Месть Королеве. Воздаяние.

      Утро казалось серым. Реджине так и не удалось сомкнуть глаз этой ночью. Кофе уже стоял на плите, горький и крепкий, чтобы хоть как-то взбодриться. Завтрак был накрыт на троих по привычке, будто сервированный стол мог удержать кого-то внутри дома. Третья тарелка стояла напротив её места. Реджина не смотрела на неё слишком долго, но убрать не решилась. Этот маленький жест казался признанием, на которое она ещё не отважилась.       Генри спустился бегом, уже одетый, с рюкзаком за плечами, с торчащими в разные стороны волосами: он явно проспал и собирался в панике.       — Ой, мам, прости! — выпалил он на ходу, хватая со стола тост. — Я забыл тебе сказать, что сегодня мы с ребятами встречаемся перед школой, чтобы сделать задание от мистера Гаррисона, которое вообще никто не понял.       Он уже жевал, пятясь к двери.       — Но... Генри... — начала Реджина, не столько останавливая, сколько пытаясь удержать хоть какую-то нормальность утра.       Он не дослушал.       — Позавтракай с Зеленой! — крикнул он, распахивая дверь.       Щелчок замка, а потом тишина.       Реджина осталась стоять посреди кухни, всё ещё держа в руке кофейную чашку. В воздухе повис запах тостов и кофе, насмешливый при данных обстоятельствах. Теперь уже две тарелки оставались пустыми.       Она сделала глоток — кофе был слишком горячим, но она даже не поморщилась.       — Позавтракай с Зеленой... — тихо повторила она, словно пробуя эту фразу на вкус. — А где эта Зелена?       Теперь она отчётливо понимала, что от неё уже давно ничего не зависит в этом доме. Ближе к полудню дом наконец издал тот звук, который заставил её сердце замереть: щелчок замка. Обычный щелчок. Через мгновенье входная дверь открылась.       Реджина стояла в холле так, словно не собиралась ждать, но всё в ней выдавало обратное. Она не сделала шага вперёд, только смотрела. Руки вдоль тела, пальцы слегка стиснуты, дыхание ровное — но внутри уже копилась усталость бессонной ночи.       Зелена вошла так спокойно, будто вернулась после обычной прогулки. То же чёрное платье, только теперь оно сидело иначе и было мятым. Каблуки она держала в руке; босые ступни тихо коснулись холодного пола. На губах не осталось и следа помады, волосы собраны на одну сторону, и пахло от неё холодным воздухом и алкоголем.       — Где ты была? — спросила мадам мэр строгим тоном.       В голосе слышалась усталость — и что-то ещё, что она не спешила называть. Зелена улыбнулась — лениво, с мягкой искрой, как улыбаются, когда знают больше, чем готовы сказать.       — В городе.       Она прошла мимо, даже не взглянув на Реджину. Бросила туфли на пол — звук раздался эхом, слишком громким в утренней тишине.       — Всю ночь?       — Почти. Время летит, когда весело.       Слово «весело» повисло в воздухе, как пощёчина. Реджина разжала пальцы, стиснула их снова.       — Ты могла хотя бы написать.       — Зачем? — Зелена повернулась к ней, и в её глазах горел холодный огонь.       Реджина сжала челюсть.       — Чтобы я знала, где ты.       — Ах, да?       Зелена сделала шаг к ней. Реджина не отступила. Ещё шаг — и между ними оставалось меньше вытянутой руки. Воздух стал плотным, тяжёлым.       — Где я? — она вопросительно приподняла бровь.       — Я это и сказала, — тон Реджины стал менее уверенным.       — Что ещё ты хочешь знать? — Зелена лукаво усмехнулась.       Она шагнула ближе, сокращая расстояние почти до нуля. Реджина сама не заметила, как отступила. За спиной оказалась стена. Холод штукатурки прошёл сквозь одежду.       Зелена подняла руку и опёрлась ладонью о стену рядом с плечом Реджины. Наклонилась к самому уху.       — Где, — прошептала она. — С кем. В каких позах.       Горячее дыхание с запахом виски скользнуло по шее.       Реджина закрыла глаза на секунду. Этого хватило. Перед внутренним взором вспыхнули картины: чужие руки на теле Зелены, губы на её шее. Не её. Кого-то, кто имел её этой ночью. Она представила, как Зелена стонет под кем-то другим, как она выгибается, как кусает губу — всё то, что когда-то принадлежало ей.       Ревность ударила в голову. Жар поднялся от груди к горлу, обжёг его, не давая дышать. Внутри всё кипело — злость, бешенство, желание разорвать того, кто посмел прикоснуться к её сестре, к её ведьме, к её…       Она резко оттолкнула Зелену — сильнее, чем планировала. Та пошатнулась, но удержалась на ногах. Только усмехнулась с вызовом в глазах.       — Что такое, Реджина? — спросила она, не отступая ни на шаг. — Тебе что-то не нравится?       Реджина тяжело дышала: кулаки сжаты, ногти впиваются в ладони.       — Замолчи.       — А то что? — рыжеволосая подняла подбородок, подставляя горло. — Ты запретишь мне? Не позволишь спать с кем попало? Насколько я помню, я свободная женщина.       Реджина смотрела на неё, а внутри поднималось что-то тёмное, древнее, то, что она прятала годами. Она неожиданно поняла: те чувства, которые она испытывала к Зелене тогда, много лет назад, никуда не делись. Зелье забвения просто заставило её забыть. А теперь, видя её такой — с вызовом в глазах, в этом платье, которое обнажало то, что должно было принадлежать только ей, — она вспоминала как это было тогда. Вспоминала, как Зелена целовала её, как умело вела за собой в пропасть, как они горели вместе.       Она шагнула вперёд. Схватила Зелену за волосы на затылке — резко, собственнически — и поцеловала. Жёстко. Так, как целуют, когда хотят показать, кто здесь власть.       Поцелуй напоминал то, что было между ними раньше, но в то же время был совершенно другим. Реджина уже знала эти губы, но никогда раньше она не целовала её так, будто не могла насытиться. Словно каждое прикосновение могло стать последним. Зелена выдохнула в её рот, не сопротивляясь. Её руки поднялись, стиснули ткань блузки Реджины, притягивая ближе.       Когда они отстранились, обе тяжело дышали.       — Не смей возвращаться ко мне такой после кого-то другого, — сказала Реджина, и голос её был низким, хриплым, почти незнакомым.       — Так не отпускай меня, — прошептала Зелена.       Мадам мэр крепко схватила её за запястье, не оставляя шанса вырваться, и потащила в гостиную.       Зелена не сопротивлялась. Она шла за ней, не произнося ни слова. Реджина подвела её к столу, развернула в своих руках так, что Зелена упёрлась в стол низом живота. Нащупала застёжку платья — маленькую молнию на спине — и рванула её вниз одним движением. Ткань затрещала, послушно расходясь под пальцами. Платье тёмным пятном упало к ногам.       Реджина на секунду замерла, рассматривая то, что открылось её взору.       Бельё было почти прозрачным — тонкие полоски ткани, которые ничего не скрывали. Оно явно было выбрано специально для того, чтобы окончательно свести с ума. И оно было не для неё.       Реджина почувствовала, как внутри вновь вспыхнуло негодование. Она рванула бельё на себя — ткань с лёгкостью поддалась и порвалась, открывая всё, что должно было оставаться скрытым.       — На что ты рассчитывала? — прошипела она, наклоняясь к уху Зелены. — Для кого надела?       Зелена не ответила. Только коротко выдохнула.       Реджина надавила на спину Зелены, прижимая её грудью к холодной столешнице. Та подчинилась без звука. Колено раздвинуло чужие бёдра, и она встала между ними, чувствуя, как напряглись мышцы под её весом. Пальцы на секунду коснулись рта, собирая влагу, но это была не забота, лишь коварный расчёт: чтобы легче вошло. А затем — рывок внутрь, резкий, без предупреждения. Два пальца сразу, на всю длину.       Рыжеволосая надрывно вскрикнула, но не отстранилась, не попыталась вырваться. Наоборот, её тело подалось навстречу, принимая эту грубость, как должное. Её нутро сомкнулось вокруг пальцев, уже не разбирая, от боли или от желания.       Реджина наклонилась к её шее и впилась зубами — сильно, до острой вспышки боли, от которой Зелена низко застонала. Стон прокатился под кожей Реджины жаром. Яркий след расцвёл на бледной коже — клеймо, которое не сотрётся ещё долго. А затем язык прошёлся по прикушенному месту, собирая солёный привкус крови, смешанный с потом.       Она вновь чувствовала себя Злой Королевой — той, кого она прятала годами. Та Злая Королева не спрашивала разрешения. Она брала. Она не ждала — требовала. Она не сомневалась — действовала. И сейчас, когда пальцы грубо двигались внутри Зелены, когда её дыхание смешивалось с чужими стонами, Реджина неожиданно осознала: она получает колоссальное удовольствие, позволяя себе всё.       И Реджина знала, что Злая Королева сделала бы дальше. Она бы не стала нежничать. Не стала бы спрашивать «тебе больно?» или «хочешь остановиться?». Она бы просто взяла то, что принадлежит ей по праву.       Реджина не заботилась о том, что чувствует ведьма. Не потому, что ей было всё равно, а потому, что знала: Зелена не боится, не страдает. Она принимает эту тьму, эту грубость, эту власть — и отвечает. Выгибается сильнее. Сжимается вокруг пальцев. Стонет громче.       И это пьянило сильнее, чем виски. Сильнее, чем власть над королевством. Сильнее, чем месть, которую она лелеяла годами. Потому что месть — это холод. А это — жар, который мог сжечь дотла, но его не хотелось тушить.       Не хотелось быть нежной или осторожной. Не хотелось играть по правилам, которые сама же придумала, чтобы защититься от себя. Она хотела владеть, оставлять метки, которые никто другой не сможет стереть. И Зелена позволяла это. Более того — она ждала этого. Провоцировала.       — Ты хотела этого? — прошептала Реджина голосом той, кого она похоронила заживо. — Получи.       Пальцы выскользнули внезапно, оставляя после себя пустоту. Зелена ахнула от неожиданности, тело дрогнуло, бёдра непроизвольно качнулись назад, ища то, чего уже не было. Но Реджина не позволила ей замереть. Рука стиснулась в волосах крепко, до боли в корнях, и потянула на себя, вынуждая оторваться от стола.       Зелена не успела вздохнуть — её развернули и толкнули. Спина встретила ковёр глухим, увесистым ударом. Мир на миг смешался в белёсой вспышке. А затем — тяжесть сверху, колено, вжимающее бедро в ворс, рука, стиснувшая горло. Не душит — удерживает, как удерживают дорогой сердцу, но опасный артефакт. И в этом жесте, в этом сдавливающем, почти ласковом нажиме — ясное, ледяное: ты никуда не денешься.       «Она убьёт меня», — мелькнуло где-то на краю сознания, но страх так и не пришёл. Вместо него тело налилось чем-то тягучим, горячим — тем, что просыпалось только в присутствии этой женщины. Стоило взглянуть в её глаза — чёрные, бездонные, в которых утонуло всё, что она называла светом, — и внутри всё перевернулось. В них горела Злая Королева. Та, которую Зелена знала лучше всех. Та, что была её отражением, её зеркалом, её второй половиной.       Каждый толчок врезался в неё, как память, которую невозможно стереть, — до спазма в горле. Пальцы двигались без остановки, заставляя откидывать голову назад, каждый раз ударяясь о ковёр. Зелена поймала себя на том, что молит про себя: не останавливайся. Ладонь, только что сжимавшая горло, переместилась на грудь — впилась ногтями, стиснула так, что останутся следы.       — На этот раз до конца, леди Штормхолд, — прошипела Реджина, наклоняясь так близко, что их лбы почти соприкоснулись.       Движения сорвались в исступлённый, сбивчивый ритм. Пальцы двигались жёстко, без пощады. Большой палец давил на клитор в такт. Каждый толчок отдавался в затылке, в пояснице, в кончиках пальцев ног. Тело выгибалось само, непроизвольно, бёдра разводились шире, впуская Реджину ещё глубже. В глазах темнело — но не от боли, а от той грани, где удовольствие уже не отличить от неё.       Сверху донёсся стон — низкий, хриплый, срывающийся. Зелена не сразу поняла, что это Реджина. Не сдерживается. И этот звук, раздирающий тишину, заставил её непроизвольно сжаться.       Вскоре новый укус — ниже, в районе плеча, — обжёг кожу. Зелена вскрикнула, пальцы впились в чужую спину, сквозь тонкую ткань блузки чувствуя горячую кожу. Она притянула Реджину ближе, вжалась в неё всем телом, будто пыталась стереть границы между ними, исчезнуть в этой грубости, в этой боли, смешанной с удовольствием. Боль не была врагом — она стала союзником. Острая, очищающая, она выжигала тупую тоску последних дней, оставляя пепел вместо образа Робина, вместо пустоты, вместо всего, что мешало чувствовать только Реджину.       — Ваше Величество, — прошептала она в самое ухо, и голос сорвался, прерывистый, почти молящий.       Слова ударили под рёбра Реджине. Леди Штормхолд — игра, вызов, насмешка над их прошлым. Но «Ваше Величество» из этих губ сейчас, когда тела сплетены на ковре, когда пальцы внутри, когда на губах привкус крови от укусов, — это было признанием не титула, а власти. Той самой, которую Злая Королева когда-то требовала от всех, но никогда не слышала так, как хотела.       Разряд прошёл по телу, как молния по сухому дереву. Жар, который копился где-то в самом низу живота, неожиданно рванул вверх по телу с огромной силой. Ещё миг — и взорвалась бы сама, рассыпалась искрами, не доведя женщину под ней до края.       Но она взяла себя в руки. Годы самоконтроля помогли ей не сбиться и не остановиться. Пальцы внутри продолжали двигаться — только жестче, отчаяннее, так, чтобы этот жар, эту молнию, эту судорогу передать Зелене. Чтобы та взорвалась за двоих.       Она наклонилась, поймала чужие губы в поцелуе — уже не грубо, а жадно, вкладывая в него всё, что нельзя было сказать. Язык скользнул внутрь, смешивая вкус виски, крови и чего-то своего, родного. Поцелуй был требовательным, собственническим — но в нём плескалось то, чего она не позволяла себе даже наедине с собой.       Зелена застонала в поцелуй, и стон этот перерос в крик, когда волна наконец накрыла её с головой. Тело выгнулось дугой, пальцы впились в чужие лопатки сквозь тонкую ткань блузки, сминая её, царапая. Реджина чувствовала каждое движение, каждую царапину. Блузка натянулась, затрещала по швам, но ткань выдержала. Внутри у Зелены всё напряглось, отпуская только тогда, когда, казалось, не осталось ни воздуха, ни сил.       Пальцы плавно выскользнули, оставляя пустоту. Зелена вздрогнула от ощущения потери, но сразу почувствовала, как чужие руки обхватили её, прижали к себе, не давая потеряться в неге окончательно.       Они лежали на ковре, тяжело дыша, переплетённые. Никто не говорил ни слова. Тишина была громче любых признаний.       И снова — этот грех. Тяжёлый, сладкий, как запёкшаяся кровь на губах. Сестры. Одна кровь. Одна плоть. Они знали это и раньше, и всё равно перешли эту грань, как будто запрет был не стеной, а дверью, которую они сами себе открыли когда-то давно. Грех не стал меньше оттого, что повторился. Он только глубже въелся в кожу, в память, в самые потаённые уголки сознания, где стыд уже не властен.       Реджина лежала, прислушиваясь к чужому дыханию, и чувствовала, как внутри неторопливо, с огромным усилием, тьма сворачивается, уступая место чему-то липкому и холодному. Что я наделала? Пальцы, которые только что были внутри, всё ещё блестели, дыхание не выровнялось, а в груди уже нарастал ужас. Она позволила этому случиться. Не просто позволила — рвалась, кусала, властвовала. Как тогда, в Зачарованном Лесу, когда не было ни Генри, ни обещаний, ни этой дурацкой маски «хорошего человека». Она думала, что победила тьму. Думала, что оставила Злую Королеву в прошлом. А та просто спала — и проснулась от нескольких провокационных фраз, от вида мятых туфель на полу.       Она прикрыла глаза. В груди поднималась тошнота — не от отвращения к Зелене, а от страха перед собой. Если ревность превратила её в зверя — то кто она теперь? Где та женщина, которая клялась сыну, что Злая Королева мертва? Которая вела приёмы граждан, пекла яблочные пироги и спала с мужчиной, потому что так правильно?       Рыжеволосая пошевелилась, прижалась ближе, уткнулась носом в плечо. Реджина почувствовала тепло её дыхания — и внутренне благоговела от того, как это тепло ей было нужно. Как воздух. Как магия. Как тот самый запрет, который она только что нарушила.       Реджина медленно поднялась, разрывая объятия. Движения были спокойными: она не отстранялась резко, не показывала бури, что бушевала внутри. Просто встала, поправила одежду, провела ладонью по волосам. Внутри всё заполонили страх и злость на себя, но лицо оставалось ровным.       Она подошла к краю ковра, нагнулась и подняла с пола платье — чёрное, мятое, с порванной застёжкой. Расправила его, провела ладонью по ткани, словно пытаясь придать вещи хоть какой-то порядок, и молча протянула Зелене. Та села, приняла платье, задумчиво рассматривая.       — Ты не порвала? — спросила она, осматривая застёжку. — Обидно будет, если моё лучшее платье пережило лишь один выход в свет.       — Зашьёшь, — Реджина пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал обычно.       — Я не умею шить. Без магии.       — Тогда носи как есть. Будет повод для разговоров.       Зелена усмехнулась — слабо, уголком губ — и поднялась на ноги, пошатнувшись.       — Не удержусь, — сказала она. — Скажу, что это ты порвала. Накинулась как дикарка. Испортила такое шикарное платье.       — Скажешь — я тебя убью, — колко ответила Реджина, и в этом «убью» не было угрозы, скорее привычная игра.       — А на ком тогда будешь вещи рвать? — подтрунивала рыжеволосая.       Реджина не ответила. Отвернулась, сделала шаг к столу, опёрлась ладонью о столешницу. Внутри всё дрожало, но она держала спину прямой.       — Ты была с кем-то этой ночью? — спросила она, глядя в стену.       Зелена замерла на мгновенье, осознавая, как резко сменился вектор разговора.       — Вот оно что, — протянула она с мягкой издёвкой. — Наконец-то мы добрались до сути.       Она склонила голову набок.       — Ты спрашиваешь из любопытства? Или проводишь инвентаризацию?       Реджина не отвела взгляд.       — Я задала вопрос.       Зелена вздохнула театрально.       — Боже, как официально. Почти допрос.       Она приблизилась, голос стал ниже.       — А если скажу "да"? Ты что сделаешь? Отошлёшь меня из своего дома? Запретишь страже меня пускать?       Пауза. Длинная. Тягучая. Потом Зелена улыбнулась — уже без яда.       — Нет. Я ни с кем не спала, если ты об этом.       Она произнесла это спокойно, без драматизма.       Сердце Реджины пропустило удар. Горячее облегчение разлилось по груди. Никого не было. Никто не касался её этой ночью. Вся ярость — из-за пустоты, из-за того, что Зелена просто хотела создать видимость.       Но тут же следом пришёл настоящий ужас. Если она сорвалась так легко, без веского повода — что будет, когда такой повод появится?       А Зелена, казалось, даже не замечала перемены в настроении и продолжила, касаясь следа от укуса на своей шее:       — Можешь выдохнуть, Ваше Величество. Твоё клеймо — эксклюзивное. Пока.       Слово «клеймо» ударило, как пощёчина, которой Реджина не ожидала.       Оно вернуло всё на круги своя: ощущение власти в кончиках пальцев, до боли сильную злость, желание владеть единолично. Она хоронила в себе это так долго. Клялась Генри отказаться навсегда.       «Клеймо». Не метка любви. Не след страсти. Клеймо Злой Королевы. То самое, которое она ставила на людях, на городах, на душах. То самое, которое она обещала себе больше никогда не использовать.       — Понятно, — сказала она ровно. — Иди, приведи себя в порядок. Генри скоро вернётся.       Зелена посмотрела на неё внимательно — слишком внимательно для той, кто только что испытала оргазм. Что-то хотела сказать, но передумала. Только кивнула и пошла к лестнице, поджимая губы. Босые ступни почти не издавали звука.       На первой ступеньке задержалась.       — Реджина.       — М?       — Ты не жалеешь?       Реджина помолчала.       — Не сейчас, — ответила она.       Зелена кивнула и скрылась наверху.       Реджина осталась одна. Только тогда она позволила себе закрыть глаза, чувствуя, как внутри всё смешалось — страх, стыд, облегчение, желание, отвращение к себе. Она не знала, что будет дальше. Знала только, что назад дороги нет. И что этот грех теперь навсегда.       Когда вода в душе наверху стихла, Реджина всё ещё сидела на краю дивана в гостиной, глядя в одну точку. Она не пошла за Зеленой. Не окликнула. Только привела себя в порядок, насколько это было возможно: поправила рубашку, застегнула пуговицы, дрожащими пальцами убрала волосы с лица. Сполоснула руки в кухне холодной водой, смывая чужой запах. Вода была ледяной, но она не чувствовала.       Потом поднялась наверх, к себе. Увидела закрытую дверь гостевой комнаты — и прошла мимо как можно тише, чтобы избежать конфронтации, к которой не была готова. Реджина закрыла дверь своей спальни осторожно, будто боялась разбудить кого-то в доме. Или себя.       Мадам мэр прошла к кровати и опустилась на край, как будто ноги больше не держали вес собственного тела. Руки легли на колени ладонями вниз, пальцы касались кожи, а спина... спина отказывалась выпрямляться. Плечи опустились, голова чуть наклонилась вперёд. Впервые за очень долгое время она позволила себе просто существовать: без позы, без прямой осанки, без той невидимой брони, которую носила всегда.       Она чувствовала это физически: под кожей будто растворилась привычная твёрдая основа. Как будто скелет, который она годами выстраивала заново — из обещаний Генри, из прощений, из ежедневных маленьких побед над собой, — неожиданно стал хрупким и пористым. Зелена разрушала эту конструкцию просто тем, что была рядом. Тем, что дышала в одном доме. Тем, что смотрела так, будто видела не маску мэра, а ту самую Реджину, которую все остальные боялись или ненавидели.       Ей никуда не деться от простой истины: она хочет Зелену.       Не просто физически, хотя в теле ещё горело каждое прикосновение. Не только потому, что между ними всегда искрило электричество — даже в те дни, когда они пытались друг друга уничтожить. Она хочет её целиком: язвительную, ядовитую, непокорную. Ту, что смеётся над правилами и моралью. Ту, что может стоять напротив Злой Королевы и не отшатнуться — потому что сама из того же теста. Ту, что принимает тьму не как болезнь, а как часть её сущности. Как часть их обеих.       Только Зелена видит её полностью — без купюр, без попыток переписать сценарий. И именно поэтому остаться рядом с ней — значит рисковать всем.       Потому что контроль ускользает мгновенно. Потому что ещё недавно Зелена ходила по дому на цыпочках, как гостья, готовая в любой момент исчезнуть. Вчера она уже ушла на целую ночь — и это отсутствие резало острее, чем присутствие. Завтра она может уйти навсегда. Или остаться и сломать всё к чёрту. Или просто посмотреть так, как умеет только она — и Реджина снова сорвётся.       Это не стабильность. Это буря. А Генри нужна стабильность и ей самой — тоже.       Она не хочет возвращаться к той себе, которая ревнует до тошноты и безумия. Которая метит территорию зубами и взглядом, потому что боится потерять. А потом смотрит в зеркало и видит не мать, а монстра, который выжигал деревни.       И есть ещё одна правда, которую нельзя игнорировать вечно.       Они сёстры.       Мир не станет вникать в детали их истории. Не увидит детства украденного Корой. Не поймёт, как ненависть переросла в эту странную, изломанную близость. Мир увидит только табу. Грех. Скандал. И этот вердикт ляжет на Генри тяжёлым камнем раньше, чем он научится держать спину прямо под чужими взглядами.       Реджина поднялась с кровати. Ноги казались чужими, но она заставила себя подойти к зеркалу.       Остановилась. Смотрела долго — так долго, что дневной свет успел сдвинуться на несколько сантиметров по паркету.       В отражении стояла не Злая Королева в чёрном бархате и пламени. Не мэр в строгом костюме. Стояла женщина с усталыми глазами, с губами, которые ещё хранили вкус запретного, с руками, которые дрожали.       Человек, который устал балансировать на острие лезвия. Человек, который боится, что лезвие уже исчезло под ногами.       Она вспомнила Робина.       Не истинную любовь, выбранную пыльцой фей, а мужчину, который смотрел на неё и видел другое. Который не знал её настоящей. Который был тихим, надёжным, без бурь и без электричества, которое жжёт до костей. С ним она чувствовала себя не монстром, а просто женщиной — той, которая может быть любимой без условий.       Робин никогда не вытаскивал из неё худшее. Он просто был рядом, когда худшее отступало. И именно поэтому он мог стать якорем. Тот, кто напомнит: «Ты уже была другой. Со мной ты была другой. Ты ещё можешь».       Реджина взяла телефон со столика. Пальцы едва заметно дрожали — она это почувствовала и разозлилась на себя за слабость.       Пауза длилась почти минуту. Она смотрела на экран, как на приговор, который сама себе выносит.       Потом набрала короткое сообщение — без лишних слов, без шанса передумать:       «Нам нужно поговорить. Я приеду»       Ответ пришёл почти мгновенно. «Я дома.»       Просто. Без вопросов. Без упрёков.       Реджина надела пальто — длинное, чёрное, то самое, в котором она всегда ощущала себя чуть сильнее. Спустилась по лестнице тихо, ступая осторожно, чтобы не скрипели ступеньки. Гостиная была пуста. Зелена, видимо, ещё была у себя. В доме дышалось ровно, спокойно, как ни в чём не бывало.       Она остановилась у входной двери. На секунду — всего на одну секунду — её рука замерла на ручке. Она почти развернулась. Почти пошла обратно — наверх, к сестре, к хаосу, к себе той, которая больше не прячется.       Но она не развернулась. Дверь закрылась за ней с мягким щелчком. Реджина вдохнула холодный воздух и пошла к машине, не оглядываясь.       Она ехала не к любви. Она ехала к тому, что ещё может удержать её от падения.       Дом Робина вскоре оказался перед ней.       Мужчина открыл дверь быстро, будто стоял рядом и ждал. Увидев её на пороге, замер на секунду. Не улыбнулся. Не бросился обнимать. Просто посмотрел — внимательно, без лишних эмоций.       — Всё в порядке? — спросил он осторожно, как человек, который уже знает ответ.       Реджина встретила его взгляд и узнала в нём всё то, что когда-то мечтала получить.       — Нет, — сказала она честно, без попытки смягчить. — Но я хочу, чтобы было.       Он молча отступил в сторону, впуская её внутрь.       Они прошли в кухню. Сели за стол — напротив друг друга. Без касаний. Без напряжения в воздухе. Просто два человека, которые когда-то были вместе и теперь пытаются понять, можно ли всё вернуть.       Реджина сложила руки перед собой на столе — ладони вниз, пальцы сомкнуты. Это была её привычная поза для сложных разговоров, когда нужно держать себя в руках.       — Я исчезла не потому, что ты сделал что-то не так, — начала она ровно, глядя ему в глаза. — Я исчезла потому, что не понимала, чего хочу. И до сих пор... не до конца понимаю.       Робин слушал. Не перебивал. Только кивнул — один раз, коротко.       — Я хочу попробовать ещё раз, — продолжила она. Голос не дрогнул, но в нём не было и энтузиазма.       Она замолчала. Посмотрела на свои руки — как будто проверяла, не дрожат ли они.       — Я хочу семью. Хочу стабильность. Хочу не просыпаться каждое утро с ощущением, что сегодня я могу всё разрушить. — Она подняла взгляд. — И если ты сможешь дать мне это... Хотя бы попробовать... Я буду благодарна.       Робин долго смотрел на неё, не отводя глаз и не торопясь с ответом.       — Ты уверена? — спросил он наконец.       Нет. Она не была уверена. Ни в нём. Ни в себе. Ни в том, что это продержится дольше недели. Но она кивнула.       — Пока — да, — ответила она. — Пока я уверена, что мне это нужно.       Он осторожно протянул руку через стол, давая ей шанс отстраниться. Реджина не отстранилась. Посмотрела на его протянутую руку. Она положила свою ладонь поверх — медленно, как будто проверяла, не обожжётся ли.       Где-то внутри, в той части, которую она пыталась замуровать, вспыхнуло другое — резкое, ядовитое, знакомое до дрожи. Запах духов, смешанный с алкоголем. Насмешливый взгляд из-под длинных ресниц. Низкий стон, который переворачивал всё внутри. Всё это было где-то там, в особняке на Миффлин-стрит. А здесь — только тепло. Только безопасность. Только отсутствие бури.       «Я предаю себя», — подумала она ясно и холодно. «Или спасаю. Или и то, и другое одновременно».       Она не убрала руку, но и не сжала его пальцы в ответ. Просто позволила лежать так — ладонь к ладони. Как договор. Как временное перемирие.       Робин не стал ничего говорить. Просто кивнул, будто принял условия. Он убрал руку первым, без резкости, просто вернул её на свою сторону стола.       — Кофе? — спросил он, вставая.       — Да. Пожалуйста.       Пока он возился у плиты, Реджина сидела неподвижно, глядя в окно. За стеклом — голые ветки, серое небо, обычный февральский день. Ничего красивого. Ничего драматичного.       Но именно это ей сейчас и было нужно.

***

      Возвращаясь домой, она уже знала: сказать об этом Зелене она не сможет. Не сегодня. Ни вообще, если повезёт.       Потому что страх пришёл спазмом в груди. Если она скажет хоть что-то — «я была у Робина», «я решила попробовать снова», «я выбрала стабильность» — то выбор перестанет быть просто её внутренней агонией, он станет реальностью. Фактом. Приговором. И тогда Зелена посмотрит на неё с той тихой, смертельной болью, которую Реджина видела только раз: когда нашла её после падения проклятия. Тогда Зелена сидела на полу, разбитая от нахлынувшей боли. Тогда Реджина не добила её. Не смогла. Просто была рядом и заботилась. А сегодня... сегодня она взяла её на полу — грубо, жадно, как будто только этого и хотела. Соврала, что не пожалеет. И теперь эта же женщина, которую она вытаскивала из пропасти, может снова туда упасть. Из-за неё.       Реджина стиснула руль с чрезмерной силой. Если бы между ними ничего никогда не было... Если бы не тот бал... Если бы не покои Леопольда... Если бы память не вернулась... Если бы хоть один фрагмент можно было отменить, стереть, сжечь — она бы сделала это без колебаний.       Потому что теперь она понимала, почему Зелена лишила их обеих воспоминаний. Пока в груди теплится хоть малейший огонёк — он всегда может разгореться до пожара. А пожар выжигает леса. Выжигает дома. Выжигает мать внутри неё, делает монстром в глазах сына.       Она припарковалась у дома. Заглушила мотор. Сидела в машине ещё пару минут. Просто дышала. Пыталась унять то тепло в груди, которое не принадлежало Робину. Оно всё ещё было там, упрямо проклёвываясь через ложь. И именно поэтому она не могла войти и сказать: «Я выбрала не тебя».       Потому что не хотела делать Зелене больно. Не той Зелене, которую она видела сломленной. Не той, которую она сама начала собирать по кусочкам. Не той, которая потеряла магию, но смогла стать выше этого.       Реджина вышла из машины. Холодный воздух ударил в лицо, но она почти не почувствовала. Поднялась по ступенькам. Открыла дверь тихо — на цыпочках, как воровка в собственном доме.       В гостиной горел мягкий свет телевизора. Генри и Зелена сидели на диване — ближе обычного, как будто это было самым обычным вечером. Зелена, как всегда, была чем-то недовольна — её голос, язвительный и низкий, перекрывал саундтрек какого-то старого фильма:       — ...и этот герой, конечно, опять спасает всех, потому что у него в голове только одна извилина и та занята самолюбованием.       Генри рассмеялся без тени напряжения.       — Ты просто завидуешь, что у тебя нет такого плаща.       Зелена фыркнула, но в её глазах мелькнуло что-то тёплое — почти нежное.       Реджина замерла в дверном проёме. Они не заметили её. Она стояла в тени, смотрела на эту картину — на сына, который смеётся, на сестру, которая впервые за долгое время выглядит... счастливой в обыденности.       И внутри неё всё перевернулось.       Это могло быть её жизнью. Их жизнью. Если бы она не боялась. Если бы не выбирала каждый раз безопасность вместо правды.       Она не стала их беспокоить. Бесшумно развернулась и, ступая так, чтобы не скрипели половицы, поднялась по лестнице в свою спальню. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком. Реджина прислонилась спиной к деревянной створке, откинула голову и закрыла глаза. В груди всё ещё теплилось что-то живое, упрямое — оно не уходило, не желало затихать. Пульсировало в такт сердцу. Напоминало о том, что она пыталась забыть. О том, что уже никогда не сможет забыть.       «Ты снова сбежала», — оно шептало. «И на этот раз ты даже не можешь сказать ей правду. Потому что боишься, что она поверит».       Да. Именно это. Она просто поверит.       Реджина боялась, что Зелена примет её выбор. Примет как факт или приговор. И уйдёт, просто исчезнет, как тень, оставив после себя только запах роз и пустоту.       Но хуже всего было другое: даже сама Реджина не верила, что этот выбор — Робин, стабильность, нормальная жизнь — сработает. Слишком много всего случилось, слишком сильно въелся грех, слишком отчётливо тело помнило не его прикосновения. Она просто надеялась. Отчаянно, по-детски надеялась, что если достаточно долго делать вид, то однажды это станет правдой.       А Зелена — Зелена могла поверить в её игру. Не в то, что Реджина любит Робина, а в то, что она, наконец, сделала выбор, и не в её пользу.       Реджина сползла спиной по двери, села на пол, обхватив колени руками. В комнате было тихо. За окном — серое февральское небо, равнодушное к её метаниям.       — Что же ты делаешь со мной? — прошептала она в пустоту.       Никто не ответил.       Она знала, что ещё найдёт предлог подняться в гостевую, проверить, всё ли в порядке. Значит, всё, что она сейчас решила — ложь. Себе. Робину. Зелене. Но ложь была единственным способом удержаться на плаву. По крайней мере, сегодня.       А завтра — новая ложь. И так до тех пор, пока одна из них не сломается. Или обе.