуть сжав пальцы. Жест был спокойным, но достаточно выразительно читалось: она со мной. — Извините, — сказала она, — сегодня она занята. Не стоит лезть на чужую территорию. Мужчина перевёл взгляд с одной на другую. Заметил, как близко они сидят, вновь обратил внимание на руку шерифа на спинке стула. Нахмурился, что-то пробормотал себе под нос и отошёл, растворившись в полумраке бара. Зелена резко повернулась к Эмме. Глаза сверкнули, щёки порозовели — то ли от виски, то ли от злости. — Какого чёрта, Свон?! — прошипела она, не повышая голоса, но в этом шипении слышалась настоящая злость. — Спасаю тебя от ошибки, — спокойно ответила Эмма, не отводя взгляда. — Ты не хочешь первого встречного. — Откуда тебе знать, чего я хочу? — Я вижу, — Эмма кивнула в сторону столика, куда ушёл мужчина. — Ты хочешь, чтобы тебя заметили. Заметили — да. А он тебя даже не разглядел. Только вырез. Зелена сжала челюсть, пальцы побелели на стакане. Она хотела возразить, сказать что-то резкое, обжигающее, но слова застряли в горле. Потому что Эмма была права. И это бесило больше всего. Она ведь пришла сюда именно для этого — снять кого угодно, не глядя, не разбирая. Лишь бы заглушить голос Реджины в голове, лишь бы доказать, что она свободна, что не ждёт, что не надеется. Но сейчас, глядя в спокойное лицо Эммы, слыша её ровный голос, Зелена вдруг поймала себя на мысли, что этот план — охотиться на первого встречного — вдруг перестал казаться таким уж привлекательным. Не потому что передумала на радость Реджине. А потому что Эмма каким-то непостижимым образом заставила её усомниться: а нужно ли ей это на самом деле? Или она просто пытается сделать больно той, кто давно уже не обращает внимания на её боль? Ведьма молча допила виски, чувствуя, как внутри что-то медленно, неохотно уступает место не то смирению, не то усталости, и поставила стакан на стойку. Барменша, только что вернувшаяся из подсобки, бросила на неё быстрый взгляд и уже собиралась подойти вновь, как Эмма сделала свой ход. Она повернулась на табурете лицом к Зелене. Теперь между ними не было ни стойки, ни стаканов — только тёплый, спертый воздух бара и запах виски, смешанный с духами. — Поехали? — спросила Эмма, и в её голосе не было прежней насмешки. — Куда? — Зелена наконец повернулась, и их взгляды встретились. Слишком близко. — Куда захочешь. Зелена смотрела на неё несколько секунд — долгих, тягучих, как этот вечер. В полумраке бара лицо Эммы казалось чужим и в то же время до боли знакомым. Та же прямая спина, тот же цепкий взгляд, но в уголках губ — то, чего раньше не было. Она встала, накинув пальто и взяла клатч. Не сказав ни слова. Эмма тоже молчала, лишь бросила пару купюр на барную стойку и повела свою спутницу на улицу сквозь любопытные взгляды. Они вышли под дождь. Холодный ветер ударил в лицо, но ни одна не поёжилась. Эмма открыла дверцу машины. — Садись. Зелена села, не глядя на неё. Дверца хлопнула. Двигатель завёлся, фары выхватили из темноты мокрый асфальт. Машина отъехала от тротуара, свернула за угол — и скрылась в ночи, оставив за собой только шорох шин по лужам и мерцание жёлтых фонарей, которые гасли один за другим, словно провожая их.
