Purgatory 11-A

«В рехабе нас учили ставить цели на день. Заправить кровать. Почистить зубы. Не сдохнуть. Моя цель на сегодня была еще проще — отсидеть пять уроков и не взорваться от скуки. Учителя здесь стараются, распинаются, что-то доказывают, но для меня их голоса это просто фоновый шум. Белый шум. Я не открыла ни одной тетради. Зачем мне учить формулы органической химии или даты великих сражений, если моя главная битва происходит прямо сейчас внутри моей головы? Мне это нахер не нужно. Мой единственный экзамен это дожить до вечера и сохранить чистое лицо». Когда последний звонок наконец отгремел, школа взрывается шумом. Девчонки из 11 А срываются с мест, обсуждая свои планы на вечер, а я не спеша закидываю пустую тетрадь в рюкзак. Адель уходит одной из первых, лениво, не оборачиваясь, словно этот класс перестал для неё существовать в ту же секунду, как прозвенел звонок. Мы с Сашей выходим из главного корпуса. Общежитие пансиона находится в паре сотен метров, соединенное со школой крытой стеклянной галереей. Вокруг был ухоженный газон, идеальные дорожки и те самые вековые дубы, которые мама разглядывала из окна машины. Воздух на улице прохладный, и я с наслаждением натягиваю капюшон своего огромного худи до самого носа, прячась от мира. — Ну как тебе первый день? — Саша идет рядом, прижимая к себе пухлую папку с бумагами старосты. На её лице — легкая, уставшая улыбка. — Выжила? — Бывало и хуже, — бурчу я, засунув руки глубоко в карманы. — По крайней мере, никто не вызвал ментов с собаками. Это уже побег от худшего сценария. Саша тихонько смеется. Мы заходим в жилой корпус. Здесь пахнет гораздо приятнее, чем в школе лавандовым освежителем, дорогим шампунем и свежим постельным бельем. Настоящий отель для трудных подростков с золотыми ложками во рту. — Нам повезло, у нас комнаты на одном этаже, — говорит Саша, прикладывая свою электронную карту к турникету на входе. Охранник на вахте лениво кивает нам. — Я в 304-й, а ты, кажется, в 308-й? — Ага, — я сверяюсь с бумажкой, которую мне ткнула директорша. — Через две двери от тебя.  «Общежитие — это отдельный круг ада. Здесь нет учителей, а дежурные воспитатели предпочитают сидеть в своих каморках и не совать нос в дела девчонок, если те не поджигают здание. Именно здесь, в этих длинных коридорах с ковровыми дорожками, стая сбрасывает свои овечьи шкуры. Именно здесь начинается настоящая жизнь чистилища». Мы поднимаемся на третий этаж. Из-за дверей некоторых комнат уже доносится громкая музыка, кто-то включил тяжелый рэп, где-то девчонки спорят из-за фена. Мимо нас в одном махровом халате проходит та самая шумная девчонка— Лера вроде. Она мажет по мне безразличным взглядом и скрывается в душевой. Саша останавливается у своей двери и поворачивается ко мне. — Слушай, Трис... Если захочешь поговорить. Ну, или просто посидеть в тишине без этого всего шума — заходи ко мне, ладно? У меня есть чипсы и куча дурацких сериалов. Я смотрю на её добрые, немного затравленные глаза и чувствую, как моя колючая проволока внутри снова чуть-чуть опускается. Она действительно пытается быть нормальной. В месте, где нормальность — это дефицит. — Ладно, — киваю я. — Может, зайду позже. Спасибо, Саш. Она улыбается, прикладывает карту к замку и исчезает за дверью своей комнаты. Я остаюсь одна в коридоре. Делаю глубокий вдох, прохожу еще пару метров вперед и останавливаюсь напротив двери с номером «308». «Твой дом — твоя крепость. Твое личное пространство должно быть безопасным. Я прикладываю карту к замку, надеясь, что за этой дверью меня ждет тишина. Четыре стены, кровать и окно, из которого я смогу детально рассмотреть пожарный выход. Моя личная зона комфорта посреди этого ебучего безумия». Замок щелкает, загорается зеленый огонек. Я нажимаю на ручку, уверенно толкаю дверь вовнутрь, делаю шаг и... замираю на полувздохе. Посреди комнаты, прямо у стола, стоят двое. Тёмные кудри рассыпаны по плечам — Адель. А в её руки намертво вцепилась Настя Романюк. Та самая девчонка из нашего класса с неестественно красными губами, которая еще пару часов назад на уроке лениво жевала жвачку и крутила в руках пилочку.  Сейчас её хваленая спесь испарилась.Настя прижата к Адель, пальцы судорожно перебирают воротник её блузки, а сами они целуются так, будто вокруг горит здание и это их последний шанс подышать. Мозг обрабатывает картинку ровно долю секунды. На автопилоте, с каменным лицом, я делаю шаг назад в коридор и с глухим, резким хлопком закрываю дверь прямо перед их носами. Стою в пустом коридоре. В ушах звенит тишина общежития. Медленно до меня доходит весь масштаб ситуации. — Чё за нахуй?.. — вслух цежу я, глядя на несчастную табличку «308».  «Подождите блять. Стоп. Вы хотите сказать, что из всех девчонок в этом гребаном пансионате, меня подселили к местной королеве, которая устраивает тут филиал борделя с нашей же одноклассницей прямо в первый день моего приезда?» Злость мгновенно перекрывает весь мой шок. Ну уж нет, бегать по коридорам я не собираюсь. Это и моя комната тоже. Я снова резко хватаюсь за ручку двери, распахиваю её настежь и уверенно шагаю внутрь, демонстративно громко швыряя свой тяжелый рюкзак прямо на свободную кровать. — Я, конечно, всё понимаю, — громко и цинично говорю я, скрестив руки на груди и глядя на оторвавшихся друг от друга девчонок. — Но у вас тут что, других мест для свиданий нет? Романюк, у тебя своей комнаты мало? Я вообще-то здесь жить буду.А из-за твоих духов задохнуться можно. Настя резко оборачивается. Её припухшие губы приоткрыты, на щеках горит густой румянец. В глазах смесь паники и бешеной злости от того, что её застукали в такой позе. Она дергается, быстро поправляя съехавшую набок блузку, и испуганно косится на Адель. А вот Адель... Адель даже не шелохнулась. На её губах играет смазанная вишневая помада Романюк, а в карих глазах вспыхивает такая дикая, искрящаяся насмешка, что мне сразу хочется запустить в неё тумбочкой. Она лениво слизывает каплю помады со своей нижней губы и складывает руки на груди, в упор разглядывая меня. Настя Романюк испуганно переводит взгляд с меня на Адель, судорожно пытаясь пригладить растрепанные волосы. — Адель... — растерянно бормочет она, теряя всю свою спесь. — Что эта нищая тут забыла? Выставь её. Адель даже не поворачивает к ней головы. Её взгляд намертво прикован ко мне, лениво сканируя мои старые кеды, помятое худи и зажатый в кулаке ремешок рюкзака. — Насть, — тихо, почти ласково произносит Адель. Но от этого тона Романюк заметно вздрагивает. — На выход. — Но мы же... — Настя обиженно поджимает губы, переводя наглый взгляд на меня. — Из-за неё? — С трех раз не понимаешь? — Адель наконец переводит на неё свои кофейные глаза, и в них мгновенно гаснет всякое веселье, сменяясь глухим, опасным безразличием. — Собери свои вещи и проваливай в свою комнату. Мне нужно познакомиться с новой сожительницей. Романюк бледнеет, злобно звякает браслетами и срывает со стула свою сумочку. Проходя мимо меня, она демонстративно толкает меня плечом, но я даже не шевелюсь. Настя вылетает в коридор, с грохотом захлопнув за собой дверь. В комнате повисает оглушительная тишина.  «Один ноль в пользу кудрявой катастрофы. Она управляет людьми в этом классе, как марионетками. Одно слово и её ручная змея уползла, поджав хвост. Но со мной этот фокус не пройдет. Я не Романюк, и смотреть ей в рот ради её одобрения не собираюсь». Адель лениво подходит к раковине в углу комнаты, включает воду и, глядя на меня через зеркало, спокойно смывает остатки вишневой помады со своих губ. Вытерев лицо пушистым полотенцем, она поворачивается и облокачивается на тумбочку, скрестив ноги. — Беатрис, значит, — протягивает она, и в её голосе снова появляется этот приторный, удушающий стеб. — А у тебя плохие манеры, Трис. Стучаться не учили? — Учили не устраивать публичный дом там, где люди пытаются спать, — я прохожу вглубь комнаты и с размаху бросаю свой рюкзак на свободную кровать. — Послушай меня, кудрявая. Мне плевать, кто твои родители и сколько девчонок в этом загоне смотрят тебе в рот. Я не трогаю тебя, а ты не трогаешь меня. Твои свидания, твоя помада, твои фанатки — оставляй это за пределами этой двери. Мне похеру. Адель внимательно выслушивает мою тираду. На её лице не отражается ни злости, ни обиды — только всё то же ледяное, исследовательское любопытство. Будто под микроскопом разглядывает редкое насекомое. Она медленно отлепляется от тумбочки и делает два шага в мою сторону. — Ого, — тихо шепчет она, останавливаясь так близко, что я снова чувствую этот горький запах апельсина и металла. — Сколько злости в таком хрупком теле. Она опускает взгляд на мои запястья, где плотные напульсники скрывают следы от капельниц после реанимации, а затем снова смотрит мне прямо в глаза. — Разочарую тебя, Трис. В этой комнате спрятаться не получится. Здесь слишком тесно. И если ты думаешь, что сможешь просто пересидеть здесь пару месяцев и свалить, не испачкав руки... ты круто ошибаешься. Она ухмыляется, разворачивается и вальяжно падает на свою кровать, закидывая ногу на ногу и беря в руки наушники. — Располагайся, сожительница. Ночью мы проверим, насколько крепко ты спишь. ……………. Часы на стене показывают четверть первого. Общежитие погрузилось в ту самую тяжелую, душную тишину, когда музыка выключена, а шаги охраны на первом этаже затихли. В комнате темно, только бледный лунный свет режет пол на ровные квадраты.  «В рехабе ночь — это время, когда просыпаются твои самые хреновые мысли. Гул в голове становится громче, потому что вокруг нет других звуков. Но сегодня у меня есть противоядие от этого шума. У меня есть цель. Пока кудрявая на соседней кровати спит, я собираю по кусочкам свой билет на волю». Я лежу на спине, уставившись в потолок, и жду еще минут двадцать для верности. Дыхание Адель с соседней кровати ровное, спокойное. Она лежит отвернувшись к стене, накрывшись одеялом до самого плеча. Медленно, стараясь не издать ни звука, я скидываю одеяло. Босые ноги касаются прохладного ламината. На цыпочках я подхожу к своему рабочему столу, достаю из рюкзака чистый лист из середины тетради и огрызок простого карандаша. Сажусь на пол у окна, ловя бледный лунный свет. Карандаш тихо, едва слышно шуршит по бумаге. Я набрасываю контуры левого крыла главного здания, воссоздавая в памяти ту самую схему из библиотеки. «Мой мозг всегда хорошо запоминал детали. Когда ты ищешь закладку по кривому фото от дилера, ты учишься замечать каждую мелочь. План эвакуации пансиона отпечатался у меня под коркой. Главный корпус соединен с жилым стеклянной галереей на втором этаже. В конце левого крыла, за спортзалом, есть пожарный выход. Сама дверь хлипкая, там ремонт, и камеры отключены это мой козырь. Но мне нужна карта с расширенным доступом, чтобы вообще войти в школьный корпус ночью. Карта старосты. Карта Саши». Внезапно гул в голове усиливается. В темноте комнаты стены как будто начинают давить, а в нос снова бьет этот приторный шлейф вишневой помады Романюк, которой здесь всё пропахло. Оставаться здесь, один на один со своими мыслями и спящей Адель, становится невыносимо. Мне нужно вдохнуть. Я быстро прячу лист с планом в карман спортивных штанов, перекидываю через плечо рюкзак, обуваю кеды на босу ногу и максимально бесшумно выскальзываю из комнаты 308. Коридор общежития ночью выглядит зловеще: длинная кишка, залитая тусклым дежурным светом. Я прохожу несколько метров и останавливаюсь у двери 304. Сердце колотится где-то в горле. Я тихо, едва слышно стучу костяшками пальцев по дереву. Дверь открывается почти мгновенно, словно Саша стояла прямо за ней. Она в огромной фланелевой пижаме, волосы растрепаны, глаза заплаканы и обведены темными кругами. В комнате у неё горит только маленькая настольная лампа, а на полу разбросаны учебники. Саша смотрит на меня широко раскрытыми глазами, и в них паника плавно сменяется облегчением. — Трис?.. — шепчет она, оглядывая пустой коридор. — Что случилось? —Шумно, — честно говорю я, и мой голос слегка подрагивает. — Не могу там находиться. Можно у тебя посидеть? Саша молча отступает в сторону, пропуская меня внутрь, и тихо закрывает дверь на замок. В её комнате пахнет мятой и лавандой — совсем не так, как в нашей с Адель. Я прохожу и сажусь прямо на пол, прислонившись спиной к кровати. Саша садится напротив, поджав под себя ноги. Она натягивает длинные рукава пижамы на ладони. — Она... Адель что-то сделала? — тихо спрашивает Саша, внимательно вглядываясь в мое лицо. — Да нет. Спит она, — бурчу я, вытягивая ноги. — Просто... сам факт. Из всех девчонок меня поселили именно к ней. Это какой-то извращенный прикол директора. Зашла — а она там с Романюк сосется прямо посреди комнаты. Наглая, уверенная в себе сука. Саша грустно вздыхает и пододвигает ко мне кружку с уже остывшим чаем. — Лаура Альбертовна обожает такие "эксперименты". Она думает, что если посадить бунтарку с авторитетом, то они либо перебьют друг друга, либо подчинятся. А с Настей... они то сходятся, то расходятся. Настя ради неё на всё готова, а Адель просто скучно. Я делаю глоток чая. Горький. Отлично. — Саш, — я внимательно смотрю на её бледное лицо, подсвеченное лампой. — Твоя электронная карта старосты. Она ведь открывает переходы в главный корпус ночью? Для проверок или дежурства? Саша замирает. Её ресницы вздрагивают, и она испуганно смотрит на меня, сразу понимая, к чему я клоню.  «Вот он, момент истины. Я смотрю на Сашу и вижу, как в её голове борются страх перед правилами пансиона и то отчаяние, которое заставляет её резать руки по ночам. Она хочет быть правильной, но это место убивает её. И прямо сейчас я предлагаю ей стать моей сообщницей. Даже если она просто промолчит — это уже будет победой». — Зачем тебе? — едва слышно спрашивает Саша, сильнее кутаясь в пижаму. Спалиться перед старостой в первый же день, что я намылила лыжи, было бы верной смертью для моего плана. Никто. Ни одна живая душа в этом склепе не должна знать, что я ищу выход наружу. Придется импровизировать на ходу. В рехабе я научилась врать так, что любой полиграф бы запутался. Я расслабленно откидываю голову на стену и криво ухмыляюсь, махая рукой, будто это всё глупая шутка. — Расслабься, староста, не собираюсь я штурмовать твой главный корпус ради прогулки. Мне просто нужен мой телефон. Саша моргает раз, другой, и напряжение в её плечах сменяется полным недоумением. — Твой телефон?.. Зачем он тебе ночью в закрытом корпусе? — Потому что он у Лауры Альбертовны, — я делаю глубокий глоток горького чая, выстраивая железную легенду. — Моя матушка перед тем, как запереть меня здесь, отобрала мой мобильник и отдала его лично директрисе на хранение. А мне без связи никак. Там... скажем так, остались контакты людей, и пара моих личных вещей. Мне нужно забрать его обратно. Без своего телефона я как без рук, Саш. Побудет пока у меня, припрячу под матрасом. Саша шумно выдыхает, переводя взгляд с моего лица на нарисованный план. Моя ложь сработала идеально: для неё история про спрятанный телефон и страх перед компроматом звучит куда понятнее и безопаснее, чем безумная идея побега. — Трис, ты сумасшедшая, — качает она головой, но в её голосе уже нет той паники. — Лаура никогда не расстается с изъятыми вещами. Она параноик. — Все параноики совершают ошибки, — я придвигаюсь ближе, понижая голос до заговорщического шепота. — Ты староста, ты торчишь в её кабинете чаще других. Сдай мне её расписание. Где она оставляет конфискованные вещи? Когда у неё обходы там? Саша колеблется, кусая губы, а затем медленно опускает взгляд на свои длинные рукава пижамы. Похоже, мысль о том, чтобы незаметно вернуть вещь ученика прямо из-под носа всемогущей директрисе, находит в её поломанной душе какой-то тайный отклик. — Ладно... — тихо говорит она. — Карту я тебе не дам, Трис. Если её зафиксирует терминал в неурочное время, меня отчислят в тот же день. Но я могу сказать, как всё устроено. Каждый четверг в три часа дня у Лауры Альбертовны личный прием у попечителей пансиона. Это в другом здании. Она уходит ровно на два часа. — А телефоны? Где она их держит? — В верхнем ящике своего сейфа в кабинете, — Саша поднимает на меня глаза. — Туда складывают всё, что забирают у нарушителей. Сейф кодовый, но когда она уходит на эти встречи, часто забывает запереть его на ключ — думает, что кабинет и так под охраной. — А сигнализация? — я мысленно ставлю жирную галочку в своей голове. — Кабинет запирает её секретарь, когда уходит на обед в полчетвертого. То есть у тебя есть ровно тридцать минут, с трех до полчетвертого, когда кабинет пуст, а секретарша сидит на ресепшене этажом ниже и пьет кофе. «Идеально. Просто шикарно. Телефон мне действительно нужен, без связи и карт в чужом городе мой побег накроется в первые же два часа. Но самое крутое, что в том же сейфе Лауры сто процентов лежит мастер-карта, которая открывает ВСЕ двери в этом пансионе, включая ворота и тот самый пожарный выход. Саша сама, своими руками, только что принесла мне ключ от свободы на блюдечке. И главное: она уверена, что помогает мне вернуть мобилу, а не совершить дерзкий рывок на волю». — Четверг, — повторяю я, запечатлевая тайминг в памяти. — Полчаса времени. Без карты, просто войти через открытую дверь, пока секретарша считает ворон. — Да, — Саша слабо улыбается. — Только пообещай, что меня в это не впутаешь. Если Лаура узнает... — Саш, меня научили такому правилу: каждый отвечает за свои косяки сам. Ты мне ничего не говорила, я ничего не слышала. Я поднимаюсь с пола.Гул в голове затих, уступив место холодному, расчетливому азарту. Четверг. У меня есть три дня, чтобы подготовиться. Я аккуратно прощаюсь с Сашей, выхожу в коридор и возвращаюсь в свою 308 комнату. Замок тихо щелкает. В комнате по-прежнему темно, лунный свет сместился к самой кровати Адель. Я забираюсь под свое одеяло, спиной чувствуя, что кудрявая катастрофа на соседней койке даже не пошевелилась.