Purgatory 11-A

Утреннее солнце безжалостно пробивается сквозь узкую щель в шторах 308-й комнаты, разрезая полумрак спальни длинной золотистой полосой. На часах начало восьмого. Начинается тот самый понедельник, который обещал стать для нас обеих сущим адом. Адель уже на ногах. Она стоит перед большим зеркалом, привычным, доведенным до автоматизма движением набрасывая на плечи свою форму. Ее лицо выглядит бледным после бессонной ночи, но в глазах уже нет той ночной беспомощности - она судорожно, кусочек за кусочком, собирает свою разбитую оболочку заново. Она берет расческу, аккуратно укладывая растрепанные темные кудри, и внимательно разглядывает в зеркале свою нижнюю губу.  Крошечный след от ночного столкновения все еще там. Настоящий, не приснившийся. Она оборачивается и смотрит на соседнюю кровать. Я сплю, уткнувшись лицом в подушку и по самый подбородок замотавшись в одеяло. Трава и ночной эмоциональный взрыв полностью лишили меня сил - я отключилась так глубоко, что, кажется, не услышала бы и пожарную тревогу. На бледной щеке застыл след от высохшей воды, а дыхание было ровное, тяжелое. Адель тихо вздыхает, откладывая расческу, и делает шаг к выходу из комнаты, но ее взгляд случайно падает на пол. Там, прямо у ножки стола, все так же сиротливо валяется мой рюкзак. Из-за того, что вчера я швырнула его в темноте, молния на главном отделении наполовину разошлась. И сейчас, при дневном свете, из него неестественно топорщится край какого-то плотного бумажного конверта, который я судорожно пыталась спрятать на самом дне, прямо под учебником биологии. Адель замирает. В ее карих глазах мгновенно вспыхивает привычное, острое любопытство кукловода. Она бросает быстрый взгляд на меня - я по-прежнему сплю без задних ног - и медленно, бесшумно подходит к моему рюкзаку. Она опускается на корточки, и аккуратно, двумя пальцами берется за край торчащего документа. Поначалу она, скорее всего, думает найти там документы или телефон. Но когда плотная бумага полностью оказывается у нее в руках, Адель понимает, что это официальный медицинский бланк из закрытого наркологического центра. Ее взгляд намертво приковывается к строчкам. Печати, подписи, результаты тестов и жирный штамп в самом верху: «Курс реабилитации завершен. Ремиссия». А чуть ниже, в графе причин первоначального задержания, сухим канцелярским языком расписан анамнез, от которого у Адель окончательно перехватывает дыхание: «Систематическое употребление и соучастие в распространении запрещенных веществ». Адель резко выпрямляется, и её дыхание становится прерывистым, злым. Тонкий бланк так сильно сжат в её ладони, что плотная бумага сминается со звуком, похожим на сухой хруст. Вместо жалости или сочувствия внутри Адель мгновенно вспыхивает обжигающая, глухая ярость. Шок уступает место бешеной злости на меня. Она смотрит на мою растрепанную макушку, торчащую из-под одеяла, и её буквально трясет от негодования. Вся эта идеальная, чертовски опасная драма, которую Трис разыгрывала целую неделю с кражей мастер-карт, с побегами, с гордыми отказами подчиняться местным правилам - оказалась банальным шлейфом грязного прошлого. «Торговала, — стучит в висках у Адель. — Сидела в реабилитации и распространяла дрянь». Адель делает шаг к моей кровати, и её лицо перекашивается от злости. Ей хочется сорвать с меня одеяло, швырнуть эту измятую справку мне в лицо и силой заставить открыть глаза. Она злится на то, что её, Адель, так глупо и топорно обвели вокруг пальца. Она злится на то, что всю прошлую ночь ломала голову, почему Трис так отчаянно рвется на свободу. А Трис просто бежала от своего прошлого, попутно втягивая Адель. Но сильнее всего Адель злится на то, что еще пару часов назад она сидела на полу ванной, целовала эту девчонку до дрожи в коленях и шептала, что не может без нее дышать. Она подпустила к себе человека, который официально стоял одной ногой в могиле и тащил за собой других. POV Адель: «Какая же я идиотка. Я думала, что нашла равного себе человека. Думала, что Беатрис - это глоток свежего воздуха в этом лицемерном гадюшнике. А она оказалась обычной торговкой с кучей приводов и справкой из дурки. Настя со своими детскими интригами просто святая по сравнению с этой занозой. Трис притащила сюда тонну тротила, который взорвется со дня на день. И самое паршивое, что я уже сижу на этом вместе с ней». Адель с силой швыряет смятый листок обратно в открытый рюкзак, прямо поверх учебника, даже не заботясь о том, чтобы спрятать его аккуратно. Ей плевать. Пускай Трис проснется и поймет, что её секрет сдох. Она резко разворачивается, подходит к двери и с грохотом дергает защелку замка. Ей нужно выйти. Прямо сейчас, пока она не наговорила и не сделала то, о чем потом пожалеет. Адель, кажется, больше не собирается защищать свою сожительницу. Напротив, теперь она сама хочет уничтожить её за эту ложь. POV Трис: Резкий, пронзительный звон будильника вырывает меня из тяжелого сна. Голова раскалывается, во рту сухость, а перед глазами все еще плывут мутные круги.Чертов отходняк после вчерашней Катиной травы. На часах уже 08:15. До начала первой пары в учебном корпусе осталось меньше пятнадцати минут. Я судорожно сбрасываю одеяло и оглядываю комнату. Пусто.  Кровать Адель аккуратно заправлена, её форма исчезла со стула, а в воздухе остался лишь едва уловимый, горьковатый шлейф её духов. — Черт, черт, черт, — панически бормочу я, пытаясь сообразить, почему она ушла без меня. Мы ведь только ночью... там, в ванной... Времени на размышления не было. Мысли путаются, сердце колотится как бешеное. Я за секунду натягиваю школьную форму, бью ладонями по лицу у раковины, чтобы хоть как-то прийти в себя, и судорожно хватаю со стола учебники по истории и алгебре. В этой панике, с тяжелой головой, я совершенно забываю про свой рюкзак, который так и остается лежать у ножки стола с приоткрытой молнией. Я просто вылетаю из комнаты и на полной скорости бегу по стеклянному переходу в учебный корпус. Я вваливаюсь в аудиторию буквально со звонком. Тяжело дыша, оглядываю класс и сразу вижу её. Адель сидит на своем привычном месте в третьем ряду, безупречная, холодная, с идеально уложенными кудрями.  Она о чем-то тихо разговаривает с Викой, мило улыбаясь, будто никакой драмы и никаких слез ночью не было. Я чувствую, как внутри разливается облегчение, смешанное с утренней растерянностью. Быстрым шагом направляюсь к ней, сажусь на соседний стул и тихо, чтобы не привлекать внимания преподавателя, шепчу: — Эй. Почему ты меня не разбудила? Я чуть не проспала всё на свете. И... как ты? Адель даже не поворачивает головы в мою сторону. Она продолжает смотреть на доску, демонстративно перелистывая страницу тетради. Её профиль кажется высеченным из мрамора - ни один мускул не дрогнул на лице. — Адель? — я слегка подаюсь вперед, пытаясь поймать её взгляд. — Что происходит? Вместо ответа она демонстративно отодвигает свой стул чуть дальше от моего, поближе к Вике, и начинает увлеченно записывать тему урока. Вика бросает на меня победоносный, холодный взгляд, а я остаюсь сидеть, будто облитая ледяной водой. «Я сижу на паре, у меня дико раскалывается голова, а человек, который несколько часов назад целовал мою разбитую губу на полу в туалете и шептал, что ненавидит меня за эту тягу, сейчас смотрит сквозь меня. Она решила включить режим полного игнора? Настолько глухого, будто меня вообще не существует в этой комнате. И самое паршивое, что я понятия не имею, что я опять сделала не так». Проходит первая пара, затем вторая, но ничего не меняется. В перерыве я пытаюсь перехватить её у дверей, но Адель ловко ускользает в толпе, окруженная Настей и другими девчонками, громко смеясь над какой-то шуткой. Она ведет себя так, словно между нами никогда ничего не было. Словно наша комната - это просто место, где она спит, а я - пустое место. Внутри меня начинает закипать опасный коктейль из обиды и непонимания. Что изменилось за эти несколько часов? На третьей паре по английскому этот ледяной игнор начинает давить на меня сильнее, чем похмельный синдром от травы. Преподаватель что-то монотонно объясняет про экспедиции, а я тупо смотрю на раскрытый разворот учебника и чувствую, как внутри всё горит от злости и подступающей паники. Адель сидит через два стула от меня. Она аккуратно выводит термины в тетради, крутит на пальце дорогую ручку и выглядит настолько спокойной, будто ночью она спала положенные восемь часов, а не собирала меня по кускам в школьном туалете. Я не выдерживаю. Вырываю из черновика кусок бумаги и быстро, размашисто пишу: «Какого черта, Адель? Посмотри на меня. Что случилось?» Сворачиваю записку в плотный треугольник и, дождавшись, пока препод отвернется к доске, толкаю ее по лакированному столу в её сторону. Бумажка ударяется о её локоть. Адель замирает на секунду. Ее глаза едва заметно вздрагивают. Она медленно, двумя пальцами берет записку, даже не разворачивая ее, и... просто сбрасывает в мусорную корзину, стоявшую у края её парты. Спокойно, без единой эмоции на лице. У меня перехватывает дыхание. В ушах начинает шуметь кровь. Это уже не просто её обычные шуточки или попытка набить себе цену. Это глухая, бетонная стена. «Меня колотит так, что буквы в учебнике расплываются. Я перебираю в голове каждую секунду нашей ночи. Я была слишком откровенной? Я наговорила лишнего из-за травы? Да, черт возьми, я призналась, что мне было больно. Но она... она ведь отвечала мне. Она целовала меня так, будто это был её последний день на земле. Так почему сейчас из неё снова прет эта элитная, непробиваемая сука?» Когда звенит звонок на большой перерыв, Адель встает первой. Она изящно закидывает рюкзак на плечо и направляется к выходу, на ходу что-то отвечая Насте, которая караулила её у двери. Я сгребаю учебники в кучу и бросаюсь следом, расталкивая первокурсников в узком коридоре учебного корпуса. Мне плевать, кто нас увидит. Мне плевать на Настю, на Лауру Альбертовну и на все их правила. Мне нужны ответы прямо сейчас. — Адель! — окликаю я её спину, когда она доходит до лестничного пролета. Она не оборачивается. Настя рядом сочувственно и грязно ухмыляется, шепча Адель:  «Опять эта за ней тащится». Я ускоряю шаг, обгоняю их и встаю прямо перед Адель на ступеньках, перекрывая ей дорогу вниз. Девочки позади нас замирают. Напряжение в коридоре мгновенно подскакивает до максимума. Я смотрю ей прямо в карие глаза, пытаясь разглядеть там хоть каплю той Адель. Но вместо этого натыкаюсь на такую обжигающую, брезгливую ярость, от которой внутри всё леденеет. Она смотрит на меня не как на занозу, которую хочется вытащить. Она смотрит на меня как на грязь под своими дорогими кроссовками. — Беатрис, уйди с дороги, — цедит она сквозь зубы, и её голос звучит тише утреннего заморозка. — От тебя до сих пор разит дешевкой. Не порть мне день. Слова Адель бьют наотмашь, похлеще любого кулака Насти. В коридоре учебного корпуса на секунду повисает мертвая, звенящая тишина. Несколько первокурсниц, стоявших у перил, испуганно переглядываются и быстро уходят вниз по лестнице. Настя довольно прищуривается, скрестив руки на груди и наслаждаясь шоу. Я стою перед ней на ступеньках, и мне кажется, что земля под моими ногами медленно трескается. «От тебя разит дешевкой». Это после всего? После того, как её пальцы дрожали в моих волосах? — Что ты сказала? — переспрашиваю я, и мой голос предательски сипнет. Злость, обида и утренний травяной отходняк смешиваются в один сплошной узел, который давит на легкие. Адель делает шаг вперед, приближаясь ко мне почти вплотную. На её нижней губе всё еще виден тот самый крошечный, едва заметный след. Но взгляд… взгляд сухой, яростный и абсолютно чужой. В нем нет ни капли той слабости, которую она позволила себе показать в три часа ночи. — Я сказала: освободи проход, Трис, — чеканит она каждое слово, глядя на меня сверху вниз. — У меня нет ни времени, ни желания разгадывать твои пьяные шарады. Поиграли в благотворительность и хватит. Иди протрезвей. Она демонстративно обходит меня, задевая плечом так сильно, что я едва удерживаю равновесие на ступеньках. Настя поспешно семенит за ней, бросив на меня короткий, торжествующий взгляд. — Эй, Беатрис, — оборачивается Настя уже у самого низа лестницы, прикрывая рот ладонью. — Ты бы зеркало со стола убрала, а то у тебя вид такой, будто ты всю ночь по помойкам лазила. Они уходят в сторону столовой, а я остаюсь стоять на лестнице, сжимая в руках проклятый учебник по английскому. Пальцы побелели от напряжения. Внутри всё горит от дикого, невыносимого непонимания.  Это не просто её обычная маска. Она злится. Настоящей, глубокой злостью, которую даже её элитный самоконтроль не может скрыть до конца. Но за что?! За то, что я сказала ей правду? За то, что заставила её открыться? Внезапно в голове вспыхивает смутное, тревожное воспоминание. Утро. Полуоткрытый рюкзак на полу у ножки стола. Я так сильно торопилась, что бросила его там, схватив только книги. Сердце пропускает удар. Наркологическая справка из рехаба. Мой самый главный, самый грязный секрет, который я хранила на самом дне, под всеми тетрадями. Если Адель ушла позже меня… если она собиралась и лазила по комнате… Ужас ледяной волной прокатывается по спине, мгновенно вымывая остатки злости. Я разворачиваюсь и, забыв про обед и следующую пару, на полной скорости лечу обратно через стеклянный переход в жилой корпус, молясь только об одном: чтобы это была всего лишь моя паранойя. Я добегаю до 308-й, рывком толкаю дверь и влетаю внутрь, тяжело дыша. Бросаю книги на кровать и перевожу взгляд на пол, туда, где у ножки стола остался мой рюкзак. И тут мое сердце пропускает удар. Рюкзак лежит не так, как я его оставила. Он сдвинут. А молния, которая утречком была просто приоткрыта, теперь распахнута полностью. На ковре, прямо перед ним, сиротливо белеет пустой бумажный конверт. Я медленно, чувствуя, как внутри всё леденеет, опускаюсь на колени. Мои пальцы забираются внутрь рюкзака, шарят под учебниками, но там пусто. Официального бланка из наркологического центра с жирным штампом «Ремиссия» и историей моих приводов там больше нет. В голове мгновенно вспыхивает лицо Адель. Её утренний уход. Её ледяной, уничтожающий взгляд на паре. Её слова: «От тебя до сих пор разит дешевкой». Она нашла справку. Она всё узнала. Я стою на коленях посреди комнаты, а в руках у меня пустой конверт. В голове набатом бьет одна и та же мысль: Она украла его. Вся утренняя брезгливость Адель, её ледяной игнор, её слова про «дешевку» - всё это в секунду обрело уродливый, кристально четкий смысл. Она залезла в мой рюкзак. Она раскопала моё прошлое, мою самую постыдную тайну, которую я пыталась похоронить на самом дне. И теперь она презирает меня. Паника подступает к горлу, перекрывая кислород. Что мне делать? Если Адель отдаст эту справку Лауре Альбертовне или, что еще хуже, Насте, мне конец. Меня вышвырнут из пансионата в тот же день, и ни один колледж в стране меня больше не примет. Прощай нормальная жизнь. «Саша...» - внезапно вспыхивает в голове. Точно. Саши не было. Из-за своего утреннего похмелья и зацикленности на Адель я даже не заметила её отсутствия.Мне нужно забрать эту бумагу любой ценой, пока она не ушла дальше этого общежития.И Саша может помочь. Я поднимаюсь с колен, сжимая кулаки, и почти бегом вылетаю в коридор, направляясь к комнате Саши на этом же этаже. Подбежав к заветной двери, я начинаю судорожно, громко стучать. — Саша! Саша, открой, это Трис! Нам нужно поговорить, это срочно! За дверью звенящая, гробовая тишина. Ни шороха, ни шагов. — Саша, я знаю, что ты там, открой! — я дергаю ручку двери от безысходности и вдруг понимаю, что она поддается.  Дверь не заперта. На полсантиметра приоткрывается узкая темная щель. Сердце пропускает удар. В этом корпусе никто никогда не оставляет двери открытыми.  Преодолевая липкое, нехорошее предчувствие, я толкаю тяжелое дерево и делаю шаг внутрь полумрака комнаты. Шторы задернуты, свет выключен. — Саша, ты... — фраза застревает у меня в горле, превращаясь в хриплый, удушливый спазм. Прямо посреди комнаты, в тусклом свете, пробивающемся из коридора, с деревянной перекладины второго яруса кровати свисает неестественно неподвижная фигура. Тонкие ноги в школьных гольфах не достают до пола каких-то тридцать сантиметров. Вокруг шеи туго затянут толстый ремень от её кожаной сумки. Светлые волосы закрывают лицо, посиневшее с красными пятнами из-за притока крови к голове, глаза широко открыты, отчего в очках они кажутся ещё больше , на белках глаз видны лопнувшие мелкие сосуды, а руки безжизненно висят вдоль туловища, ногти обкусаны. — Саша!!! — дикий, животный крик ужаса вырывается из моей груди, разрезая тишину комнаты, а то и вовсе всего этажа. «В этом идиотском пансионате начинается настоящий кошмар, из которого уже никто не выйдет прежним».