Purgatory 11-A

Я чувствую, как у меня внутри всё дрожит от смеси яростного адреналина и полного непонимания. В кармане худи тяжелым грузом лежат спасенный телефон и мастер-карта, но триумфа от побега нет — план разрушен, а на его обломках сейчас стоит эта кудрявая катастрофа и смотрит на меня так, будто купила меня с потрохами. — Крупно задолжала? — я делаю шаг вперед, сокращая расстояние, и злобно смотрю ей прямо в глаза. — Я не просила меня спасать, Адель! Ты сломала мой единственный шанс выбраться отсюда. Какого хера тебе вообще от меня надо? Адель лениво садится на край своей кровати, поджав одну ногу под себя, и подпирает подбородок ладонью. В полумраке комнаты её глаза кажутся абсолютно черными, и в них больше нет той фальшивой веселости, которую она включает перед Настей или учителями. — Мне надо, чтобы ты включила мозг, новенькая, — тихо, без привычного стёба говорит она. — Ты думала, что ты одна такая умная? Нажала четыре цифры на замке, который рабочие каждый день ковыряют, и ушла в закат? На заборе за левым крылом стоят датчики движения. Если бы ты сделала туда хоть шаг, сирена включилась бы раньше, чем твои ноги коснулись бы земли наружу. И Лаура поймала бы тебя не за поцелуями, а с поличным. Тебя бы сдали в ту же секунду. Я замираю. В ушах снова начинает нарастать этот дурацкий, давящий гул. Она права. Я так сильно хотела сбежать, что поверила в хлипкую дверь, совершенно забыв про периметр. «Я была уверена, что просчитала всё, а в итоге меня, как слепого котенка, вытащила из капкана девчонка, которую я считала своей главной проблемой. Самое паршивое — она не побежала жаловаться. Она подставилась сама. Лаура теперь считает нас... черт знает кем. И от этого факта мне хочется вымыть губы с мылом». — И что теперь? — я прохожу к своему столу и со стуком бросаю на него телефон и красную карту. Смысла прятать их от неё больше нет. — Завтра утром Лаура устроит нам показательную казнь. Отработки, вызов родителей. Твоя мамочка приедет за своей дочкой? Адель резко бледнеет при упоминании матери, и её губы сжимаются в тонкую линию. На секунду на её лице мелькает такое сильное, глухое отчаяние, что мне становится не по себе. Но уже через мгновение она снова натягивает свою привычную маску ледяного безразличия. — Моя мать не приедет, ей слишком плевать, — сухо бросает она, ложась на спину и уставляясь в потолок. — Лаура просто заставит нас драить актовый зал или библиотеку после уроков. Нам не привыкать. Но карту тебе придется спрятать так, чтобы никто не нашел. Потому что мы попробуем еще раз. Я оборачиваюсь к ней, не веря своим ушам. — Мы? — Мы, — Адель поворачивает голову в мою сторону и криво ухмыляется. — Я же сказала: мы в одной лодке, сожительница. Ты знаешь, как обчистить сейф Лауры, а я знаю, как обойти датчики на заборе. По отдельности мы обе сгнием в этом чистилище. Но вместе... вместе мы устроим Лауре такой финал, который эта школа запомнит навсегда. Она отворачивается к стене и натягивает одеяло до самого плеча, давая понять, что разговор окончен. Я стою посреди темной комнаты, глядя на лежащую на столе мастер-карту. План одиночного побега официально мертв. Теперь у меня есть напарница, которая еще час назад прижимала меня к двери и целовала на глазах у директрисы. И почему-то мне кажется, что выбраться из этого пансиона будет куда проще, чем разобраться в том, что творится у нее в голове. ……… Утро пятницы начинается с паршивого чувства. Завтрак в столовой проходит мимо меня, а на первом же уроке секретарь Лауры Альбертовны заглядывает в класс и ледяным тоном произносит две фамилии: мою и Адель. По классу мгновенно проносится волна шушуканья. Настя Романюк провожает Адель растерянным и обиженным взглядом, а Саша испуганно сжимает карандаш, безмолвно спрашивая меня глазами: «Что случилось?». Я прохожу мимо неё, держа лицо кирпичом. Ни одна живая душа не должна знать, что произошло ночью. Спустя пять минут мы уже стоим в том самом кабинете директора, где я вчера обчистила сейф. Лаура Альбертовна сидит за своим массивным дубовым столом, её руки с безупречным маникюром переплетены в замок, а взгляд способен заморозить воду на лету. Мы с Адель стоим перед ней, как две провинившиеся первоклассницы. Точнее, стою я, а Адель привычно и лениво переминается с ноги на ногу, будто ей скучно. — Я глубоко разочарована, — медленно, чеканя каждое слово, произносит Лаура. — Нарушение отбоя, проникновение в техническую зону… И то, чем вы там занимались. Беатрис, вы в нашей школе без году неделя, а уже демонстрируете полнейшее отсутствие моральных ориентиров. Адель, а от тебя, с твоей успеваемостью и положением, я такого поведения вполне ожидала. Директриса делает паузу, тяжелым взглядом сканируя наши лица. Я мысленно молюсь, чтобы она не решила провести обыск, потому что телефон и мастер-карта сейчас надежно спрятаны под двойным дном моего ящика для обуви в комнате. — Я могла бы вызвать ваших родителей, — продолжает Лаура, и я замечаю, как челюсть Адель едва заметно сжимается. — Но, учитывая деликатность… и крайнюю неприглядность вашей «причины» нахождения в коридоре, пансионат решит эту проблему внутренними силами. Я не допущу подобных грязных слухов в этих стенах. Она достает из папки два бланка и шлепает их на стол. — Вместо выходных вы обе поступаете в распоряжение хозяйственного блока. Начиная с сегодняшнего вечера и до конца воскресенья вы будете драить актовый зал. Весь. Пол, сцену, бархатные кулисы, кресла, окна. Чтобы к понедельнику там всё блестело. Если я замечу хоть одну пылинку — вылетите отсюда обе, и мне будет плевать на статус ваших семей. Свободны. Огромное помещение старого крыла школы встретило нас удушливым запахом старого паркета, полироли и пыли. Огромные люстры выключены, зал освещают лишь блеклые вечерние лучи, пробивающиеся сквозь гигантские окна. Я с грохотом опускаю на пол пластиковое ведро с водой, и эхо разносится по всему пустому залу. В руке у меня швабра, на голове наспех завязанный пучок. — Ну что, Ромео, довольна? — злобно бросаю я Адель, которая в это время лениво сидит на краю сцены, болтая ногами, и рассматривает тряпку в своих руках. — Из-за твоего перформанса мы теперь проведем лучшие выходные в нашей жизни, со шваброй в обнимку. Адель плавно спрыгивает со сцены, её кеды глухо стучат по паркету. Она подходит ближе, и в полумраке зала на её губах снова расплывается эта чертова, невыносимая ухмылка. — Расслабься, новенькая. Драить полы полезно для моторики, — она подходит почти вплотную, заставляя меня инстинктивно напрячься. — Зато Лаура думает, что мы наказаны за любовь, а не за измену её любимой школе. К тому же… — она кивает в сторону огромных зашторенных окон, за которыми в темноте виднеется тот самый забор с датчиками. — Отсюда идеальный вид на периметр. Пока мы будем «работать», мы подробно разберем, как устроена охрана этого сектора. Я беру тряпку, с силой выжимаю её в ведро и принимаюсь остервенело тереть паркет возле первого ряда кресел. Скрип дерева и плеск воды заполняют пустой актовый зал. Адель действительно не врет — пока я работаю руками, она то и дело подходит к огромным окнам, делая вид, что протирает подоконники, а сама внимательно вглядывается в сумерки за стеклом, отслеживая перемещения охраны на улице. Проходит около часа. Зал постепенно погружается в густую ночную темноту, и только блеклый свет уличных фонарей из окон режет пространство на длинные тени. Огромные кулисы на сцене кажутся тяжелыми, черными стенами. В какой-то момент я выпрямляю уставшую спину и стираю пот со лба. — Всё, я больше не могу. На сегодня хватит, пусть Лаура сама тут до блеска всё доводит, — ворчу я, бросая швабру обратно в ведро.  Вода с шумом всплескивает. Адель, стоявшая до этого у края сцены, плавно оборачивается. Она медленно, бесшумно идет ко мне по вымытому паркету. В этой полутьме её силуэт кажется пугающе изящным, а шаги гипнотизирующими. — Уже сдалась, новенькая? — тихо, с придыханием спрашивает она, останавливаясь в каком-то шаге от меня. — А я думала, у тебя выдержки побольше. — Отвали, Адель, — я пытаюсь сделать шаг назад, но упираюсь спиной в тяжелую деревянную спинку кресла первого ряда. Идти некуда. Адель ухмыляется. Она резко, но удивительно нежно протягивает руку и берет меня пальцами за подбородок, заставляя поднять голову. Её ладонь теплая, а пальцы слегка сжимают мою челюсть, фиксируя лицо. Нас разделяют считанные сантиметры. Я снова чувствую этот въевшийся в её кожу запах горького апельсина и вишневого бальзама. Она наклоняет голову, её темные кудри падают мне на лоб. Адель медленно опускает взгляд на мои губы, и всё выглядит так, будто она собирается повторить свой безумный ночной перформанс, только уже без Лауры.Ддреналин снова бьет в виски, и я уже собираюсь со всей силы оттолкнуть её... ...как вдруг краем глаза замечаю какое-то движение у главного входа в зал. Тяжелая дубовая дверь приоткрыта на пару сантиметров, и в этой узкой щели, прямо под тусклым светом коридорной лампы, стоит Саша. В руках она держит пластиковый контейнер, судя по всему, решила принести мне немного еды, зная, что меня оставили без ужина. Но сейчас её лицо белое как мел. Глаза округлены от дикого, непереносимого шока и боли. Она смотрит прямо на нас: на Адель, которая держит меня за подбородок, на наши прижатые друг к другу фигуры, на эту интимную полутьму актового зала. Для Саши всё выглядит однозначно. — Саш... — сипло выдыхает я, резко отводя взгляд от Адель и дергая головой, чтобы освободиться из её захвата. Услышав мой голос, Саша вздрагивает. Пластиковый контейнер с глухим стуком выпадает из её рук, еда рассыпается по полу коридора. На её глазах мгновенно закипают слезы. Она делает шаг назад, закрывает рот ладонью и резко, сломя голову, бросается бежать прочь по длинному коридору, а эхо её быстрых шагов разносится по всему этажу. — Черт! Саша, стой! — кричу я в темноту. Адель лишь разочарованно вздыхает и выпускает мой подбородок, лениво пряча руки в карманы брюк. На её губах снова расплывается эта чертова, сытая ухмылка сытого хищника. — Ну вот, всю малину испортила... — протягивает она вслед убежавшей девчонке. Я не слушаю её. Не соображая от нахлынувшей паники, я отталкиваю Адель плечом, перепрыгиваю через ведро с водой и со всех ног бросаюсь к выходу из актового зала. В голове бьется только одна мысль: Саша решила, что я её предала. И я должна её остановить, пока она не наделала мне глупостей.