Purgatory 11-A

Понедельник встречает меня липким, удушливым ощущением катастрофы. На часах девять утра, и я сижу на уроке английского. В рюкзаке под учебниками надежно спрятаны телефон и красная карта. Сегодня всё решится. Мне нужно просто досидеть до вечера, раствориться в толпе и не привлекать внимания. Но раствориться не получается. С самого утра я кожей чувствую, что в воздухе что-то изменилось. Когда я зашла в класс, гул голосов резко оборвался. Девчонки за партами шушукаются, бросая на меня косые, брезгливые и одновременно любопытные взгляды. Кто-то откровенно тычет в мою сторону пальцем, тут же прикрывая рот ладонью. Я перевожу взгляд на Сашу. Она сидит на первой парте, бледная, с темными кругами под глазами. Стоит мне посмотреть на неё, как она судорожно отворачивается к окну, до боли сжимая в руках ручку. Она до сих пор уверена, что я её предала. Адель в классе нет, её парта пустует, и это пугает меня больше всего. «Что за хуйня тут происходит? Они смотрят на меня так, будто у меня на лбу выросла вторая голова.Это точно не из-за Адель.Лаура обещала, что всё останется между нами, чтобы не портить репутацию своего элитного гадюшника. Так откуда эта лавина шёпота?» Мои мысли прерывает резкий шаг. К моей парте быстрой, уверенной походкой подходит Настя Романюк. Её лицо, обычно идеальное и покрытое тонной косметики, сейчас перекошено от дикой, яламывающей злости. В глазах — слезы обиды, а вишневая помада на губах размазана, словно она в спешке кусала губы. В руке она сжимает открытую пластиковую бутылку с ледяной минералкой. — Ну что, Беатрис, весело тебе?! — громко, на весь класс выкрикивает Настя, останавливаясь прямо надо мной. Класс мгновенно затихает. Даже учитель застывает с мелом у доски. — Ты о чем, Романюк? — холодно спрашиваю я, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. — Отойди от моей парты, от тебя фонит дешевыми духами. — Это от тебя фонит! Мразь! — визжит Настя. — Ты думала, никто не узнает?! Думала, вы такие умные с ней?! Прежде чем я успеваю среагировать, Настя резко взмахивает рукой и с размаху выливает всю бутылку ледяной воды мне прямо на лицо. Холодная струя бьет в глаза, перехватывает дыхание. Вода мгновенно пропитывает мои волосы, течет за шиворот худи, заливает тетрадь на парте. По классу проносится громкий, шокированный вздох, который тут же сменяется злорадным смешком нескольких девчонок с задних парт. Я замираю, сжимая кулаки так, что ногти едва не пробивают кожу ладоней. Капли воды падают с моих ресниц на промокший воротник. Медленно, не мигая, я поднимаю глаза на Настю. — Ебанулась?, — тихо, со свистом цежу я. — Ты сука, Трис! Вы с Адель... вы спите! — на всю аудиторию, срываясь на истеричный плач, кричит Настя, и её слова бьют по ушам почище пощечины. — Весь пансионат уже знает! Лаура поймала вас ночью в техническом крыле, вы там зажимались! Адель из-за тебя на меня даже не смотрит! Ты подстилка, слышишь?! Обычная подстилка! В классе повисает мертвая, звенящая тишина. Слух, который Адель запустила ради спасения моей шкуры перед Лаурой, каким-то образом вырвался наружу и превратился в грязную сплетню. Теперь для всей школы я — та, кто за спиной у Насти «украла» ее девушку. Я бросаю быстрый взгляд на Сашу. Она закрывает лицо руками, и я вижу, как её плечи мелко дрожат. Мое сердце окончательно превращается в кусок льда. Я медленно встаю из-за парты, игнорируя льющуюся с волос воду. Настя делает испуганный шаг назад, внезапно осознав, что в моих глазах сейчас нет ни капли страха — только чистая, концентрированная ярость девочки, которой больше нечего терять. Я вылетаю из кабинета английского, едва не сбив с ног застывшего в дверях учителя. Вода ледяными ручьями течет по спине, футболка под худи насквозь промокла, а воротник облепляет шею. Коридор плывет перед глазами от ярости. Вваливаюсь в туалет на втором этаже и с силой бью ладонью по кнопке замка на двери. Теперь никто не войдет. Здесь пахнет дешевым мылом и дезинфектором. Я подхожу к зеркалу и упираюсь руками в раковину. Из стекла на меня смотрит загнаный, злой зверек: мокрые пряди облепили лицо, тушь слегка размазалась под глазами, а губы побледнели от холода и адреналина. — Твари. Каждое ничтожество в этой школе считает, что может копаться в моей жизни, — шепчу я, сжимая зубы так, что сводит челюсти. Надо соображать быстро. До конца уроков еще несколько часов, а потом — побег. Я не могу ходить по корпусу в таком виде, привлекая лишнее внимание воспитателей. Я рывком сдергиваю через голову мокрое худи и швыряю его на подоконник. Пальцы слегка дрожат, когда я принимаюсь за пуговицы мокрой форменной рубашки. Ткань намертво прилипла к телу. Сняв её, я остаюсь в одной майке. Кожу тут же обдает прохладным воздухом школьного туалета, по рукам пробегают крупные мурашки. Включаю на полную мощность старую сушилку для рук на стене. Она завывает, как раненый зверь, выплевывая струю горячего, сухого воздуха. Я складываю рубашку вдвое и подношу к соплу сушилки. Ткань бьется под напором воздуха, капли воды летят на кафель. Наклоняю голову вниз, подставляя мокрые волосы под обжигающий поток. Горячий воздух обжигает кожу головы, но это даже отрезвляет. «Слух пошел гулять по школе, и теперь его не остановить. Настя думает, что мстит за свою поруганную гордость. Саша думает, что я растоптала её доверие ради Адель. А сама Адель... где, черт возьми, носит эту кудрявую суку, когда из-за её "гениального" алиби меня обливают водой прямо на уроках?!» Рев сушилки заполняет все пространство туалета, заглушая звуки из коридора. Воротник рубашки медленно подсыхает, оставляя уродливые темные разводы на ткани. Я переворачиваю её другой стороной, краем глаза следя за запертой дверью. Вдруг ручка двери туалета дергается. Снаружи кто-то пытается войти. Я замираю, прижимая полусухую рубашку к груди. Сушилка на стене продолжает шуметь, а ручка двери начинает ходить ходуном, словно тот, кто стоит с той стороны, точно знает, что я внутри, и не собирается уходить. Ручка дергается еще пару раз, а затем из-за двери раздается короткий, резкий скрежет. Кто-то ковыряет замок снаружи. Панический импульс бьет по ногам, я инстинктивно прижимаю к себе рубашку, судорожно оглядываясь. Прятать телефон и карту некуда — рюкзак остался на полу в классе. Щелчок и дверь резко распахивается, и в туалет быстрыми шагами заходит Адель. Она тут же закрывает за собой дверь на задвижку, отсекая шум коридора, и поворачивается ко мне. Её обычная маска ленивого безразличия треснула. Темные кудри растрепаны, на щеках горит злой румянец, а карие глаза буквально мечут молнии. Очевидно, до неё тоже только что дошли слухи. Она переводит взгляд на меня — мокрая, полураздетая, в одной майке, с судорожно зажатой в руках рубашкой в холодном туалете. — Настя совсем берега попутала? — вместо приветствия шипит Адель, делая шаг ко мне. Её голос вибрирует от ярости. — Мне только что сказали, что эта дура устроила в классе. Она совсем страх потеряла? Я перевожу дыхание, чувствуя, как страх мгновенно перегорает в чистую, ледяную злость. Натягиваю мокрую рубашку на плечи, даже не пытаясь её застегнуть, и свожу брови. — А ты чего ждала, Адель?! — зло бросаю я, перекрикивая завывающую сушилку на стене. — Твое гениальное алиби вылезло наружу! Теперь весь пансионат уверен, что мы трахаемся в технических каморках! Настя рыдает и швыряется бутылками, Саша вообще на меня смотреть не может! Твой план — просто высший пилотаж, поздравляю. Адель резко делает еще два шага, сокращая расстояние между нами до минимума. От неё снова пахнет этим удушливым горьким апельсином. Она упирается ладонями в края раковины по обе стороны от меня, буквально блокируя меня своим телом, и заглядывает прямо в глаза. — Слушай меня сюда, Беатрис, — вкрадчиво, но с пугающим нажимом цедит она мне прямо в губы. — Я не пускала этот слух. Лаура не пускала этот слух — ей скандалы не нужны. Кто-то из девок открыл свой тупой рот, и Настя это подхватила. Но если ты думаешь, что я буду извиняться за то, что спасла твою задницу от колонии, то ты глубоко ошибаешься. — Мне плевать на твои извинения! — я упираюсь ладонями в её плечи, пытаясь отодвинуть её от себя. Кожа под легкой тканью её блузки теплая, и это злит еще сильнее. — Из-за твоих игр меня облили ледяной водой, как дворовую собаку! У меня шмотки насквозь мокрые! Отойди от меня! Адель не двигается с места. Она лишь сильнее фиксирует ладони на раковине, удерживая меня в этом интимном, злом капкане. Её взгляд медленно опускается на мою расстегнутую рубашку, на промокшую майку, а затем снова поднимается к моим глазам. У ухмылки на её губах теперь совсем другой, опасный и горький привкус. — Не отойду, — тихо шепчет она, и её дыхание обжигает мою шею. — Мы в этом дерьме вместе, сожительница.Пусть они думают и говорят всё, что хотят. Забирай свои вещи и иди в комнату, переоденься в сухое. Я сама разберусь с Настей так, что она до конца дня рот побоится открыть. Она резко отстраняется, разрывая контакт, и делает шаг назад к двери, возвращая себе привычную холодную осанку. — Разберешься с Настей? — переспрашиваю я, и мой голос срывается на злой, хриплый смех. — Как именно, Адель? Прижмешь её к стенке и поцелуешь, чтобы она тоже заткнулась? Или у тебя на каждый форс-мажор один сценарий? Адель уже взялась за ручку двери, но от моих слов застывает. Её спина напрягается, а плечи едва заметно вздрагивают. Она медленно оборачивается, и её ледяная маска, которую она только что попыталась нацепить обратно, снова дает трещину. На этот раз в её глазах нет издевки. Там горит что-то опасное, темное и злое. — Тебе, я вижу, этот сценарий покоя не дает, Трис, — тихо, со свистом цедит она, делая шаг назад в мою сторону. — Всё никак забыть не можешь? — Я не могу забыть, что из-за твоего блядского театра меня сейчас тошнит от взгляда каждого человека в этой школе! — кричу я, окончательно срывая тормоза. Расстегнутая рубашка съезжает с одного плеча, но мне плевать. Я делаю шаг навстречу, сокращая расстояние между нами до минимума. — Ты думаешь, что контролируешь всё вокруг. Думаешь, что можешь врываться, ломать чужие жизни, щелкать пальцами — и все будут плясать под твою дудку?! Да ты просто трусиха, Адель. Ты запустила меня в свой план побега только потому, что тебе до смерти страшно остаться здесь одной. Без своих слуг, без Насти, без этого притворства — никто. Адель вздрагивает, будто я ударила её наотмашь. Вся краска мгновенно сходит с её лица, оставляя лишь мертвенную бледность, на фоне которой карие глаза кажутся черными дырами. Она делает резкий рывок вперед, хватает меня за воротник расстегнутой рубашки и с силой вжимает спиной в холодный кафель стены рядом с сушилкой. — Закрой рот, — шипит она прямо мне в губы, тяжело и прерывисто дыша. Её пальцы так сильно сжимают ткань, что костяшки побелели. — Закрой свой тупой рот, Беатрис. Ты ничего обо мне не знаешь. Ничего. — Знаю, — шепчу я ей прямо в лицо, глядя на то, как дрожат её идеальные губы. Адреналин бьет в виски, сердце колотится как сумасшедшее, и этот запах горького апельсина уже просто выжигает мне легкие. — Ты пустышка, Адель. И твои поцелуи — такая же фальшивка, как и вся твоя жизнь. В туалете повисает удушливое, страшное безмолвие. Слышно только, как бешено стучат наши сердца и как капает вода в раковине. Адель смотрит на мои губы, и в этот момент на её лице проносится целая буря: дикая ярость, обида и какая-то первобытная, голодная агрессия. Она сжимает челюсти так, что на щеках ходят желваки. Она резко подается вперед, жестко и грубо впиваясь в мои губы своими. В этом поцелуе нет ни капли той хрупкой нежности, что почудилась мне минуту назад. Это чистая борьба за доминирование. Она целует меня зло, с вызовом, кусая до крови и сминая мои губы так, словно хочет заставить меня замолчать навсегда, стереть мои слова, подчинить себе. Я инстинктивно упираюсь ладонями ей в грудь, пытаясь оттолкнуть, но Адель наваливается всем телом, намертво прижимая меня к ледяной стене. Мои пальцы впиваются в тонкую ткань её блузки. Внутри всё вспыхивает диким, разрушительным пожаром. Этот поцелуй отдает солью, металлом прокушенной губы и ледяной минералкой. Это больно, это неправильно, и это выбивает из-под ног последнюю почву. «Мы не спасаемся от Лауры, нас никто не видит. Мы просто уничтожаем друг друга в этом вонючем школьном сортире, потому что обе доведены до предела. Она пытается сломать меня, я пытаюсь выстоять. И самое страшное, что среди всей этой ненависти и грязи я впервые за долгое время чувствую себя абсолютно, до безумия живой». Адель резко отстраняется сама, тяжело дыша. Её губы блестят, на нижней — крошечная капля моей крови. Она смотрит на меня диким, потемневшим взглядом, в котором больше нет и следа её прежней скучающей маски. Она победно и зло ухмыляется, хотя её руки всё еще заметно дрожат. — Фальшивка, говоришь? — хрипло бросает она, отступая на шаг и вытирая рот тыльной стороной ладони. — Ну так получай свою порцию правды, сожительница. Она разворачивается, рывком открывает задвижку и вылетает из туалета, громко хлопнув дверью. Я медленно сползаю по кафельной стене вниз, тяжело дыша и касаясь пальцами разбитой, горящей губы. На часах почти одиннадцать. Весь класс уверен, что мы спим. Настя ищет мести. Саша разбита. А мы с Адель только что окончательно перешли черту, из-за которой обратного пути уже точно нет. Я выхожу из туалета. Губа горит, в горле стоит привкус соли, но в голове — ледяная, звенящая пустота. На уроки я не возвращаюсь. Сейчас сидеть за партой под прицелом тридцати пар глаз — это верный способ сорваться и окончательно разбить кому-нибудь лицо. Мне нужно найти Сашу. Единственное место, куда она сбегает, когда мир вокруг становится слишком громким — это старая школьная библиотека в конце правого крыла. Там вечно пахнет сухой бумагой, старым паркетом, и туда почти никогда не заходят девчонки из компании Насти. Я толкаю тяжелую деревянную дверь. Тихо звякает старый колокольчик. Библиотекарь, сонная пожилая женщина, даже не поднимает головы от своего кроссворда. В залах прохладно и пусто. Я медленно иду между высокими стеллажами с классической литературой, заглушая шаги. И нахожу её в самом тупике, у окна, выходящего на глухой задний двор. Саша сидит за дальним столом, буквально сжавшись в комок. Перед ней лежит раскрытый учебник, но она не читает. Она просто смотрит в одну точку, а её пальцы судорожно перебирают край рукава кофты. — Саш, — тихо говорю я, останавливаясь в двух шагах от стола. Она вздрагивает всем телом, словно от удара электрошоком. Резко поднимает голову, и в её серых глазах, опухших от слез, проносится целая гамма чувств: от дикого испуга до той самой глухой, непробиваемой обиды. Она тут же начинает судорожно закрывать книгу и собирать свои вещи в сумку. — Уходи, Трис, — шепчет она, и её голос дрожит так сильно, что едва можно разобрать слова. — Пожалуйста. Не подходи ко мне. Иди к своей Адель. — Она не моя, — я делаю шаг вперед и мягко, но настойчиво опускаю ладонь на обложку её учебника, не давая ей сбежать. — Саш, посмотри на меня. Посмотри мне в глаза. Саша замирает, тяжело и прерывисто дыша. Она медленно поднимает взгляд, и её глаза натыкаются на мою нижнюю губу — припухшую, с отчетливым багровым следом от укуса Адель, который еще даже не успел толком запечься. Саша бледнеет еще сильнее, если это вообще возможно. На её лице проступает горькое, брезгливое понимание. — То, что ты видишь — это не то, чем кажется, Саш, — говорю я, заставляя свой голос звучать ровно, хотя внутри всё клокочет. — Адель — психопатка. Ей нравится ломать людей. Ей нравится уничтожать всё, к чему я прикасаюсь. И то, что произошло в актовом зале это была не любовь. Это была война. Она пытается подчинить меня себе. Я медленно убираю руку с её учебника. Моя разбитая, припухшая губа горит от прилившего адреналина, но Саша, к счастью, из-за своих слез даже не всматривается в мое лицо. Она видит перед собой только «предательницу». — Мне плевать на твои оправдания, Трис, — тихо, со свистом шепчет Саша, пряча лицо в ладонях. — Настя кричала на весь класс. Вы были вместе ночью. Вы... вы целовались там, у пожарного выхода. Весь пансионат знает, что вы спите. А я, как дура, поверила, что ты другая. Что тебе можно доверять! Внутри меня от её слов вспыхивает глухая, несправедливая ярость. Меня только что облили ледяной водой на глазах у всех, Адель устроила в туалете чертов допрос с пристрастием, а теперь еще и Саша обвиняет меня в том, чего я не делала. Страх за то, что мой побег накроется, окончательно превращается в агрессию. Я резко делаю шаг вперед, сокращая расстояние между нами, и с силой ударяю ладонью по столу прямо рядом с её локтем. Саша вздрагивает и испуганно поднимает на меня глаза. — А откуда Настя вообще об этом узнала, а, Саш? — вкрадчиво, с пугающим нажимом спрашиваю я. Мой голос вибрирует от злости. — Лаура молчала — ей скандалы не нужны. Охрана? Охране наплевать. Единственный человек, который видел все своими глазами — была ты. Саша округляет глаза, её губы приоткрываются от шока. — Ч-что?.. Трис, ты с ума сошла? Это не я!.. — А кто?! — перехожу я на яростный, злой шепот, наклоняясь к ней почти вплотную. — Ты обиделась. Твое нежное эго задели. Ты решила, что я вожу тебя за нос, и пошла жаловаться? Или, может, случайно сболтнула кому-то в коридоре, а Настя подхватила? Из-за твоего длинного языка меня сейчас смешали с грязью перед всем классом! — Да как ты можешь такое говорить?! — Саша резко вскакивает со стула, с силой отталкивая меня в грудь. Её лицо заливает пунцовая краска, а в серых глазах вместо привычного страха вдруг вспыхивает дикая, отчаянная и какая-то болезненная ярость. — Я молчала! Я ни слова никому не сказала! Ты пришла обвинять меня, потому что тебе стыдно за свое вранье?! — Мне не за что стыдиться! — огрызаюсь я, хватая её за запястье. — Все в этой школе помешались на Адель! Настя льет воду, ты устраиваешь истерики... Да что в ней такого, черт возьми?! Она обычная, конченая психопатка, которая ломает людей ради веселья! Почему вы все бегаете за ней, как дрессированные собачки?! Саша резко вырывает свою руку. Слезы снова катятся по её щекам, но она даже не пытается их вытереть. Она смотрит на меня с такой дикой, обнаженной болью, от которой у меня внутри всё замирает. — Потому что я люблю её, Трис! — на одном дыхании, почти выкрикивая это в пустой зал библиотеки, выдает Саша. В тишине между стеллажами её слова бьют, как разорвавшийся снаряд. Колокольчик на входной двери испуганно звякает, словно от сквозняка. Я застываю на месте, так и не опустив занесенную для очередного злого жеста руку. — Что?.. — тупо переспрашиваю я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Я люблю её! — уже тише, захлебываясь слезами, повторяет Саша, пятясь от меня назад, к окну. — Уже целый год. Настя думает, что она королева, но Адель никогда её не любила, она просто пользовалась ей. А я... я терпела всё. То, как она издевается над другими, как она смотрит на меня, как на пустое место. Я терпела и ждала, потому что думала, что когда-нибудь она заметит меня. А тут появилась ты... И она... она выбрала тебя. Вы целуетесь по ночам, вы спите в каморках. Ты забрала её у Насти, ты забрала её у меня! Так что уходи, Трис. Ненавижу тебя. Слышишь? Ненавижу. Саша срывается с места. Она проносится мимо меня, задевая плечом, и её быстрые, неровные шаги эхом отдаются от паркета библиотеки, пока на выходе снова не звякает колокольчик. Да блять, мы не спали! — отчаянно крикнула я ей вслед. На часах 19:40. Время тянется густой, липкой смолой. Я медленно иду по затихшему техническому коридору левого крыла, прижимая рюкзак к груди. Внутри него, под тяжелым учебником, всё так же лежат телефон и украденная красная карта. Я не знаю, почему я иду сюда. Точнее, знаю — я не собираюсь перемахивать через забор. Но и оставить Адель стоять там, в слепой зоне у забора, глупо отсчитывая тридцать секунд до несуществующего побега, я почему-то не могу. Нам нужно поставить точку. Здесь и сейчас. Я аккуратно прикладываю мастер-карту к электронному замку пожарного выхода. Тихий, знакомый щелчок.Прохладный майский воздух бьет в лицо, унося удушливый запах школьных коридоров. На улице уже сгущаются сумерки. Я бесшумно ступаю по сырой траве, обходя здание с тыльной стороны, и направляюсь к старому дубу в слепой зоне охраны. Она уже там. Адель стоит, прислонившись спиной к массивному стволу дерева, и лениво прокручивает в пальцах сигарету, зажав её между губами. Огонёк тлеет в полумраке, выхватывая её бледное лицо и растрепанные темные кудри. Она даже не смотрит в мою сторону, когда ветка под моими кедами негромко хрустит, но по тому, как замирает её плечо, я понимаю — она знает, что это я. Я подхожу ближе. Между нами нет ни утренней ярости, ни злого напряжения из туалета. Всё выгорело. Слова Саши в библиотеке о том, что она любит Адель, окончательно выбили из меня всю злость, оставив только глухую, свинцовую усталость. Я молча опускаюсь на корточки, а затем сажусь прямо на сырую землю у подножия дерева, прислонившись спиной к стволу рядом с Адель. Мои джинсы мгновенно пропитываются холодом, но мне плевать. Я просто вытягиваю ноги и смотрю на высокий металлический забор, до которого осталось всего пара метров. Адель медленно выпускает изо рта струю сизого дыма. На её нижней губе всё еще виднеется крошечный след от нашего утреннего столкновения в туалете. Она делает очередную затяжку, по-прежнему глядя куда-то вперед, на темнеющий лес за периметром. — На часах 19:44, Трис, — тихо, без прежней издевки говорит она. Её бархатный голос звучит как-то глухо и отрешенно. — Через минуту пульт перезагрузится. У тебя будет ровно тридцать секунд. Карта при тебе? Я не двигаюсь. Не достаю карту из рюкзака. Я просто сижу, упершись затылком в жесткую кору дуба, и слушаю, как шумит ветер в кронах. — Я никуда не побегу, Адель, — негромко, но абсолютно твердо произношу я. Адель замирает с сигаретой у самых губ. Медленно, словно не веря собственным ушам, она опускает руку и поворачивает голову ко мне, пристально вглядываясь в мое лицо через полумрак вечернего двора.Сизый дым таял между нами, уступая место запаху сырой травы и горького апельсина. — Что ты сказала? — тихо переспросила она. В её голосе больше не было той ленивой, надменной королевы. Он прозвучал как-то оголенно, почти испуганно. — Я остаюсь, Адель, — повторила я, не поднимая головы. Я смотрела на свои кеды, испачканные в грязи. — Я не буду бежать через этот забор. Не сегодня. Адель резко присела на корточки прямо передо мной, выбрасывая сигарету в траву. Искры вспыхнули и тут же погасли. Она схватила меня за плечи — не грубо, как в туалете, а как-то отчаянно, её пальцы слегка дрожали через ткань моего худи. — Ты с ума сошла, Трис? — зашептала она мне прямо в лицо, и её дыхание обжигало мои остывшие губы. — Это твой единственный шанс, ты же бредила этим побегом, ты всё рассчитала! Я рисковала, доставала тебе эту чертову карту, прикрывала перед Лаурой... всё ради того, чтобы ты сейчас дала заднюю? Из-за чего?! Из-за Насти? Из-за того, что тебя облили водой? Да плевать на них, через час ты была бы свободна! Я наконец подняла на неё глаза. В полумраке её лицо казалось непривычно бледным, а в карих глазах отражался смутный свет далеких фонарей. Зачем она это делала? Зачем пошла на такой риск ради меня, девчонки, которую еще вчера называла просто развлечением? В её взгляде сейчас было столько щемящей, скрытой боли, что у меня внутри всё перевернулось. Её хватка на моих плечах ослабла, ладони медленно соскользнули по рукавам вниз, к моим ладоням. Её пальцы нашли мои — холодные, замерзшие — и слегка сжали их, пытаясь согреть. — Дело не в Насте, — очень тихо, почти беззвучно сказала я, чувствуя, как бьется её пульс на запястье. — Я была в библиотеке после нашего разговора. Видела Сашу. Она думает, что мы правда вместе... и она разбита. Адель нахмурилась, вглядываясь в меня с непониманием. — И при чем тут Гастелло? — хрипло спросила она. — Какое тебе дело до её слез, когда на кону твоя свобода? Я сделала глубокий вдох, глядя прямо в её испуганные карие глаза, и озвучила то, что окончательно сожгло мой план побега: — При том, Адель, что Саша любит тебя. Она тихо, тайно любит тебя уже целый год. Наверное, сильнее, чем кто-либо в этом проклятом месте. И она думает, что я забрала тебя у неё. Адель медленно опустила голову, её кудри закрыли лицо, пряча от меня её эмоции. Но вместо слез, которых я подсознательно ждала, из-за завесы волос раздался короткий, сухой смешок. Когда она подняла голову, на её лице снова сияла прежняя, мертвая маска ленивого безразличия. Она рывком выдернула свои руки из моих ладоней, словно обжегшись. — Саша любит меня.. — протянула Адель, и в её голос с корнем вернулся весь утренний цинизм. — Надо же, какая драма. А ты, Беатрис, оказывается, у нас не только приютская воровка, но еще и благородная защитница угнетенных? Решила остаться, чтобы поработать её личным психологом? Я медленно поднялась с сырой земли, чувствуя, как внутри с новой силой закипает ледяная ярость. Вся эта минутная чувственность, вся её дрожь в руках секунду назад — всё это снова оказалось фальшивкой. Она не умеет по-другому. — Перестань паясничать, Адель, — холодно сказала я, глядя на неё сверху вниз. — Ты отвратительна. Тебе приносят чужие разбитые сердца на блюдечке, а ты из этого делаешь очередное шоу. Ты ломаешь Настю, ломаешь Сашу, которая преданно смотрит тебе в рот целый год... Ты просто играешь с людьми. Переставляешь нас, как гребаные шахматные фигуры в своей скучной, зажравшейся жизни. Адель тоже встала, выпрямляясь и возвращая себе осанку. Но её карие глаза опасно сузились. — Я помогла тебе, Трис, — вкрадчиво, с нажимом произнесла она, делая шаг ко мне. — Если бы не я, твои вещи сейчас потрошила охрана Лауры. Так что не тебе читать мне нотации о морали. — Помогла? Или просто нашла себе новую игрушку полегче Насти? — я сделала шаг навстречу, почти касаясь её куртки. Разбитая в туалете губа снова заныла, напоминая о том, что произошло несколько часов назад. — Тогда ответь мне на один вопрос, сожительница. Если это всё просто твой холодный расчет и помощь... зачем ты поцеловала меня в туалете? Зачем устроила эту дикость у раковины? Чтобы доказать, что ты можешь подчинить себе даже меня? Чтобы сожрать меня, как и всех остальных в этом гадюшнике? Адель застыла. На её бледных щеках снова проступил тот самый злой, лихорадочный румянец, а взгляд на мгновение опустился на мои губы, прежде чем снова намертво впиться в мои глаза. Она медленно опустила руки в карманы куртки. Напряжение между нами достигло такого пика, что, казалось, воздух вокруг нас сейчас затрещит от электричества. Но вместо того чтобы вспылить, Адель вдруг высокомерно вскинула подбородок, и на её губах заиграла холодная, пугающая улыбка. (Hanging out to dry - Florence Road) — Думаешь, ты открыла мне Америку, Трис? — тихо, с леденящим душу спокойствием произнесла она. — Я знала. Я на секунду потеряла дар речи, вглядываясь в её непроницаемое лицо. — Что?.. — Я знала, что Саша влюблена в меня, — с каждым словом её голос становился всё более циничным и безжалостным. — Уже несколько месяцев как знаю. По её дурацким взглядам в столовой, по тому, как она замирает, стоит мне пройти мимо, по её вечно дрожащим рукам, когда она пытается заговорить со мной в коридоре. В этой школе нет ничего, чего бы я не замечала, сожительница. Особенно когда дело касается чужой слабости. Внутри меня всё перевернулось от отвращения. Одно дело — подозревать Адель в жестокости, и совсем другое — услышать это подтверждение из её собственных губ. — Ты знала... — выдохнула я, чувствуя, как кулаки сами собой сжимаются до боли. — Ты знала и всё равно продолжала играть перед ней эту комедию с Настей? Позволяла ей жрать себя изнутри, смотреть, как ты развлекаешься с другими, зная, что она сходит по тебе с ума?! Да кто ты такая после этого? Адель сделала резкий шаг вперед, сокращая расстояние между нами до минимума. Её глаза бешено заблестели в темноте заднего двора. — А что я должна была сделать, Трис?! — сорвалась она на яростный, прерывистый шепот. — Упасть к ней в ноги? Поиграть в ответ в её сопливую романтику? В этом месте каждый выживает как умеет. Она выбрала страдать молча — это её проблемы, а не мои. А вот то, что ты сейчас стоишь здесь и пытаешься сделать её своей святой мученицей, чтобы упрекнуть меня... вот это действительно смешно. — Я упрекаю тебя не только за Сашу! — я ткнула пальцем ей в грудь, тяжело дыша. — Ты уходишь от ответа, Адель. Ты не ответила про туалет. Если ты всё контролируешь, если для тебя всё это — просто скучные шахматы и чужие слабости... Зачем ты поцеловала меня? Зачем прижала к стене так, будто у тебя земля уходила из-под ног? Это тоже была часть твоей стратегии? Или ты просто взбесилась, что я не поддаюсь тебе? Адель замерла, тяжело дыша, и её взгляд снова намертво приковался к моей разбитой губе. На мгновение мне показалось, что под её непробиваемой броней высокомерия мелькнула дикая, необузданная растерянность — словно я только что нащупала её самый главный, тщательно спрятанный нерв. «Она знала про Сашу, она просчитала всю школу, но этот чертов поцелуй в туалете явно не входил в её идеальный план. Она запуталась в собственных ощущениях, и теперь мы обе расплачиваемся за это». — Думай что хочешь, Беатрис, — наконец тихо, со свистом выплюнула Адель, резко отступая назад и разворачиваясь к пожарному выходу. — Раз уж ты решила остаться гнить здесь ради чужих чувств — это твой выбор. Но больше никогда не лезь в то, что тебя не касается. Она быстрым, почти летящим шагом направилась обратно к корпусу, оставив меня одну под старым дубом. Никакого перемирия не случилось. Мы возвращаемся в комнату такими же заклятыми врагами, какими и были, только теперь наши маски сорвались окончательно. Я выдерживаю паузу в несколько минут, чтобы не идти за ней след в след, и только потом толкаю тяжелую дверь пожарного выхода. Холодный вечерний воздух сменяется удушливой, давящей тишиной жилого корпуса. На часах почти восемь вечера. Время ужина, так что в коридорах третьего этажа пусто — все девчонки сейчас в столовой. Я поднимаюсь по лестнице, и каждый шаг отдается в ушах глухим стуком сердца. Рюкзак с мертвым грузом бьет по спине. На повороте к нашему крылу я вижу её. Адель идет впереди, не оборачиваясь, её темные кудри растрепаны, а шаги непривычно быстрые, почти нервные. Я ускоряю шаг, когда Адель уже вставляет ключ в замочную скважину нашей комнаты. Внутри меня всё кипит. Весь этот день, начиная с ледяной воды Насти в классе и заканчивая признанием Саши в библиотеке, стянулся в одну тугую, звенящую струну. И я не собираюсь позволить Адель просто так закрыться изнутри, сделав вид, что она снова вышла сухой из воды. — Адель, стой, — нагоняю я её у самой двери. — Трис, отвали от меня, я всё сказ... — начинает она, раздраженно оборачиваясь через плечо. Я не даю ей договорить. Выбрасываю руку вперед и жестко, до побелевших костяшек, перехватываю её за запястье, останавливая прямо у порога. Адель вздрагивает от неожиданности, ключи в её пальцах громко, приглушенно звякают, а карие глаза округляются, мгновенно вспыхивая злой растерянностью. Я набираю в легкие воздух, готовая высказать ей всё — про её грязные игры, про Сашу, про тот сумасшедший поцелуй у раковины, от которого моя нижняя губа до сих пор горит и поднывает. Слова уже готовы сорваться с языка... Но дверь соседней, 304-й комнаты, расположенной всего в паре метров от нас, резко распахивается. Я замираю. Адель застывает тоже, так и не вырвав свое запястье из моей хватки. Мы обе инстинктивно поворачиваем головы на звук. Из комнаты выходит Саша. Она уже переоделась в домашний серый кардиган, её светлые волосы собраны в небрежный пучок, а лицо выглядит бледным и заплаканным. В руках она держит пустую кружку — видимо, собиралась пойти к кулеру за водой. Саша делает один шаг в коридор и застывает на месте, словно наткнувшись на невидимую стену. Коридор мгновенно заполняется такой удушливой, звенящей тишиной, что слышно, как на первом этаже гудит вентиляция. Взгляд Саши медленно, как в замедленной съемке, опускается вниз. Она смотрит на мою руку, которая мертвой хваткой сжимает запястье Адель. Потом переводит глаза на саму Адель, зажатую у двери, с растрепанными темными кудрями и лихорадочным румянцем на щеках. И, наконец, её взгляд останавливается на моем лице — на моих злых глазах и на припухшей, разбитой губе. В серых глазах Саши в секунду проносится целая катастрофа. Всё то, что она кричала мне пару часов назад в библиотеке, вся её тайная, годовая боль сейчас буквально выплескивается наружу. Для неё эта картина — абсолютное, финальное подтверждение худших кошмаров. «Предательница» Трис и Адель стоят в пустом коридоре, тяжело дыша, скрывая какой-то свой секрет. Пальцы Саши судорожно разжимаются. Пластиковая кружка с глухим, колыхающимся стуком падает на ковровую дорожку коридора и катится в сторону. «Секунду назад я хотела сорвать с Адель маску и заставить её ответить за всё. Но сейчас, под этим мертвым, разбитым взглядом Саши, я чувствую себя последней тварью. Я не успела сказать ни слова. Но прямо сейчас Саше и не нужны слова. Она видит нас вместе. И эта немая сцена в коридоре третьего этажа только что сожгла все мосты, которые я пыталась построить». Адель делает резкое движение и всё-таки вырывает свое запястье из моих пальцев.