Месть Королеве. Воздаяние.

      Следующий день наступил неизбежно и не принес облегчения. Вечер выдался неожиданно тихим и светлым — первый снег падал медленно, крупными хлопьями, покрывая тротуары и крыши тонким, невесомым слоем. Уличные фонари уже зажглись, и свет от них преломлялся в снежинках, превращая обычный Сторибрук в сказку, так подходящую местным жителям.       Реджина стояла перед открытым шкафом дольше обычного. Платья висели ровным рядом. Она сняла одно, чёрное с высоким воротом, подержала на весу, потом повесила обратно. Второе, тёмно-бордовое, показалось слишком официальным, слишком мэрское. Третье — слишком обычным.       Нервозность раздражала её до зубного скрежета: она никогда прежде так не нервничала перед походом в кафе «У бабушки». Раньше она ходила туда как мэр, как часть круга. Сегодня же она шла туда как женщина, которая скрывает ошибку, и это ощущение казалось чужим и невыносимым.       Она ещё не сказала Зелене про Робина. Не потому, что боялась вспышки гнева или сцены — это было частью характера сестры. Потому что знала: стоит произнести хоть слово, и всё изменится. Выбор, который пока жил только внутри неё, болезненный, но всё ещё обратимый, станет фактом. Приговором.       Реджина наконец взяла тёмно-синее платье — строгое, сдержанное, но не слишком. Она надела его, поправила рукава, одёрнула подол. Подошла к зеркалу — и тут же отвела взгляд. Отражение не обманывало: как всегда, безупречная маска, прямая спина, лицо, не выдающее ни единой эмоции. Но под этой гладкой поверхностью, где-то глубоко под рёбрами, всё дрожало. Как будто кто-то играл на её нервах, как на расстроенном инструменте, и звук получался чистым снаружи и разрывающимся внутри.       В гостевой комнате сборы шли иначе. Зелена распахнула окно, впуская морозный воздух, и теперь кружилась перед маленьким зеркалом на комоде, примеряя серьги — тонкие, серебряные, почти невесомые. Платье — зелёное, как обычно, но не кричащее, без намёка на прошлый образ Злой Ведьмы. Сегодня она не провоцировала, она хотела соответствовать.       — Ты долго? — крикнула она в коридор, голос лёгкий, игривый.       — Почти готова, — ответила Реджина, стараясь скрыть нервные нотки.       Зелена улыбнулась собственному отражению. За последние дни её взгляд изменился: меньше яда, больше спокойствия. Иногда она ловила себя на том, что ждёт привычного гудения магии под кожей, но ничего не было. И это перестало пугать. Она пыталась начать сначала, и сегодня — первый шаг. Первый раз, когда её берут с собой не как пленницу, не как обузу, а открыто — в свет, к людям. Чтобы показать: Зелена больше не угроза. Чтобы она хотя бы начала вливаться в их круг.

***

      В кафе «У бабушки» было тепло и шумно. За окнами снег падал всё гуще, укрывая улицу белым покрывалом, а внутри пахло свежим кофе и пирогом с корицей. Реджина открыла дверь и пропустила Зелену вперёд — та на секунду замерла на пороге, позволяя свету и звукам кафе обрушиться на себя. Потом шагнула внутрь, следом вошла Реджина, и дверь за ними закрылась.       В зале на мгновение стало тише. Несколько голов повернулись, взгляды скользнули по высокой фигуре, по рыжим волосам, падающим на плечи. Но паники не было — только любопытство, лёгкая настороженность, смешанная с удивлением.       За столиком у окна их уже ждали.       Мэри-Маргарет сидела в светлом свитере, и её улыбка, когда она встретилась взглядом с Зеленой, была чуть натянутой, будто она слишком старается казаться дружелюбной. Дэвид махнул рукой — открыто, по-дружески. Эмма улыбнулась искренне, без подвоха. Даже Руби, проходя мимо с подносом, улыбнулась почти мило.       Реджина замерла на секунду, глядя в спину сестры. Внутри всё сжалось. Она представляла себе, как та сейчас подойдёт к столику, как сядет, и начнётся обычный разговор — чай, кофе, ничего не значащие фразы о погоде. Но это же Зелена. Она никогда не вписывалась в обычные разговоры. Она либо будет молчать, как камень, и тогда все почувствуют себя неловко, либо вдруг выстрелит какой-нибудь ядовитой репликой, от которой у Мэри-Маргарет пропадёт дар речи. Или того хуже — начнёт откровенничать, и тогда уже неловко станет самой Реджине. И тогда все эти «спасибо за спасение» рассыплются в прах, потому что никто не прощает ведьм легко. А Зелена не умеет просить прощения. Она не умеет быть удобной, даже ради своего же благополучия. Она не умеет молчать, когда нужно.       Мадам мэр сжала ремешок сумки так, что побелели костяшки. В голове пронеслось: она может всё испортить. Она не верила, что это сработает. Что Зелена сможет сидеть здесь, за одним столом с теми, кто ещё недавно хотел её убить, и вести себя как нормальный человек. Что город примет её. Что сама Реджина сможет смотреть на неё и не вспоминать каждую минуту, каждое прикосновение, каждое слово, сказанное шепотом в темноте.       — Всё в порядке, — тихо сказала Зелена, будто читая её мысли, и шагнула вперёд.       Она пошла так уверенно и без колебаний, что Реджина вдруг осознала: она боится не за Зелену, ведь у неё не было необходимости быть принятой и понятой всеми. Она боится, что та не изменилась. Боится, что она всё та же — несносная, непредсказуемая. И что Реджине она, чёрт возьми, нравится именно такой.       За столом Зелена не пряталась.       Она сидела свободно, чуть откинувшись на спинку стула, локти на столе, подбородок на сложенных пальцах — поза расслабленная, но не развязная. Несколько минут она просто слушала, изредка скользя взглядом по лицам, изучая и примеряясь к людям и атмосфере. Она помалкивала не потому, что боялась сказать лишнее, а потому, что сейчас просто не чувствовала нужды доказывать что-то каждым своим словом.       Когда Дэвид начал говорить о новой системе патрулей на окраине города, Зелена вмешалась в разговор. Она отпустила ситуацию. Ей не обязательно нравиться всем. И это дало ей свободу сказать то, что она думает, без яда, без желания уколоть.       — А если кто-то из твоих патрульных решит, что проще взять взятку, чем мёрзнуть в засаде? — спросила она, чуть приподняв бровь. — Люди быстро забывают о долге, когда им холодно и скучно.       Дэвид нахмурился, потом хмыкнул, уголок губ дрогнул в усмешке.       — Тогда мы будем ловить нарушителей раньше, чем они поймут, что их ищут, — ответил он. — Не первый год работаем.       Зелена одобрительно кивнула. Как равная.       Эмма тут же подхватила, рассказывая какую-то нелепую историю о том, как вчера у неё спустило шины прямо посреди главной улицы, а потом машина и вовсе заглохла, и пришлось толкать её втроём с Генри и каким-то случайным прохожим. Зелена слушала внимательно, потом типично для себя фыркнула и закатила глаза.       — Ты могла бы просто наколдовать новые колёса. Или новую машину. Честное слово, это было бы даже практичнее.       Эмма рассмеялась — искренне, громко, откинув голову назад. Мэри-Маргарет улыбнулась, глядя на них обеих, и в её взгляде уже не было той настороженности, которая держалась неделями. Теперь там было любопытство. Внимание. Может, даже принятие.       Реджина сидела молча, пальцы сжимали край салфетки под столом. Она видела всё: как Зелена вписывается, как не притворяется и не играет роль — просто существует, язвительная, острая, но уже не чужая. Город привыкал к ней. Генри за столом иногда бросал на тётю быстрые взгляды и улыбался — без страха и подозрения, просто как человеку, который теперь здесь.       Она смотрела на сестру — на её профиль в мягком свете лампы, на рыжие пряди, упавшие на плечо, на то, как она наклоняется к Эмме, что-то шепчет, и та снова смеётся. Зелена поймала её взгляд — на долю секунды. Ни вызова, ни торжества. Только спокойствие и уверенность. Победа, которую она не праздновала — просто жила в ней. И от этого у Реджины заныло под рёбрами. Если Зелена действительно станет частью их круга — утра, вечера, семьи, — если город примет её, а Генри перестанет видеть угрозу, тогда хрупкая конструкция под названием «правильный выбор» рухнет. Побег к Робину окажется не спасением, а трусостью. Отказом от того, что могло бы быть настоящим.       Потому что если она когда-нибудь скажет правду — не сейчас, не здесь, а в тот миг, когда они останутся вдвоём и пути назад уже не будет, — то разрушится не только их шаткое перемирие. Разрушится надежда. Та самая, которую Зелена, кажется, уже начала боязливо чувствовать. И которую Реджина сама в ней пробудила тем, что не оттолкнула, когда нужно было оттолкнуть. Тем, что позволила остаться. Тем, что потянулась первой. Теперь Зелена смотрит на неё и видит женщину, которая вернулась. Которая не ушла. Которая, кажется, выбрала её.       А Реджина выбрала другого. И не может сказать об этом. Потому, что боится увидеть, как надежда в чужих глазах гаснет. Гаснет по её вине. Она дала её, не думая о последствиях. А теперь отнять — значит, признать, что всё, что было между ними, не стоило ровно ничего. Или стоило, но она оказалась слишком труслива, чтобы заплатить.       Рыжеволосая поймала взгляд Реджины через стол. Ответила не сразу, сначала просто смотрела, но уже без привычного вызова. И уголки губ дрогнули. Не коварная ухмылка, не насмешка — что-то новое, то, что она примеряла на себя последние дни, осторожно, как платье, сшитое не по её мерке, но вдруг оказавшееся впору.       Она сидела здесь, за одним столом с теми, кого когда-то считала скучными и легковерными. Героями, которые верят в добро, в правильный выбор, в то, что зло можно победить простотой и чистотой помыслов. Она завидовала им. Не вслух, но где-то глубоко, где всегда пряталась тоска по чему-то настоящему, не выкованному из ненависти. А теперь, возможно, она могла это обрести. Не их идеалы — место среди них. Или хотя бы иллюзию того, что она здесь не чужая.       Взгляд Реджины на мгновение стал тяжелее — Зелена заметила это, но не отвела глаз. У неё не было плана, не было стратегии. Только тихая, почти детская надежда, что, может быть, всё получится. Что они с Реджиной смогут существовать — не как любовницы, не как сестры в обычном понимании этого слова, не как враги. Просто смогут быть. Насколько это вообще возможно между ними. И этого, наверное, хватит.       Над дверью звякнул колокольчик — обычный для кафе звук, который никто не замечал. Но Реджина подняла голову почти мгновенно, словно внутри неё что-то уже знало, чего ждать.       Робин вошёл без торжественности — просто шагнул в тёплый свет люстры, оказавшись среди знакомых лиц, и в его походке, в расслабленных плечах читалась естественная уверенность человека, которому не нужно доказывать своё право быть здесь. Эмма заметила его первой, улыбнулась — открыто, почти радостно, без тени той настороженности, с которой она встречала многих в последнее время.       — О, привет!       Краем глаза Зелена следила за сестрой — та сидела напротив, спокойная, прямая. И вдруг она замерла. Реджина застыла, и взгляд её сместился — мимо Зелены, к входной двери, стал тяжёлым, почти испуганным. Только тогда Зелена медленно повернула голову.       Робин шёл к их столику, никого не замечая, улыбаясь Эмме, которая помахала ему. Он был в простом свитере, без куртки, и выглядел так, будто заскочил на минуту.       Зелена перевела взгляд обратно на Реджину. Та уже взяла себя в руки, лицо стало непроницаемым, спокойным даже слишком, словно маска, надетая в последний момент.       — Надеюсь, я не опоздал, — Робин подошёл к столу, и его голос прозвучал мягко, будто он извинялся за то, что ему уже простили. Он не спрашивал разрешения сесть — просто знал, что место найдётся.       Реджина подняла на него глаза, и в её голосе проскользнуло то, что она не успела спрятать:       — Я не знала, что ты придёшь.       Простая фраза, но внутри неё — растерянность, смешанная с виной, и что-то ещё, похожее на страх перед тем, что сейчас случится.       — Эмма упомянула, что вы собираетесь, — он пожал плечами, будто это было самым естественным объяснением на свете. — Я подумал… почему бы и нет.       Эмма вдруг осознала: когда она вчера по телефону обмолвилась Робину о том, что они собираются здесь, ей даже в голову не пришло, что он захочет прийти. А уж тем более — что Реджина может быть ему не рада. Теперь, глядя на мэра, она поняла: та вовсе не ждала этого гостя.       Но Робин уже обошёл стол и сел рядом с Реджиной, почти вплотную. Просто, без колебаний, наклонился, коснулся губами её щеки, будто ничего не изменилось. Реджина не отстранилась. Только улыбнулась такой короткой и бледной улыбкой, которую выдавливают из себя, когда сердце давно не в этом месте.       — Рад, что ты здесь, — произнёс он тихо, только для неё.       Мэри-Маргарет улыбнулась с облегчением, почти с теплотой:       — Ну наконец-то вы помирились. А то мы уже переживать начали.       Дэвид поднял бокал, усмехнувшись:       — Давно пора. А то смотреть на вас было тоскливо.       Лесник трепетно, как влюблённый щенок, который боится спугнуть, положил свои пальцы поверх пальцев Реджины, переплёл их и поднял на неё взгляд, полный обожания. Реджина не отдёрнула руку, но её пальцы вздрогнули мелко, как от озноба, и замерли.       Зелена смотрела на их руки. На то, как чужие, грубоватые пальцы Робина накрыли тонкую кисть Реджины. Как нежно он сжал её, будто боялся раздавить. И в голову пришла странная, до абсурда нелепая мысль: какие же у него некрасивые руки. Крупные, с квадратными ногтями, с едва заметной чёрной каёмкой под ними. И этой рукой он смеет касаться руки королевы? Он, лесник, который даже не понимает, чьи пальцы этим касанием осквернил?       Ведьма зацепилась за эту мысль, как за спасательный круг. Она не хотела видеть то, что было на самом деле. Потому что если отвлечься от некрасивых рук, оставалось другое: Реджина не отдёрнула. Не отодвинулась. Только пальцы её чуть дрогнули, но позволили.       Но потом на неё обрушилось всё разом. Поцелуй в щеку, который Реджина приняла, не отстраняясь. И то, как не убрала руку сейчас. И этот взгляд Робина — влюблённый, трепетный, уверенный в том, что его приняли. Всё это складывалось в одно, единственное, неопровержимое: Реджина сделала свой выбор.       Зелена перевела взгляд на лицо сестры. Реджина не смотрела на неё. Смотрела на Робина. И на её губах блуждала слабая, виноватая улыбка.       Удар сердца — резкий, глухой, как будто кто-то ударил кулаком по рёбрам изнутри.       Мир чуть сместился — не сильно, но достаточно, чтобы бокал в руке показался вдруг слишком тяжёлым, а свет лампы над столом — слишком ярким.       Ещё удар.       След на шее под слоем тонального крема вдруг перестал быть просто отметиной на коже. Он стал эмоцией. Напоминанием. Клеймом, которое не успело исчезнуть, которое она утром тщательно замазывала, думая, что это их общий секрет, их общая правда. А теперь оно жгло унижением.       Ещё удар.       Это был просто секс?       Дышать стало труднее. Смех за столом звучал как из-под воды — далёкий, искажённый, чужой. Кто-то говорил, кто-то отвечал, бокалы звенели, но всё это происходило в другом измерении. В её измерении остался только стол, только рука Робина на руке Реджины, только неподвижный профиль сестры, которая не поднимает глаз.       Ещё удар.       Горячие слёзы предательски подступили к глазам. Хуже всего была не ревность и даже не гнев. Стыд. За то, что поверила. За то, что позволила себе почувствовать. За то, что позволила себе поверить, что её, чёртову Злую Ведьму Запада, наконец-то выберут.       Она встала резко.       Стул скрипнул по деревянному полу слишком громко для этой уютной атмосферы. Все замолчали на долю секунды.       — Я… — голос сорвался на первом же слоге, как будто кто-то перерезал струну.       Она не договорила. Не смогла.       Развернулась и не оглядываясь пошла к выходу, не давая себе времени на прощание или объяснение. Пальто осталось висеть на спинке стула. Она не остановилась, чтобы взять его, даже не взглянула в ту сторону — будто это было неважно. Будто её это не беспокоило.       За столом повисла неловкая тишина.       — Что с ней? — тихо спросила Мэри-Маргарет, глядя на дверь.       Реджина сделала движение — хотела подняться, почти не осознавая этого. Плечи дёрнулись, корпус подался вперёд, и в этом порыве было что-то слепое, неконтролируемое. Но Робин не отпустил её руку — лишь сжал пальцы крепче. Не больно, но так, чтобы она почувствовала: он здесь. И он не позволит ей вот так просто вскочить и уйти за той, кому не место за этим столом.       — Она не маленькая, Реджина, — сказал он спокойно, будто взывая к её разуму. — Если ей нужно выйти — дай ей пространство.       Разумные слова. Правильные. Те, которые стоило услышать. Но Реджина кожей чувствовала другое: Робин не принимал Зелену. Недолюбливал. Он считывал её как угрозу — не столько для города, сколько для себя. Для того, что он считал своим. Для Реджины. И он не ошибался — угроза была. Далеко не та, о которой он думал, но от этого не менее реальная.       Мадам мэр сжала пальцы свободной руки под столом и заставила себя остаться на месте. В груди росло тяжёлое, вязкое чувство. Она представила, как встаёт, идёт следом, догоняет Зелену у выхода. Но тело уже подчинилось приказу: сидеть, не двигаться, не привлекать внимания.       А сердце рвалось. И оно шептало: что ты скажешь, если догонишь? Как объяснишь? Скажешь: «Я не хотела делать тебе больно, я просто испугалась и выбрала не тебя»? Но разве это объяснение? Это просто перечисление фактов, которые Зелена и так знает. Она знает, что Реджина сделала. Она знает, что та выбрала не её. Объяснения не нужны. Нужно было сделать другой выбор, но решение уже не изменить.       Реджина смотрела ей вслед. На то, как легко, без раздумий, Эмма встала и пошла. Ей не нужно было ничего объяснять, не нужно было бороться с собой, не нужно было выбирать между страхом и долгом. Она просто сделала. А Реджина осталась сидеть. С чужой рукой на своей, с комком в груди, который не вытолкнуть, не проглотить. И с пониманием: Эмма сейчас сделает то, что Реджина должна была сделать сама.       Так она и осталась — с рукой, накрытой чужой ладонью, и с пониманием, что только что стала автором раны, которую не собиралась наносить.

***

      Снег уже падал густо, хлопьями цеплялся за ресницы, таял на щеках. Эмма увидела Зелену — та шла быстро, слишком быстро для человека, который просто вышел подышать. Рыжие волосы развевались на ветру, плечи напряжены, руки сжаты в кулаки, спина прямая, но в каждом шаге чувствовалась боль.       Свон побежала к ней, ботинки заскользили по тонкому слою снега. В руках у неё было пальто Зелены — тёплое, с меховым воротником, которое та в спешке оставила на спинке стула. Эмма сжала его крепче, будто оно могло послужить оправданием, почему она вышла следом.       — Хэй! — крикнула она в своей обычной манере, когда не знала, как начать разговор.       Зелена не остановилась. Только ускорила шаг, повернула голову в сторону, чтобы Эмма не видела лица. Резким движением смахнула что-то со щеки и сглотнула.       Эмма догнала её уже на углу, когда кафе осталось позади, а свет фонарей стал реже. Она протянула пальто вперёд, как трофей.       — Ты забыла. На улице минус, а ты без ничего.       Зелена замерла. Потом медленно повернулась на пол-оборота. Протянула руку, взяла пальто. Пальцы коснулись пальцев Эммы — холодные, дрожащие. Она не надела его сразу, просто сжала ткань в кулаке.       Эмма шагнула ближе, осторожно, как к раненому животному.       — Что случилось? — спросила она тихо, но прямо. — Ты просто… сорвалась.       Зелена сделала шаг вперед, намереваясь обойти её.       — Кто-то что-то сказал? — Эмма не отставала. — Я что-то ляпнула? Дэвид? Мэри-Маргарет? Серьёзно, если это из-за меня, я могу…       — Не из-за тебя, — выдохнула Зелена, не поднимая глаз.       Голос предательски дрогнул.       Она остановилась, потому что внутри всё оборвалось. Говорить — значит, выдать тайну, которая принадлежала не ей одной. Если ей самой было плевать на пересуды, на косые взгляды и на то, как это назовут — она прекрасно знала, что Реджине нет. Эта тайна разрушит её жизнь, её репутацию, её отношения с сыном, который откажется от матери, если узнает, с кем она делила постель в Зачарованном Лесу и с кем срывалась в гостиной. Зелена могла бы кричать о своей боли, но тогда пришлось бы назвать имя той, кто причинил эту боль. И даже сейчас, когда всё внутри горело, Зелена не могла предать.       — Просто отвези меня домой, — сказала она тихо.       Это было унизительно. Потому что когда-то она, Злая Ведьма Запада, не просила — она приказывала. Города горели, миры покорялись, ведьмы разбегались при одном звуке её имени. А теперь она стояла на заснеженной улице, без магии, без своих летающих обезьян, и просила подвезти её — как обычную, хрупкую женщину, которой холодно и далеко идти до дома.       И самое горькое: Реджина даже не вспомнила, что они приехали вместе.       Эмма растерялась на долю секунды. Потом кивнула.       — Конечно. Поехали.       Жёлтый жук стоял чуть дальше по улице. Дверь хлопнула глухо, мотор завёлся привычным урчанием. В салоне повисла тишина — неловкая, но без напряжения, какая бывает, когда оба знают, что объяснения не последует. Эмма выехала на дорогу и, не глядя на неё, спросила осторожно:       — На Миффлин-стрит?       Это было бы логично. Дом Реджины. Тёплый особняк с высокими окнами, где её ждала бы пустая гостиная или, что хуже, — стены, которые ещё помнили их срыв. Зелена смотрела в окно машины. Огни города расплывались на запотевшем стекле, превращаясь в бесформенные пятна, будто сама реальность потеряла резкость.       — Нет, — сказала она после долгой паузы. — Ко мне домой.       Эмма повернула к ней голову, на секунду оторвав взгляд от дороги. В её глазах мелькнуло удивление — не то чтобы она не знала, что у Зелены есть свой дом, просто… это место казалось логовом Злой Ведьмы Запада. Никто не называл это место «домом».       — К… тебе? — переспросила она осторожно.       — Да.       Эмма ждала ещё секунду — может быть, надеялась на объяснение, почему не к Реджине, на что угодно. Но Зелена молчала, глядя в окно, и её профиль в свете уличных фонарей казался выточенным из камня. Твёрдым. Непроницаемым. И очень одиноким.       Эмма не стала спрашивать. Просто включила поворотник и свернула в другую сторону — туда, где дома были ниже, фонари реже, а снег ложился ровнее, потому что в ту сторону машины почти не ездили.

***

      Домик на окраине показался в темноте неожиданно тихим. Маленький, отдалённый от центральных улиц, он выглядел почти забытым — будто и не существовал в общей карте города. Снег уже покрывал крышу и тропинку к крыльцу тонким слоем, приглушая все звуки.       Эмма заглушила двигатель, в салоне стало очень тихо.       — Ну… — начала она, но Зелена уже открывала дверь.       — Спасибо, — коротко бросила она, выходя наружу.       Эмма не осталась в машине. Она тоже вышла, хлопнув дверцей, и потянулась, разминая спину после долгой поездки в одном положении.       Зелена остановилась у калитки. Обернулась.       — Ты чего? — спросила она, впервые за вечер поднимая на неё глаза.       — Есть что-нибудь выпить? — Эмма невинно пожала плечами, пряча руки в карманы куртки. — Потому что пока я вернусь в кафе, у меня пропадет весь запал.       Зелена смотрела на неё несколько секунд. Та же прямая спина, тот же цепкий взгляд, но в уголках губ — то, чего раньше не было. Забота. Замаскированная под обыденность, но от этого не менее настоящая.       Она поняла, что вопрос был не про алкоголь. Это был способ не оставлять её одну. Тонкий, неловкий, по-свонски прямолинейный, но именно поэтому искренний.       Она устало хмыкнула, но уже без горечи. Первый раз за вечер.       — Ты рискуешь. У меня может быть яд.       — Я везла ведьму домой. Думаю, я уже в зоне риска.       Небольшая пауза.       Зелена толкнула калитку вперёд.       — Заходи, Свон.       И впуская её в дом, не оборачиваясь, бросила через плечо:       — Только ничего не трогай.

***

      За столом стало тесно. Не физически — места хватало. Просто воздух вдруг перестал быть невидимым: он сделался плотным, как вода, через которую с трудом пробиваются звуки. Смех Мэри-Маргарет долетал до Реджины искажённым эхом, слова Дэвида о школьной ярмарке — будто с другого конца длинного тоннеля. Звон чашек, шаги официантки, шёпот за соседним столиком — всё это происходило где-то далеко, за невидимой границей, которую Реджина не могла пересечь. Она сидела в самой гуще, но чувствовала себя так, будто её запечатали в стеклянный куб. Всё видит, всё слышит, а дотянуться не может. Ни к чему. Ни к кому.       Она сидела прямо, спина — идеальная линия, которую годы тренировок сделали частью привычки, лицо именно такое, какое ждут от неё в городе. Рука Робина всё ещё накрывала её ладонь. Он слегка сжал её пальцы, будто успокаивая, будто напоминая: «Я здесь. Мы здесь». Внутри её ладонь будто окаменела — кожа под его прикосновением казалась чужой, как будто тело решило дистанцироваться раньше, чем разум успел дать команду.       Взгляд Реджины упал на его предплечье — там, где из-под закатанного рукава виднелась татуировка льва. Символ, который когда-то показала ей пыльца фей. Её судьба. Тогда она поверила в знак. Она так устала сражаться, так хотела, чтобы кто-то указал ей путь. И пыльца указала. На него.       Но почему же тогда, глядя на эту татуировку, она не чувствует ни тепла, ни облегчения, ни той уверенности, что когда-то шептала: «Это твой путь»? Вместо этого перед глазами встаёт другое — Зачарованный Лес, летний вечер, и Зелена, молодая, дерзкая, с той дикой искрой в глазах, которая обещала не покорность, а бурю, — улыбается ей своей опасной, насмешливой улыбкой, от которой у Реджины тогда перехватывало дыхание.       Не пыльца фей, не знаки, не судьба. Просто улыбка. А внутри — тепло, которого она не чувствовала с тех пор. Пыльца фей не ошибается. Так почему же тогда ей так хорошо было в том воспоминании и так тошно здесь, с тем, кто «предназначен»?       Она не находила ответа. Только смотрела на рисунок на чужой коже и чувствовала, как что-то внутри неё — то самое, что когда-то ликовало, — беззвучно умирает.       Робин наклонился ближе, голос мягкий, заботливый — именно такой, которым он ещё не так давно признавался ей в чувствах, и тогда это вызвало отклик. Сейчас — ничего.       — Ты в порядке?       Она кивнула — слишком быстро.       — Конечно.       Слово прозвучало как реплика, отрепетированная перед зеркалом.       Мэри-Маргарет снова заговорила о чём-то бытовом — о планах на выходные, о том, как снег усложняет доставку продуктов, — Эммы за столом уже не было, и эта дополнительная пустота, казалось, никого не напрягала.       Робин наконец-то отпустил её руку и Реджина беззвучно выдохнула с облегчением.       — Я рад, что мы снова вместе.       Слово «вместе» отозвалось внутри неприятным эхом.       Она сама выбрала. Сама написала. Сама пришла. Всё правильно. Семья, спокойствие, уют, который можно показать Генри без оговорок и неловких взглядов. Жизнь без вечных «как бы кто не узнал». Ей должно быть легко. Должно быть хорошо. Но внутри — ни облегчения, ни радости, только глухая, ровная пустота, как в комнате, из которой вынесли всю мебель, оставив только голые стены.       А сейчас чувствовала себя так, будто предала что-то, что ещё не успела назвать. Хотя, если быть честной с собой, она догадывалась. Догадывалась, как называлось то, что она вырывала из себя так усердно. Она знала это слово, но боялась произнести его даже мысленно. Потому что если назвать — то придётся признать, что она предала не просто связь, но и душу, которая на неё откликнулась.       Она вспомнила лицо Зелены в момент, когда та поднималась. Такое рассеянное... Слишком уязвимое. Это было хуже всего. Если бы Зелена устроила сцену — разбила чашку, накричала, обвинила, — тогда они обе были бы в этой грязи. Реджина могла бы оправдать себя: «Я не одна такая, она тоже сорвалась, мы обе ранили друг друга». Но Зелена ушла тихо. Спокойно, не разрушив ничего, кроме собственного сердца. И теперь вся тяжесть, весь стыд и боль легли на Реджину одну. Потому что раненой оказалась только Зелена. И она даже не позволила себе разбудить чужую совесть своим криком.       — Ты напряжена, — заметил Робин, его колено коснулось её под столом.       Она вздрогнула.       — Просто устала, — её взгляд опустился на скатерть.       Это тоже было правдой. Она устала выбирать. Устала быть рациональной.       С Зеленой она такой не была. С ней она теряла самообладание. С ней она хотела — и это «хотела» было слишком живым и опасным.       Взгляд скользнул к окну. Снаружи было темно. Где-то в этом тёмном городе шла Зелена. Без магии. Без защиты. Без неё.       Она сама отправила её в ночь.       — Реджина?       Брюнетка моргнула.       — Да.       — Ты уверена? — спросил он мягко.       Вопрос был простым. Почти бытовым. Но внутри него звучало другое. Уверена ли ты во мне? Уверена ли ты в нас?       Она вдохнула. В кафе было тепло. Слишком тепло.       — Я же здесь, — ответила она, попытавшись улыбнуться, но уголки губ лишь приподнялись и снова опустились.       Робин же расплылся в настоящей улыбке, не раскусив холода.       А Реджина почувствовала, как внутри что-то медленно расходится трещиной.       Потому что впервые в жизни она выбрала то, что правильно. И это не сделало её счастливой.

***

      В доме на ферме было холодно — отопление не включалось уже давно, и воздух внутри казался густым от мороза, который просачивался сквозь щели старых окон. Зелена прошла в гостиную, бросила пальто на спинку кресла и направилась к камину — старому, кирпичному, с чугунной решёткой, который она почти никогда не использовала. Она присела на корточки, открыла заслонку, взяла несколько поленьев из корзины рядом и попыталась сложить их в правильный порядок — так, как делала в Оз в хибаре приёмных родителей. Но без магии всё выглядело нелепо: руки дрожали от холода, спички ломались, газета, которую она попыталась подсунуть под дрова, загоралась неровно и тут же гасла.       — Чёрт… — пробормотала она тихо, почти под нос, и отбросила спичечный коробок в сторону.       Эмма стояла в дверях, наблюдая за ней молча. Потом подошла, присела рядом на корточки.       — Давай я, — сказала она просто, без насмешки.       Зелена хотела возразить — из привычки, из гордости, — но только кивнула и отодвинулась.       Шериф взяла газету, аккуратно смяла её в комок, подложила под поленья, добавила несколько тонких щепок, которые лежали отдельно, и чиркнула спичкой. Пламя сначала лизнуло бумагу, потом перекинулось на щепки, и через минуту уже потрескивали дрова. Эмма подула слегка, чтобы огонь разгорелся ровнее, и встала.       — Готово. Ещё минут десять — и будет тепло.       Она прошла к термостату на стене, повернула регулятор выше — старый механизм щёлкнул, и где-то в глубине дома тихо заурчал котёл.       Зелена поднялась, глядя на огонь, который уже уверенно лизал поленья. В груди что-то сжалось от этой простой, почти бытовой помощи. Она не привыкла, чтобы кто-то делал за неё такие вещи. Не привыкла, чтобы кто-то вообще замечал, что ей холодно. Лишь Реджина сделала это однажды, но подобные воспоминания ведьма гнала сейчас прочь.       — Спасибо, — сказала она тихо, почти неохотно.       Эмма только пожала плечами.       — Не за что. Просто не хотела, чтобы мы обе превратились в ледышки, пока пьём.       Зелена направилась к кухонному шкафчику, где, как ни странно, всегда находилось что-то покрепче чая. Она двигалась привычно, но каждый жест выдавал то, что она пыталась спрятать под сарказмом.       — Надеюсь, ты не из тех, кто пьёт алкоголь только с правильной температурой подачи, — бросила она через плечо, доставая бутылку виски, которая уже подмёрзла в этом холодном доме.       — Я из тех, кто пьёт всё, что горит, — отозвалась Эмма, закрывая за собой дверь. — Но если будет зелье из жабьих лап, предупреждай заранее.       Зелена коротко хмыкнула, поставила на стол два простых стакана — без узоров, без лишнего пафоса. Щедро плеснула виски, на глаз. Себе налила почти до краёв, Эмме — чуть меньше.       Блондинка села напротив, облокотилась на стол локтями, не пытаясь выглядеть собранной или важной. Просто сидела как человек, который пришёл не спасать, а просто побыть рядом.       — Ты знаешь, что дружба на почве алкоголя — это тревожный сигнал? — сказала Зелена, протягивая ей стакан.       — Это называется «общее хобби», — невозмутимо ответила Эмма и чокнулась с ней.       Стекло тихо звякнуло — звук был почти интимным в этой тишине.       Зелена сделала глоток — и позволила алкоголю пройти по горлу, как маленькому пожару. Он не гасил бурю внутри, но создавал иллюзию порядка: пока горит в горле, можно притворяться, что всё остальное в её жизни горит не так сильно.       — У тебя странные способы поддерживать людей, Свон, — заметила Зелена, вновь пригубив виски.       — У тебя странные способы вызвать желание оказать эту самую поддержку, — парировала Эмма без вызова в голосе.       Шутка повисла в воздухе.       Зелена слабо усмехнулась, проведя пальцем по ободку стакана. В этом движении было что-то от прежней, опасной лёгкости, но без прежнего огня.       — Я люблю эффектные выходы.       — Да? — Эмма приподняла бровь, не скрывая иронии. — Потому что это выглядело как «я сейчас кого-нибудь прокляну и вернусь через десять лет с армией».       — Не сегодня, — спокойно ответила Зелена, и уголок её губ дрогнул — то ли в усмешке, то ли в благодарности за попытку разрядить воздух. — Сегодня армия занята.       Эмма посмотрела на неё дольше, чем обычно. Молча. И, к чести своей, не полезла глубже. Не спросила: «А что случилось?», «Кто тебя обидел?». Просто сидела рядом, положив локоть на стол, и ждала. И этого молчаливого присутствия хватило, чтобы Зелена не чувствовала себя полностью разбитой — будто её оставили на обочине и даже не остановились посмотреть, цела ли она.       — Знаешь, — продолжила Эмма спустя минуту, разливая по второму кругу, — если ты собираешься объявить войну, предупреждай заранее. Мне нужно будет подобрать куртку.       — Расслабься, — фыркнула Зелена, но в этом фырканье уже не было злости. — Я завязала с массовыми разрушениями. Теперь мой максимум — сарказм по площади.       Эмма улыбнулась — шире, чем обычно, без своей привычной колючей настороженности. Зелена невольно ответила тем же. В этой улыбке затаилась благодарность за то, что не оставили одну. За то, что не требуют объяснений. За то, что просто есть.       Они чокнулись стаканами, и звон стекла прозвучал в тишине дома как маленькое, хрупкое «давай выпьем, а потом забудем». Хотя забыть, конечно, не удастся. Но хотя бы на эту ночь можно притвориться, что всё в порядке. Или почти в порядке.       Зелена чувствовала, как внутри всё ещё навязчиво крутится заезженная пластинка. Сердце сбивалось с ритма при воспоминании о руке Робина поверх ладони Реджины. Вспыхивала глупая, унизительная мысль о тональном креме, который скрывает следы чужих зубов на её шее, — она провела пальцами по воротнику, проверяя, застёгнут ли он. И горела обида — почти детская, почти жалкая, от которой хотелось разбить стакан о стену и разрыдаться, уткнувшись в чьё-то плечо.       Но рядом с Эммой она не падала. Эмма не спасала — не гладила по голове, не шептала дежурное «всё будет хорошо». Она просто сидела рядом, иногда наполняла стаканы, иногда молчала. И этого молчаливого, неуклюжего, но твёрдого присутствия хватило, чтобы Зелена не рассыпалась на куски.       — Так, — сказала Эмма спустя несколько минут, когда виски во второй раз обжёг горло, а тишина перестала быть тяжёлой. — Если серьёзно. Ты собираешься делать вид, что всё в порядке, или мы всё-таки достойно напьёмся?       Зелена подняла бровь, и в этом жесте мелькнула тень прежней, язвительной Злой Ведьмы Запада — той, что не боялась ничего и никого.       — Я ведьма, Свон. Делать вид — это мой профиль.       — Отлично. — Эмма откинулась на спинку стула, крутя в пальцах свой стакан. — Тогда делай вид завтра. А сегодня можно просто быть живой.       Слова были простыми. Даже банальными. Но они попали туда, куда нужно — в ту самую трещину, которую оставила Реджина. Зелена посмотрела на Эмму уже без игры и привычной маски, за которой пряталась от всех.       — Ты же понимаешь, что если я сейчас расплачусь, это разрушит весь образ? — спросила она тихо, и в голосе не было ни капли прежней бравады.       — Я сделаю вид, что ты просто чихаешь. Аллергия на виски. Бывает.       Короткий смех — хриплый, рваный, но честный — вырвался у Зелены раньше, чем она успела его подавить. Она откинулась на спинку стула, поджала ноги, обхватив колени свободной рукой, и уставилась в стакан. Янтарная жидкость отражала свет лампы — как маленькое, тёплое солнце в её ладони.       — Знаешь, Свон… — произнесла она, глядя в этот свет, а не на Эмму. — Я думала, что потеряла всё.       — А оказалось? — Эмма не давила, не торопила. Просто подыграла, как подыгрывают, когда хотят услышать, но не требуют ответа.       Зелена сделала глоток. Виски поднял жар в теле, но вместе с жаром пришла странная и болезненная ясность.       — Оказалось, что потерять магию — не самое страшное.       Она не уточнила, что страшнее. Не назвала имени. Эмма и не попросила. Просто кивнула, как будто знала ответ и без слов.       Они выпили. Снова. За окном ветер шевелил голые ветви, снег падал всё гуще, укрывая маленький домик на окраине белым, пушистым покрывалом. Внутри было тихо, но эта тишина перестала быть враждебной. Она стала тёплой, почти уютной — такой, в которой можно молчать, не чувствуя себя обязанной говорить.       И где-то глубоко Зелена знала: сегодня Реджина швырнула её в обрыв. Сорвалась сама, толкнула её, а потом даже не обернулась. Но Эмма поймала. Просто оказалась рядом, когда Зелена падала, и протянула руку — не для того, чтобы вытащить, а чтобы удержать на краю. И этого было достаточно.