Purgatory 11-A

Вместо того чтобы продолжать эту безумную, уничтожающую сцену под дверями 304-й комнаты, Адель делает то, чего я никак от нее не жду. Она резко перехватывает мою руку своими теплыми пальцами и с силой дергает на себя. — Пошли, — коротко и зло бросает она. Она буквально втаскивает меня в нашу 308-ю комнату, резко захлопывает дверь и поворачивает защелку замка. В комнате темно, только длинные тени от окон ложатся на пол.  Адель отпускает мою руку и тут же оборачивается, тяжело и прерывисто дыша. На ее щеках горит лихорадочный румянец, а карие глаза буквально мечут молнии. — Какого черта ты схватила меня за запястье перед ее дверью?! — взрывается она на яростный, сдавленный шепот. — Ты совсем соображать перестала, Трис? Ты хотела, чтобы она нас увидела? Чтобы она окончательно возненавидела и меня, и тебя?! Я сбрасываю рюкзак на пол и делаю шаг к ней, чувствуя, как внутри все колочет от несправедливости ее обвинений. Разбитая губа снова заныла. — Да тебе-то какая разница?! — выкрикиваю я ей прямо в лицо. — Тебе же всегда было плевать на всё и на всех! Ты сама только что на улице говорила, что знала про Сашу и тебе было плевать на ее страдания! Ты крутишь людьми, как хочешь, так что перестань строить из себя святую! Адель замирает, ее губы подрагивают от дикой злости, а пальцы сжимаются в кулаки. Она смотрит на меня с такой ненавистью, будто я только что растоптала ее самый главный секрет. — Да, знала! — вдруг срывается она, и ее голос вибрирует от какой-то безумной, отчаянной эмоции. — А может... может, она мне тоже нравится?! Она, в отличие от тебя, хотя бы не такая заноза в заднице! Она преданная, она тихая, она не лезет ко мне в душу каждый чертов день! Она не ломает мои планы и не устраивает здесь свои порядки! Эти слова бьют меня под дых почище пощечины. Внутри что-то болезненно, с треском обрывается. Обычная заноза, которая просто мешается под ногами у элитной, зажравшейся девочки. Я замираю, глядя на нее потемневшим взглядом. Ярость мгновенно сменяется глухой, ледяной обидой, которая сжимает горло. — Вот как, — тихо, со свистом выдыхаю я. — Ну так и оставайся со своей Сашей. Я резко разворачиваюсь, с силой дергаю защелку замка и вылетаю из 308-й комнаты, громко хлопнув дверью. Мне плевать, если нас кто-то услышит. Мне плевать на Настю, на Лауру, на этот проклятый побег. В голове стучит только одна мысль: убраться отсюда.  Подальше от Адель, от ее запаха горького апельсина, от ее лживых поцелуев и жестоких слов. Я иду по темным коридорам, куда глаза глядят, почти не разбирая дороги. Ноги сами несут меня в старое, полузаброшенное левое крыло корпуса, где по вечерам почти никогда не бывает воспитателей. Здесь прохладно и пахнет сыростью. В конце коридора я вижу приоткрытую стеклянную дверь, ведущую на небольшой технический балкон. Я толкаю дверь, настежь открывая ее, и выхожу в прохладную майскую ночь. Холодный ветер тут же бьет в лицо, остужая горящие щеки. Но я на балконе не одна. В самом углу, сжавшись у перил, стоит девчонка. Стоит мне войти, как она судорожно прячет руку за спину, а в воздухе отчетливо разносится характерный, сладковато-травяной запах. Я присматриваюсь и узнаю ее. Это Катя. Та самая девочка, которую я видела в кабинете Лауры, когда пробиралась туда, чтобы украсть телефон и мастер-карту. Катя узнает и меня тоже. Ее глаза округляются от дикого, панического ужаса. Она бледнеет, вжимается спиной в перила балкона и начинает судорожно, шепотом умолять: — Трис... пожалуйста. Пожалуйста, не сдавай меня Лауре! Не спали меня, я тебя умоляю! Меня выпрут из пансионата со справкой, родители меня убьют... Я сделаю все, что хочешь, только не говори никому, пожалуйста! Я смотрю на ее трясущиеся руки, на этот несчастный косяк с травой, который она пытается спрятать, и чувствую, как внутри меня разливается полное, абсолютное безразличие ко всем правилам этого мира. «Катя дрожит передо мной, боясь потерять свое место в этом элитном гадюшнике. Она боится Лауры. А мне... мне сейчас так хреново, что если этот пансионат взлетит на воздух вместе со всеми его заборами и Адель, я даже не обернусь. Мне просто нужно как-то заглушить эту тупую, ноющую боль внутри». Я не говорю ни слова. Молча делаю шаг вперед, протягиваю руку и уверенным движением забираю косяк прямо из ее дрожащих пальцев.  Катя замирает, боясь даже вздохнуть. Я подношу косяк к губам, затягиваюсь, чувствуя, как едкий, расслабляющий дым обжигает горло, и выпускаю его в темноту майского неба. Затем просто опираюсь локтями о холодные перила балкона и встаю рядом с Катей, глядя на далекие огни забора. На часах начало девятого вечера. Побег отменен, но эта ночь только начинается. Катя несколько секунд расширенными от удивления глазами смотрит на то, как я затягиваюсь. Паника на её лице медленно сменяется робким облегчением. Она шумно выдыхает, тоже опирается локтями о перила балкона и подставляет лицо прохладному ночному ветру. — Ну ты и даёшь, Трис, — тихо говорит она, наконец расслабляя плечи. — Я думала, ты меня прямо сейчас Лауре Альбертовне сдашь. После того, как тебя сегодня Настя в классе отчитала, от тебя все шарахаются, будто ты бомба. — Меньше слушай Настю, — бурчу я, выпуская густой дым в темноту. Трава приятно бьет по шальным нервам, и в голове впервые за весь этот безумный понедельник наступает относительный покой. Обидные слова Адель про «занозу в заднице» всё еще скребутся где-то на дне подсознания, но уже не вызывают той удушающей злости. — Да я и не слушаю, — Катя забирает у меня косяк, делает короткую затяжку и криво улыбается. — В этом гадюшнике вообще верить никому нельзя. Все строят из себя идеальных, а сами... Ладно, не важно. Слушай, а ты чего сама не на ужине? И почему в левом крыле? У вас же в правом комната. — С сожительницей не сошлись характерами, — коротко отрезаю я, не желая произносить имя Адель вслух. От одной мысли о том, что она сейчас сидит в нашей 308-й, заперевшись изнутри, к горлу подступает горький ком. — Возвращаться туда сегодня... вообще не вариант. Переночую где-нибудь на диванчике в холле. Катя внимательно смотрит на меня, замечает мою припухшую губу, но, к моему облегчению, лишних вопросов не задает. Она переминается с ноги на ногу, о чем-то напряженно думая, а затем её лицо просветляется. — Слушай... а пошли ко мне? — робко предлагает она, заглядывая мне в глаза. — Моя комната на четвертом этаже, 412-я. Соседка моя, Лера, еще в пятницу к родителям уехала на пару дней, так что комната полностью в моем распоряжении. Кровать свободная есть. Тебя там никто искать не станет, да и воспиталка четвертого этажа сегодня на больничном, проверять никто не придет. Я замираю, обдумывая её предложение. Четвертый этаж. Подальше от Адель, подальше от плачущей за стеной Саши и от Насти, которая спит на нашем третьем. Это кажется идеальным убежищем на эту ночь. Мне просто нужно выдохнуть и доползти до подушки, где меня никто не тронет. «Мой рюкзак с чертовой мастер-картой остался лежать на полу в 308-й, прямо под носом у Адель. Но сейчас мне плевать. Пускай думает, что я сбежала, пускай караулит дверь или бежит жаловаться своей Саше. Четвертый этаж - значит, четвертый». — Знаешь что, Кать? — я тушу остаток косяка о металлический поручень балкона и бросаю бычок вниз, в темноту. — А пошли. Веди в свою обитель. Катя слабо, но искренне улыбается и толкает стеклянную дверь балкона, пропуская меня вперед в полутемный коридор.  Мы бесшумно, как две тени, направляемся к лестнице на четвертый этаж, оставляя все разборки третьего этажа где-то далеко внизу. Мы поднимаемся по лестнице на четвертый этаж, стараясь не скрипеть ступенями. Здесь действительно намного тише, чем у нас. В коридорах горит лишь тусклое дежурное освещение, и нет этого вечного ощущения, что за тобой следят из каждого угла. Катя уверенно идет впереди, бросая короткие взгляды по сторонам, пока мы не останавливаемся у двери с цифрами «412». Она тихонько проворачивает ключ, и дверь мягко поддается. Комната оказывается точно такой же по планировке, как наша с Адель 308-я, но атмосфера здесь совсем другая.  Никакого запаха апельсина, никаких разбросанных черновиков или давящего напряжения. На столе аккуратно сложены тетради, у окна стоит пустующая застеленная кровать Леры, а на подоконнике примостился какой-то неприхотливый цветок в горшке. Из окна открывается вид на темную аллею пансионата. — Проходи, — шепотом говорит Катя, закрывая дверь на защелку и включая настольную лампу, которая заливает комнату мягким, теплым светом. — Располагайся на лериной кровати, она всё равно вернется только в среду. Постельное белье чистое, я вчера меняла. Я с тяжелым вздохом падаю на кровать прямо в одежде. Пружины слегка прогибаются, и я утыкаюсь лицом в прохладную подушку. Трава постепенно делает свое дело: дикая, пульсирующая злость на Адель начинает притупляться, превращаясь в какую-то свинцовую, безразличную усталость. В голове наконец-то становится тихо. Катя переодевается в просторную домашнюю футболку, садится на свою кровать напротив и поджимает под себя ноги, внимательно разглядывая меня. — Слушай, Трис... — негромко начинает она, нарушая тишину. — Я, конечно, не лезу не в свое дело, но ты выглядишь так, будто тебя переехал товарный поезд. И эта губа... Это Настя тебя так? Или вы реально с Адель что-то не поделили? Я переворачиваюсь на спину и тупо смотрю в белый потолок, на котором пляшут тени от ветвей деревьев за окном. — Адель, — коротко бросаю я, не видя смысла врать. — Она считает, что весь мир — это ее персональный театр, а мы в нем — бесплатные актеры. Захотела — поцеловала, захотела — растоптала чужие чувства, а потом выдает, что я просто «заноза», которая мешает ей играть в ее идеальные прятки со всей школой. Катя грустно и как-то понимающе усмехается. — А, ну это в ее стиле, — тихо говорит она, обнимая свои колени. — Адель всегда такой была. Опасной. К ней все тянутся, потому что она яркая, умная, делает что хочет. Настя из кожи вон лезла, чтобы быть ее главной подругой, заглядывала ей в рот, строила всю школу ради нее. А Адель... Адель просто позволяла себя любить. Ей это удобно. Ей вообще все равно, кто рядом, пока этот кто-то не начинает требовать от нее чего-то настоящего. Как только ты становишься для нее неудобной или слишком близкой - она бьет наотмашь. Слова Кати ложатся ровными, холодными кирпичиками на то, что я и сама понимала. «Она преданная, она тихая, она не лезет ко мне в душу...» - вспомнила я злой выкрик Адель у двери. Саша была для нее безопасной зоной. А я залезла туда, куда лезть не следовало. «На часах без четверти девять вечера. Я лежу в чужой комнате на четвертом этаже, курю чужую траву и слушаю очевидные вещи, от которых внутри почему-то становится еще холоднее. Я ведь знала, кто она такая. С самого первого дня знала, что Адель - это ядовитая змея в красивой обертке. Так почему мне сейчас так больно от того, что она назвала меня занозой?» — Ладно, забей, — я закрываю глаза ладонью, пытаясь прогнать образ Адель, стоящей у двери с бешено блестящими глазами. — Пусть играет дальше со своей безопасной Сашей и воюет с Настей. Мне плевать. Завтра я заберу свои вещи из 308-й, и пускай эта комната сгорит вместе с ней. — Вот и правильно, — тихо отзывается Катя, выключая лампу. Комната погружается в темноту, разбавляемую лишь лунным светом. — Высыпайся, Трис. В этой школе нужно уметь вовремя выключать голову, иначе она просто взорвется. Я поворачиваюсь на бок, подтягивая к себе одеяло. Но несмотря на всю усталость и действие травы, перед глазами упорно стоит одна и та же картина: лицо Адель в нескольких сантиметрах от моего, ее прерывистое дыхание и этот чертов, сводящий с ума запах, который, кажется, теперь преследует меня повсюду. Тем временем в 308-й комнате на третьем этаже тишина кажется оглушающей. Адель стоит посреди спальни, скрестив руки на груди, и невидящим взглядом смотрит на запертую дверь. Напряжение, которое только что выплескивалось в яростных криках, никуда не исчезло,оно просто осело на стены тяжелым, удушливым туманом. Отголоски их с Трис ссоры все еще будто звенят в воздухе. «Заноза в заднице…» — собственные слова эхом отдаются в голове Адель, и теперь они кажутся ей на редкость глупыми и фальшивыми. Она бросила их просто для того, чтобы защититься, чтобы ударить больнее в ответ на обвинения. Чтобы Трис не увидела, как сильно на самом деле Адель напугана. Она медленно переводит взгляд на пол у соседней кровати. Там, сиротливо приткнувшись к ножке стола, лежит заброшенный рюкзак Трис. Тот самый, в котором спрятана красная мастер-карта — их несостоявшийся билет на волю. На часах уже девять вечера. Время побега безвозвратно упущено. Датчики на заборе снова работают в полную силу, охрана сделала обход, а Трис… Трис просто ушла. Исчезла в темноте коридоров, оставив Адель наедине с ее идеальным, но абсолютно мертвым сценарием. Адель подходит к чужой кровати и садится на самый край. Опускает руку, касаясь плотной ткани рюкзака. Ей хочется открыть его, выбросить эту чертову карту но она просто сжимает пальцы на лямке.  «Я так долго строила из себя кукловода, который держит на ниточках Настю, Сашу, да и весь этот чертов пансионат. Я думала, что помогаю Трис сбежать, потому что мне просто скучно. Но сейчас, когда она швырнула мне в лицо мою собственную ложь и ушла, хлопнув дверью, комната кажется ледяной. В воздухе до сих пор пахнет ее дешевым мятным шампунем, перебивая мой горький апельсин. И самое паршивое — я понятия не имею, куда она пошла. И вернется ли вообще». Адель резко встает, не выдерживая этой тишины. Подходит к зеркалу, всматриваясь в свое отражение. На ее нижней губе все еще горит крошечный след - напоминание о сумасшедшем поцелуе в туалете. Она проводит по нему подушечкой пальца, и в глазах снова вспыхивает та самая дикая, лихорадочная растерянность. Трис была права. Это не было частью стратегии. Это был момент, когда Адель впервые потеряла контроль над собой. Она подходит к окну, распахивает его настежь, впуская в комнату прохладный майский ветер. На улице темно, аллеи едва освещены тусклыми фонарями. Адель всматривается в темноту левого крыла корпуса, где на четвертом этаже едва заметно мелькает свет в одном из окон. Она достает из кармана сигарету, щелкает зажигалкой, но так и не подносит огонек к губам. Гасит пламя. — Ну и где ты носишься, заноза?.. — тихо, в пустоту пустой комнаты шепчет Адель, чувствуя, как внутри разрастается холодная, непривычная тревога. Начинается ночь, в которой прежние правила школы больше не работают. Действие травы, которое на балконе казалось приятным и расслабляющим, ближе к двум часам ночи превратилось в настоящий кошмар. Я резко открываю глаза в темноте чужой 412-й комнаты. Потолок плывет и кружится, словно я нахожусь внутри центрифуги. Сердце колотится где-то в самом горле, совершая безумные сто ударов в минуту, а к горлу подступает тяжелая, липкая тошнота. Ловлю паническую атаку. Комната Леры кажется чужой, удушливой клеткой. Мне срочно нужен воздух и холодная вода, иначе я просто отключусь прямо здесь. Кое-как поднявшись с кровати, я на неслушающихся, ватных ногах выползаю в темный коридор четвертого этажа. Стены качаются перед глазами. Коридор кажется бесконечным, а звуки собственного шага отдаются в голове оглушительным эхом. Кое-как, держась за перила и едва не сосчитав ступени носом, я спускаюсь обратно на свой третий этаж и бреду в общую ванную комнату в конце крыла. Я толкаю тяжелую дверь. В лицо бьет резкий запах хлорки и сырости. Белый кафель под люминесцентными лампами режет глаза так сильно, что я на секунду зажмуриваюсь. Кое-как дохожу до первой же раковины, включаю ледяную воду на максимум и судорожно бью по ней ладонями, пытаясь умыться. Вода обжигает лицо, но туман в голове не проходит. — Ну и зрелище, — раздается из глубины помещения тихий, до боли знакомый голос с хрипотцой. Я резко вскидываю голову. Вода стекает по моим щекам и подбородку, заливая воротник футболки. В самом конце ряда раковин, прислонившись спиной к мраморной столешнице, стоит Адель. На ней ночная рубашка и накинутый сверху темная толстовка, кудри растрепаны, а в руке неизменная сигарета, дым от которой лениво тянется к вытяжке. Она смотрит на меня в упор через зеркало. На ее лице на долю секунды мелькает искренний испуг, когда она видит мои расширенные, покрасневшие зрачки и бледную кожу, но она тут же прячет его за привычной маской. — Беатрис, ты выглядишь так, будто тебя только что откопали, — она делает затяжку и медленно подходит ближе, шурша полами халата. — Где тебя носило? И… — она принюхивается, останавливаясь в паре шагов от меня, и ее брови удивленно взлетают вверх. — От тебя прет дешевой травой. Серьезно? Наша девочка пошла во все тяжкие? — Заткнись, Адель, — хриплю я, опираясь ладонями о края раковины, потому что ноги меня просто не держат. Картинка перед глазами снова начинает двоиться, и я чувствую, как земля уходит из-под ног. Я оседаю на холодный кафельный пол, спиной прижимаясь к тумбе под раковиной, и прячу лицо в ладонях. Меня бьет крупная дрожь - то ли от ледяной воды, то ли от дикого отхода. Кажется, меня сейчас вывернет прямо здесь. Сигаретный дым внезапно исчезает. Я слышу быстрый шорох ткани и стук ее тапочек. Адель мгновенно оказывается рядом, она опускается на колени прямо передо мной на грязный пол ванной, отбрасывая окурок куда-то в сторону раковины. — Трис. Эй, посмотри на меня, — ее голос звучит непривычно громко и требовательно, без единой капли прежнего издевательства. Она бесцеремонно хватает меня за запястья и оттягивает мои руки от лица. — Посмотри на меня, кому говорю! Ты сколько выкурила, идиотка? Я с трудом открываю глаза. Ее лицо совсем близко, карие глаза расширены от неподдельной, дикой паники. Мои пальцы, ледяные и дрожащие, инстинктивно цепляются за рукав ее толстовки. — Мне плохо… — едва слышно выдавливаю я, чувствуя, как сознание начинает медленно покидать меня. «Меньше всего на свете я хотела, чтобы эта элитная сука видела меня такой - беспомощной, обкуренной и слабой. Я ушла, чтобы не видеть ее, чтобы забыть ее слова про занозу. Но сейчас, когда ее теплые руки держат мои ладони, а в ее глазах горит чистый, неконтролируемый страх за меня, я понимаю одну паршивую вещь: из всех людей в этом проклятом пансионате только ей сейчас есть до меня дело». Адель не отталкивает меня. Напротив, она придвигается еще ближе, ее ладонь ложится на мой лоб, проверяя температуру, а вторая рука крепко обнимает меня за плечи, прижимая к себе. — Дыши, слышишь? Просто дыши, заноза, — шепчет она мне прямо в ухо, и я чувствую, как лихорадочно стучит ее сердце. — На счет три. Раз, два, три… Не смей мне тут отключаться. Мы еще не закончили нашу войну. Я судорожно хватаю рваный глоток воздуха, утыкаясь лбом в ее плечо.Ткань ее толстовки приятно холодит мою горящую кожу, но голова продолжает кружиться с бешеной скоростью, стирая любые внутренние фильтры и ту самую гордость, за которую я так отчаянно цеплялась последние дни. — Трис, слышишь меня? Дыши, — Адель сильнее сжимает пальцы на моих плечах, и ее напуганный шепот щекочет мне ухо. — Давай, вдох... — Почему ты такая... дрянь? — хрипло, со свистом вырывается из моего горла. Я отстраняюсь на пару сантиметров, чтобы посмотреть в ее расширенные карие глаза. Я едва соображаю, что говорю, слова просто вываливаются наружу под действием этого чертового тумана. — Почему ты со всеми играешь? Зачем ты поцеловала меня там, у раковины... если я для тебя просто заноза? Адель замирает. Ее ладонь, которая только что убирала мокрые пряди волос с моего лба, каменеет. В полумраке ванной я вижу, как сильно бьется жилка на ее шее. — Ты бредишь, Трис, — тихо, с трудом сглотнув, говорит она, пытаясь вернуть голосу прежнюю холодность. — Ты обкурилась до чертиков. Пошли в комнату, пока нас никто... — Мне было больно, Адель, — перебиваю я ее, и мой собственный голос кажется мне чужим, слишком тонким и беззащитным. Пальцы сильнее сжимают её рукав. — Там, у двери. Когда ты сказала про Сашу. Мне плевать на Настю, плевать на Лауру... но от твоих слов у меня внутри всё просто сдохло. Зачем ты сделала это в туалете, если тебе плевать? Зачем заставила меня... думать о тебе каждую секунду? Адель смотрит на меня так, словно я только что ударила ее под дых. Вся ее броня, весь этот элитный, непробиваемый лоск рассыпаются прямо здесь, на холодном кафеле. Ее губы приоткрываются, дыхание становится таким же рваным, как и мое. Она переводит взгляд на мою припухшую нижнюю губу, и в ее глазах вспыхивает что-то настолько дикое, голодное и беспомощное, чего она никогда бы не позволила себе показать при других обстоятельствах. «Я только что вывернула перед ней душу наизнанку, размазав остатки своего самолюбия по этому грязному полу. Я сказала то, в чем ни за что не призналась бы себе трезвой. Я открылась змее. Но когда я вижу, как Адель лихорадочно сглатывает слезы, а ее пальцы начинают мелко дрожать на моих плечах, я понимаю: мой пьяный бред попал точно в цель». — Беатрис... — едва слышно, почти со стоном выдыхает она мое полное имя, и ее лицо медленно, словно против ее воли, начинает наклоняться к моему. Вся ее фальшивая тактика полетела к чертям, и прямо сейчас ей так же сносит крышу, как и мне. Адель замирает, и её пальцы на моих плечах сжимаются так сильно, что это причиняет почти отрезвляющую боль. Она смотрит на меня сверху вниз, и в её глазах — мешанина из ярости, гордости и какого-то глухого, загнанного отчаяния. Ей не хочется этого слышать. Ей не хочется, чтобы я, обычная девчонка, видела её сейчас такой — без её привычной свиты, без Насти, без маски безупречной стервы. — Замолчи, Трис, — шепчет она, но её голос дрожит, ломаясь на моем имени. — Ты бредишь. Ты не соображаешь, что несешь. — Соображаю, — выдыхаю я ей прямо в губы, и от близости её тела тошнота отступает, сменяясь глухим, тягучим жаром внизу живота. — Тебе страшно, Адель. Тебе страшно, потому что со мной твои гребаные шахматы не работают. Ты целуешь меня в туалете, а потом бежишь прятаться за Сашу, потому что она безопасная. Потому что она не заставит тебя чувствовать себя живой. А я — заноза, да? Я заставляю твое сердце биться так, что ты дышать не можешь. Адель резко, со свистом втягивает воздух сквозь зубы. На её бледных щеках лихорадочно вспыхивает тот самый злой румянец. Ей хочется ударить меня, оттолкнуть, сбежать, но вместо этого она дергает меня за воротник футболки на себя, сокращая последние миллиметры между нами. — Ты думаешь, ты самая умная, Беатрис? — её шёлк халата трется о мою кожу, и этот контраст текстур сводит с ума. Её дыхание, пахнущее горьким апельсином и табаком, обжигает мои искусанные губы.— Думаешь, раскусила меня? Да я могу уничтожить тебя в один щелчок. Выставить отсюда так, что тебя ни в один нормальный колледж не возьмут. — Так уничтожь, — шепчу я, не отводя взгляда от её потемневших, почти черных зрачков. Мои пальцы сами собой зарываются в её влажные, растрепанные темные кудри на затылке, удерживая её на месте. — Давай, Адель. Сделай это. Или признай, что ты застряла в этой комнате со мной точно так же, как и я с тобой. Её взгляд падает на мою разбитую нижнюю губу. Она смотрит на неё с такой дикой, почти осязаемой жаждой, что у меня перехватывает дыхание. Адель медленно, дразняще медленно опускает лицо ниже, её нос задевает мою щеку, а губы едва ощутимо касаются уголка моего рта. Не поцелуй, а пытка. Она проверяет меня на прочность, заставляя умолять. — Ты невыносима, — сдавленно шепчет она мне в самые губы, и в этом шепоте столько невысказанной, злой нежности, что внутри всё переворачивается. «Мы сидим на грязном полу общей ванной, среди запаха сырости, и душим друг друга этой дикой, неправильной тягой. Я знаю, что завтра она снова может надеть маску и растоптать меня перед всей школой. Она знает, что я могу сдать её Лауре. Но прямо сейчас, когда её губы в миллиметре от моих, нам обеим плевать на последствия. Это наша общая автокатастрофа». Адель делает короткий, прерывистый вдох, и её ладонь медленно скользит от моего плеча выше, очерчивая линию шеи, заставляя меня приподнять подбородок. Её пальцы дрожат. Она больше не контролирует этот процесс — мы обе летим в эту пропасть на полной скорости. И когда этот миллиметр между нами исчезает, это не похоже на красивое примирение из романов. Это столкновение. Адель впивается в мои губы с какой-то злой, лихорадочной яростью, словно пытается силой забрать назад все те слова, которые я из неё вытянула. Её поцелуй горький, со вкусом табака, апельсина и той самой ледяной воды, которой я только что умывалась. Она целует меня так, будто хочет наказать, но её пальцы, запутавшиеся в моих волосах, отчаянно дрожат. Я тихо вскрикиваю ей в губы, когда она случайно задевает мою припухшую, разбитую кожу, но не отстраняюсь. Наоборот, я подаюсь вперед, наваливаясь на неё всем телом, вжимая её спиной в жесткую мраморную тумбу раковины. Мои руки находят её талию, чувствуя её кожу сквозь тонкую ткань, как бешено вздымаются её ребра при каждом рваном вздохе. Этот поцелуй выжигает из моей головы последние остатки травяного тумана. Больше нет паники, нет тошноты, осталась только эта дикая, осязаемая до боли химия, от которой внутри всё стягивается в тугой узел.  Адель кусает мою губу, доводя меня до предела, а затем резко меняет ритм, углубляя поцелуй, и этот контраст между её жесткостью и внезапной, сорвавшейся нежностью заставляет меня тихо застонать. Она отрывается от моих губ всего на секунду, тяжело и прерывисто дыша мне в шею. Её лоб упирается в мое плечо, а пальцы судорожно сжимают ткань моей футболки на спине. — Ненавижу тебя, — хрипло, со свистом выдыхает она куда-то в ключицу. — Слышишь, Беатрис? Ненавижу за то, что ты делаешь со мной. — Слышу, — шепчу я, чувствуя, как её горячие слезы — или это просто капли воды с моего лица? — обжигают мне кожу. Я прижимаю её к себе сильнее, зарываясь носом в её темные кудри. — Но ты всё равно здесь. Со мной. «Мы сидим на грязном полу школьного туалета, запутавшись волосах и собственной взаимной ненависти. Это не начало большой любви и не финал нашей войны. Это просто момент, когда две занозы вонзились друг в друга так глубоко, что извлечь их теперь можно только вместе с мясом. И завтра мы обе проснемся в одном и том же аду, но сегодня ночью этот ад принадлежит только нам». Адель медленно поднимает голову, вглядываясь в мое лицо своими потемневшими, влажными глазами. На её губах, смазанных моей кровью, снова появляется едва заметная, но уже совсем другая, слабая и обнаженная усмешка. Она осторожно проводит большим пальцем по моей щеке, стирая капли воды. — Пошли в комнату, заноза, — тихо говорит она, поднимаясь на ноги и протягивая мне руку. — Пока нас действительно кто-нибудь здесь не накрыл. Мы возвращаемся в 308-ю комнату в абсолютном, звенящем молчании. Адель осторожно проворачивает ключ в замке, закрывая дверь на защелку, и этот короткий металлический щелчок окончательно отрезает нас от остального пансионата. В комнате по-прежнему темно, только блеклые лучи уличных фонарей рассекают пространство, выхватывая из полумрака наши кровати и мой брошенный на полу рюкзак.  Воздух здесь кажется тяжелым, застоявшимся. Адель делает шаг к окну и закрывает его, оставляя лишь узкую щель для проветривания, а затем поворачивается ко мне. Она сбрасывает темную толстовку прямо на стул, оставаясь в одной ночной рубашке. В полумраке ее силуэт кажется хрупким, почти призрачным, но то, как она смотрит на меня в упор, не мигая, возвращает всю прежнюю, острую как бритва химию. Мы больше не кричим. Все слова были выжжены там, на холодном кафеле ванной, но напряжение между нами теперь ощущается почти физически, как натянутый до предела провод. Я остаюсь стоять у двери, чувствуя, как понемногу отпускает физическая слабость, уступая место какому-то странному, лихорадочному предвкушению. — Ну и что теперь, Беатрис? — тихо спрашивает Адель, делая медленный шаг в мою сторону. Ее голос звучит глухо, без привычного яда, но в нем слышится опасный вызов. — Завтра наступит утро. Придет Настя. Саше придется как-то смотреть в глаза. Ты по-прежнему собираешься притворяться, что ничего не произошло? — Я ничего не собираюсь притворяться, — я делаю встречный шаг, сокращая расстояние между нами до минимума, пока мы снова не оказываемся лицом к лицу посреди темной комнаты. — Это ты у нас мастер строить из себя ту, которой на всё плевать. Но мы обе знаем, что назад дороги нет. Ты сама сказала, что я сломала твой строй. Адель криво усмехается, и в ее глазах снова вспыхивает тот самый дикий, необузданный огонек, который я так люблю и ненавижу одновременно. Она поднимает руку и медленно, почти невесомо проводит тыльной стороной ладони по моей щеке, спускаясь к шее. Ее пальцы все еще немного дрожат. — Ты невыносимая заноза, Трис, — шепчет она, и ее дыхание снова путается с моим. — Ты разрушила всё, что я выстраивала месяцами. Но самое паршивое… мне это нравится. Она резко дергает меня за руку, увлекая за собой на свою кровать. Мы падаем на прохладные простыни, переплетаясь ногами и руками в какой-то отчаянной, судорожной попытке стать еще ближе, стереть границы, которые нас разделяли. Ее губы находят мои теперь уже без ярости, но с той же голодной, уничтожающей страстью, от которой внутри все завязывается в тугой, горячий узел. Она целует меня, перехватывая инициативу, а ее ладонь забирается под мою футболку, обжигая кожу на талии.  «Вокруг нас рушится мир: Саша нас презирает, Настя готовит войну, а наш побег превратился в пепел. Но прямо сейчас, когда Адель прижимает меня к себе, а ее темные кудри рассыпаются по моей подушке, я понимаю - этот ад стоит того. Мы заперты здесь вместе, и мы сгорим дотла, но это будет самый красивый пожар в истории этого проклятого места». Адель отрывается от моих губ, тяжело дыша, и утыкается носом мне в шею, оставляя легкие, дразнящие поцелуи на ключице. Мы лежим в темноте, слушая, как бешено стучат наши сердца в один такт.