Purgatory 11-A

Я вылетаю в коридор, едва не поскользнувшись на рассыпавшейся еде из контейнера. Подошвы кедов бешено стучат по кафельному полу, а в ушах пульсирует тяжелый, панический ритм. — Саша! Стой! Саш! — кричу я в пустой коридор, но ответом мне служит лишь глухое эхо и хлопанье двери в конце галереи. Она бежит так, словно за ней гонятся все кошмары этого пансионата. Я пролетаю стеклянный переход, даже не взглянув на чертовы камеры, под которыми лишь недавно так аккуратно ползла. Сейчас на это плевать. Перед глазами до сих пор стоит лицо Саши — это выражение чистой, растоптанной веры. Она ведь думала, что я единственная настоящая здесь. Единственная, кто не играет в эти лицемерные игры элиты. А теперь она увидела меня в объятиях Адель — девчонки, которая превратила её школьную жизнь в страх. Я влетаю на жилой этаж, тяжело дыша и хватаясь за перила. Возле двери 304-й комнаты я останавливаюсь и со всей силы стучу кулаком в деревянную панель. — Саш, открой! Пожалуйста. Всё совсем не так, как ты думаешь! — мой голос срывается на сиплый шепот, я испуганно оглядываюсь, чтобы не привлечь внимание дежурного воспитателя. За дверью тихо. Никаких шагов, никакого движения. Только едва слышный, прерывистый всхлип, который тут же заглушают подушкой. — Саш, я знаю, что это выглядело хуево, — я прижимаюсь лбом к холодному дереву двери, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой узел. — Адель… она просто манипуляторша. Она специально это сделала. Она увидела тебя в дверях. Пожалуйста, просто выслушай меня. Я никогда бы так с тобой не поступила. Дверь так и не открывается. За ней глухая, ледяная стена обиды. Саша заперлась в своем маленьком коконе безопасности, и прямо сейчас я для неё — главный враг, такой же, как и все остальные в этом гадюшнике. «Мой идеальный план, моя холодная отстраненность — всё полетело к чертям, потому что мне стало не плевать. Я хотела защитить её, не вовлекая в своё прошлое. А в итоге сделала только хуже. Адель просчитала это за секунду. Ей не нужно было сдавать меня Лауре. Ей нужно было уничтожить то единственное человеческое, что у меня здесь появилось». Я медленно опускаю руки и отступаю от двери. Лицо горит от ярости и бессилия. Когда я возвращаюсь в нашу 308-ю комнату, Адель уже там. Она сидит за своим столом, лениво прокручивая в пальцах сигарету. На меня она даже не смотрит, но эта её сытая, торжествующая полуулыбка говорит громче любых слов. Я с размаху закрываю дверь, щелкаю замком и быстрым шагом подхожу к её столу, с силой ударяя ладонями по столешнице прямо перед её носом. — Ты довольна, сука? — тихо, но так, что внутри всё звенит, спрашиваю я. — Ты специально дождалась, пока она подойдет, да? Ты видела её отражение в стекле! Адель медленно поднимает на меня свои карие глаза. В них нет ни капли сожаления — только чистый, искрящийся азарт хищника, который загнал добычу в угол. — А ты как думала, Трис? — вкрадчиво шепчет она, убирая кисточку от лака. — Я же сказала тебе еще вчера: в этом пансионате ты будешь развлекать меня. И играть мы будем по моим правилам. Ты хотела быть одиночкой? Отлично. Теперь ты осталась совсем одна. Я чувствую, как дыхание перехватывает от подступающего к горлу комка. Ярость, смешанная с глубокой, обжигающей обидой, душит меня изнутри. Адель сидит так близко, от неё пахнет этим чертовым горьким апельсином, а в глазах — абсолютный триумф. Она только что растоптала то единственное хорошее, что появилось у меня в этом проклятом месте, и даже не моргает. — Ты тварь, Адель, — выплевываю я ей в лицо. Голос срывается, выдавая мою слабость, и от этого мне хочется ударить её еще сильнее. — Настоящая, конченая тварь. Тебе доставляет кайф ломать всё, к чему я прикасаюсь? Зачем?! Какое тебе дело до Саши? Какое тебе дело до меня?! Адель даже не вздрагивает от моего крика. Она медленно откидывается на спинку стула, продолжая крутить сигарету в пальцах, и оглядывает меня с головы до ног холодным, оценивающим взглядом. — Ой, Беатрис, сними ты уже белое пальто, тебе не идет, — лениво тянет она, кривя губы в усмешке. — Ты разыгрываешь тут драму из-за девчонки, которая пугается собственного отражения в зеркале? Я просто избавила тебя от лишних иллюзий. В этом месте нет «друзей». Твоя мышка сдала бы тебя Лауре при первой же облаве, просто от страха. — Да пошла ты со своими оправданиями! — я со всей силы пинаю ножками её тяжелый деревянный стул. Стул скрежещет по линолеуму, и Адель наконец теряет свое хваленое равновесие, едва не падая. В её карих глазах на секунду вспыхивает ответная злость. — Ты сделала это не ради меня! Не прикрывай свое дерьмо заботой, у тебя её нет! Тебе просто завидно. Завидно, что кто-то может смотреть на меня нормально, а не как на твою послушную собачку! Адель резко вскакивает со стула, швыряя сигарету на стол. Вся её ленивая спесь слетает в один миг. Она делает шаг ко мне, почти вжимаясь своей грудью в мою, и шипит мне прямо в губы: — Завидно?! Мне?! На кусок забитого ничтожества, которое зубрит правила и боится шаг влево сделать? Да я тебя из такой глубокой задницы вытащила вчера у пожарного выхода, Трис! Если бы не мой поцелуй, ты бы сейчас гнила в изоляторе, а твои вещи обыскивала охрана! Я подставила себя, Лаура считает меня... — она осекается, тяжело дыша, её кудри растрепались, а на щеках горит лихорадочный румянец. — И после этого ты смеешь орать на меня из-за какой-то серой моли?! — Лучше бы меня поймали! — кричу я, чувствуя, как по щеке предательски катится горячая слеза обиды. Я быстро смахиваю её рукавом худи, ненавидя себя за эту слабость. — Лучше бы Лаура меня заперла, чем стоять здесь и зависеть от твоих ботоксных игр! Ты спасла меня только для того, чтобы сделать своей игрушкой. Чтобы я была у тебя в долгу. Так вот знай: я тебе ничего не должна! Я толкаю её в плечи, заставляя отступить на шаг. — Мой план в силе, — чеканю я, отходя к своей кровати и хватая подушку, чтобы швырнуть её в угол. — Я выучила твои чертовы секунды пересменки. Я пройду этот забор. Но ты... ты останешься здесь. И мы побежим порознь. Слышишь? Порознь! Я больше близко к тебе не подойду. Ты для меня пустое место, Адель. Адель замирает посреди комнаты. На её лице сменяются десятки эмоций — от дикой ярости до какого-то странного, глухого одиночества, которое она тут же прячет за ледяной маской. Она криво, натянуто улыбается. — Отлично, сожительница, — тихо, со свистом говорит она, возвращаясь к своему столу. — Беги куда хочешь. Ломай себе шею. Мне плевать. Посмотрим, как далеко ты уйдешь без меня. Она с размаху щелкает выключателем настольной лампы, погружая комнату в кромешную, злую тьму. Мы расходимся по своим углам, тяжело дыша от взаимной ненависти, и стена между нашими кроватями кажется теперь толщиной в километр. Наша отработка в классе завтра превратится в сущий ад.