Наваждение

Мне снилось, что мы – любовники

Мускулы под кожей – как же мы похожи

Осторожней, не потеряй тепло руки моей, о Боже!

Что же нам поможет?

Мне снилось, что мы – художники

Красками под кистью прорисовывались лица

Разлетались искрами по комнате

Гладили, вонзались – как мы ошибались…

Круговертью гастролей и туров минуло суматошное лето. Подкралась, пестря багряными красками, осень. Столицу накрыли затяжные дожди, смывая прощальное тепло, поселив в сердцах меланхолию. Жизнь неумолимо старалась разлучить их, но они, наперекор обстоятельствам, делались всё ближе. Их связала та неодолимая сила, что возникает лишь между двумя мужчинами, годами томившихся от одиночества и вдруг нашедших понимание друг в друге. Даже самые искушённые критики, изредка попадавшие на закрытые репетиции, отмечали, что они стали братьями не только на сцене, но и в жизни. Наконец, они дали первые показы, прошедшие с оглушительным успехом. Те последние недели перед премьерой Колпаков запомнил плохо: он адски много работал, был истощён морально и чувствовал себя, как корабль, безнадёжно затерявшийся в шторме. Он был артистом, по-настоящему хорошим артистом, что означало не смешивать профессиональное и личное. Больно обжёгшись по-первости лет, он быстро научился прятать эмоциональную уязвимость, чему успешно помогала маска вечного весельчака. Только с Егоровым не работали никакие правила. Его вынуждали делать выбор между группой и занятостью в театре – он успевал блистать повсюду, а вечерами оставаться верным другом и хорошим отцом. Ему говорили, что такую ноту взять невозможно – он улыбался и выдавал её легко, словно звучал каждой клеточкой своего сильного тела. Его провоцировали проявить жёсткий подход, как обязывал социальный статус, – он сражался голой нежностью, и одно его присутствие залечивало любые раны. Раны Ростислава были похожи на сладость яда, расползавшегося по телу. День за днём он чувствовал, как отрава проникает всё глубже, но какое лекарство спасло бы его от жара дружеской улыбки? Он держал себя, как мог. Дурачился во все тяжкие, прятал неловкость за небрежными пиханиями и грубоватыми шутками. Старался быть настоящим другом, и пусть это значило накинуть на Женю свою куртку, пока они бежали к такси под проливным холодным ливнем, – пусть под косыми взглядами, пусть! Забивал личное под самую диафрагму, чтобы голос не дрожал, когда Егоров доверительно ложился ему на колени слушать колыбельную и прожигал бездонными глазами. Но когда он оставался в тишине отельного номера, ему больше не нужно было прятаться от самого себя. И тогда он разрешал себе немного предательской слабости. Он растягивался на холодной постели – и вспоминал… …долгую и томительную весну 18-го, когда, урвав передышку между постоянными репетициями, он сидел прямо на планшете и бездумно отковыривал ногтем кусочки старого дерева. Вокруг лениво переговаривались монтировщики, было жарко, хотелось сбежать прочь из театра и мчаться по московским улочкам навстречу первой зелени. Когда он впервые увидел Егорова. Тот влетел на сцену, на ходу скидывая с голых плеч кожаную куртку. И мир вдруг сжался до размеров клетки и забился где-то у Колпакова в горле. Вся его жизнь, как глупая кинодрама, свелась к одной единственной встрече. И всё сделалось несущественным, неважным, остался только он – улыбчивый мальчишка с золотым голосом и сильной ладонью. — Евгений, — просто сказал он, как будто это было в порядке вещей – подскочить к первому встречному и задружить его до смерти. – Можно просто Женя. — Ростислав, — машинально отозвался Колпаков, забыв, что надо разнять рукопожатие. – Но все зовут меня Ростик. — Мы будем вместе, — радостно заявил "золотой", — играть. После он не мог вспомнить ничего – ни усталости репетиций, ни тёплого весеннего солнца на бульварах, ни даже как возвращался домой – самолётом или поездом? Только тонкий, сладковатый запах Жениного парфюма. Его яркую, почти болезненную красоту. Мужественное и одновременно изящное лицо с острыми скулами, обрамлённое пружинками густых волос. Но сильнее всего были глаза – совершенно синие, серьёзные, по-детски лучистые. Ростислав никогда не видел таких глаз. Иногда они смотрели на него, словно он последний оставшийся на земле человек, а иногда наполнялись огромной, страшной пустотой. И он не знал, что хуже, – погибать под прицелом этих глаз, или погибать в тоске по ним… Он очнулся, когда его требовательно дёрнули за рукав, и уставился прямо на предмет своих нелёгких размышлений. Егоров расхаживал перед ним из стороны в сторону, явно возбуждённый собственным монологом, и потрясал листками с либретто. Он говорил и говорил, не останавливаясь, и внутренний резонатор Колпакова послушно трепетал от блаженства. Они и вне сцены были – на одной частоте. Ростислав поймал себя на том, что улыбается, подвисше и глупо. Женька! Какой он маленький, чудесный, со смешно торчащими ушами. И чем так вкусно от него пахнет? Цитрусами и морской солью. Страстно хотелось разворошить эту аккуратную картину. Повинуясь безотчётному порыву, Колпаков потянулся, прервав друга по полуслове, и медленно стянул с его головы ободок. Игривые кудри рассыпались по плечам. — Ты что делаешь? — слабо спросил Женя. — А что? — ошалело повторил он. Он почувствовал себя идиотом. Стушевался, попятился и запнулся о неудачно подвернувшийся стул. За дверью гримёрки послышались приближающиеся шаги, кто-то отрывисто говорил по телефону, напрочь разрушив близость момента. — Ну я пойду… Ещё такси вызывать. — Давай я тебя отвезу? У меня машина на парковке… — Не-не, зачем! Там же вечер, всё в пробках. Застрянем ещё… жена расстроится. — Ты позвонишь? — Да… наверное. Бегу! До скорого! Свой постыдный побег Колпаков запомнил надолго. Вообще всё, что было связано с Егоровым, въедалось в его жизнь намертво, как реактив в проявительную бумагу. И некуда было деться от кадров, распалявших его воображение. Обрывки его жизни вертелись, как кусочки стекла в калейдоскопе, — и каждым можно было порезаться в лоскуты. — Знаешь, — задумчиво говорил Женя, прислонясь к нему плечом, — я должен был быть Джекилом, а ты Хайдом… Да, тогда всё было бы правильно. — Видел вчера вас на служебке… А кто она? Твоя новая поклонница? — улыбался скромно и вздёргивал аккуратные брови. — Мне нравится твой вкус. — У нас завтра всё по плану? — кричал беспечно, на ходу заматываясь в шарф. — Окей! Позвоню, как смогу! Нет — если смогу! Обычно Егоров всегда выглядел так, будто у него всё окей. Всегда подтянутый, лучащийся улыбкой, никогда не повышающий голос, ни разу не допустивший прецедентных выходок. Славный парень с безупречной репутацией, ни больше, ни меньше. Казалось, ему открывались любые двери, он влетал туда и принимался перекраивать мир на свой пацифистский лад. Везде, где он появлялся, слышался дружный смех, и даже небо становилось голубее. А его ладная, красиво вылепленная из мускулов фигурка? Кажется, это называлось "глаза отдыхают". И пружинистая, лёгкая поступь, совершенно эльфийская, прямиком из сказок Мелисова. Но время шло, и Колпакова начал волновать настоящий Женя. Кто на самом деле скрывается под маской "хорошего мальчика"? Какие страхи вынудили его превратить жизнь в клетку, достаточно просторную, чтобы уместить туда благополучную семью, двушку в центре и успешную карьеру артиста — но не оставившую и кубометра его личной свободе? Каковы на вкус его слабости? Что за страсти таятся в его хорошенькой голове? Неужели даже злость в нём самостоятельно перерабатывается в глюкозу, струясь по венам ядовитым позитивом? "Не верю!" — вопил в голове Колпакова голос мэтра. И Ростислав не верил. Не хотел — и всё тут. И незаметно для себя принялся, винтик за винтиком, расшатывать этот идеально-отлаженный механизм. Здесь слегка пережать изящный рычаг локтя, чтобы усилить давление в плечевом суставе, и упиваться резонансом, возникающим в изгибе спины. Или невзначай коснуться коленом чужого, вызывая искристое трение, неминуемо ведущее к перегреву. Раздвинуть занавес кудрей, заглянув во влажные зеркала глаз. Когда он понял, что всё зашло слишком далеко, было уже поздно. Он прекрасно — на своё горе! — запомнил этот момент. "Эпидемия" отгремела ошеломительный столичный концерт, на котором он, не сумев отказать Егорову, исполнил целых две песни. За последнее время их взаимопонимание вышло на запредельный уровень. Оттого получилось совершенно безбашенно, жарко, в самую суть. Вышел на поклоны вместе со всеми, без зависти купаясь в лучах чужой славы. Огромный зал спортивного комплекса вопил и ликовал, добавляя бензина в бушевавший в нём огонь. И, наверное, стоило винить концертный адреналин — что ещё могло так ударить в голову? Распрямившись после общего поклона, он обхватил Егорова за шипастые плечи, закрыл собой от зала и влажно приложился губами к щеке, оставляя звучный поцелуй. Прошла секунда, потянулась вторая, третья… Вопреки внезапности, Женя даже не зажмурился — таращился на него изумлённо и растерянно. И тут всё закончилось. Они разнялись, заулыбались, толпа снова оглушила их криками и хлопками… И вот они сидели в гримёрке на тесном диване, вжавшись друг в друга бёдрами, и рука Ростислава легла по спинке, будто невзначай приобнимая хорошего друга за плечи. Мелисов, устроившийся в углу напротив, время от времени кидал на них нечитаемые взгляды, но оба успешно делали вид, что не замечают. Открыли припасённую на случай бутылку коньяка, нашли нехитрой закуски. Егоров привычно тянул апельсиновый сок, но смеялся задорно, ничуть не уступая захмелевшим коллегам. Незаметно для себя Колпаков оказался в том состоянии, когда кончики пальцев приятно горячеют, а стены вокруг начинают смазываться. Сидевший рядом Женя отпил из своего стакана и решил повернуться, невольно сблизив их лица. И розовый язык скользнул между губ, слизывая сладость, потом снова — и Ростислав пропал. Рухнул, как подкошенный, мимо кожаного дивана, сквозь железобетонные перекрытия и зернистый асфальт — прямиком в губительное желание, за которым тормозить одной силой воли уже невозможно. Что остановило его тогда, он вспомнить не смог. Наверное, воспитание интеллигентной семьи. Наверное, косые взгляды парней и поспешные прощания, посыпавшиеся друг за другом. Наверное, ласковый, с непривычной хрипотцой, Женин смех, предназначенный лишь ему и приглушённому свету гримёрки. Наверное, наверное, наверное… Нечего было и пытаться обмануть себя. Он смотрел на эти губы несколько томительных месяцев, ходил по лезвию наточенного ножа. И вот — сорвался. Он бредил, медленно сходил с ума. Он мысленно вызывал этот момент, стоя ночами перед зеркалом в ванной, и эти стыдливые воспоминания были усладой опытного мазохиста. Он пытался забыться. Хватался за любые подвернувшиеся проекты, занимал всё свободное время распевками, изнуряющими тренировками в тренажёрном поблизости от дома. Выходил на одинокие прогулки, бесцельно шатаясь по улицам и заглядывая в чужие окна. Но после тяжёлого дня, обессилено падая в постель, подолгу лежал без сна, глядя в синий потолок и с ужасом искушая собственную ладонь лечь на живот. Спуститься ниже. И ещё чуть ниже… Словно в насмешку, из глубин памяти всплывала запрятанная, наивная история его первого сексуального откровения. Он учился на курс старше Ростислава и собирался стать серьёзным актёром, здорово играл на гитаре и разгуливал по коридорам ГИТИСа в модных белых кедах. Теперь Ростислав почему-то не помнил, как его звали, но у него было самое обычное имя. Может, Олег или Саша. Или Женя. Но рядом с этим особенным парнем он чувствовал себя ужасно неловко. Почему-то краснел и запинался, стоило им случайно столкнуться в заполненной столовой через улицу напротив. Пропускал гол за голом, когда знакомая фигура показывалась на трибунах болельщиков — после стольких лет упорных тренировок это ощущалось личным позором! Он уже подумывал устроить после пар мужской разговор, а если придётся, закончить отрезвительной дракой, но предмет его болезненного интереса подошёл первым и протянул руку для знакомства. И всё переменилось. Они сошлись, как идеальные детали механизма, словно дружили всю жизнь. Ни с одной девицей он не испытывал подобной лёгкости, нигде не чувствовал себя уютнее, чем просто сидя с ним плечом к плечу. Они вместе сбегали с нудных лекций по музыкальной литературе, болтались по городу, делились несбыточными мечтами. И едва ли понимали, что ждёт их завтрашним днём — где там разбираться с растущим между ними запретным чувством. Но однажды, перебрав дешёвой водки, они закрылись в тесной общажной комнатке, с открытого балкона которой открывался ошеломительный вид на спящий город, — и сделали это. И ничего не случилось. Жизнь студента оперного пения не остановила суматошный бег, и планета не сошла с орбиты. Они по-прежнему крепко здоровались за руки и иногда выбирались на подвернувшиеся спектакли в компании общих знакомых. Пели "Кино" и "Альянс", собираясь вечерами на ступенях Болотной набережной. Но больше никогда не заговаривали о произошедшем — и оно никогда не повторилось. Торопливая и волнительная ночь забылась, поистёрлась, как старая фотоплёнка. Осталась только странная пустота, с каждым годом перерастающая в непроходящее одиночество. И когда Ростислав шёл по улицам среди сотни похожих беззаботных парней, он знал, что он не такой. И никогда не будет таким, как надо. Правильным. В его жизни были другие мужчины. Случайные знакомства в клубах, не обязывающие наутро обмениваться номерами. Друзья друзей, удобно сведённые на светских вечеринках. Даже короткие и насыщенные романы, оставляющие после только горький привкус вины и очередную дыру в сердце. И каждый раз после того, как боль привычно утихала, он находил место для очередной заплатки. Но первая настоящая влюблённость, подарившая ему правду о самом себе, осталась с ним навсегда. И теперь его наваждение смотрело на него синими и серьёзными глазами, и всё, чего он хотел — это впиться пятернёй в густоту кудрей, оголить выпирающие ключицы — и вспомнить всё, чему его научила та далёкая юношеская ночь. Зима укрывала северный город первым снегом, обнажая беззащитность тоскующей души…

***

Они стали часто ссориться. Не то, чтобы это считалось обычной практикой. Напротив, они почти не конфликтовали за свою семейную жизнь. Они вообще привыкли друг к другу, как привыкают зуб и пломба, или стоптанные временем ботинки. Шёл год, и начинался следующий, и так минул первый десяток, и постепенно яркость чувств поугасла, превратившись в обыденный супружеский долг. Постоянное карьерное соревнование друг с другом, бессмысленные поездки в интерьерные салоны, поочерёдные воскресные обеды у родителей — всё это усталостью накапливалось в жизни мальчишки, который просто хотел здорово петь и принести в этот мир что-то хорошее. И к нему стали наведываться непрошенные мысли, что они двое — просто заложники общественных стереотипов, по инерции выполняющие никому не нужные действия. Впервые он начал это замечать, когда они оставили привычку собираться вместе за ужином. Раньше они искали компромиссы, старались подстроить несовпадающие графики, а теперь их, словно подцепленных на крючки, растаскивало в разные стороны. Она с таким остервенением нагружала себя работой, будто пыталась переделать все дела мира в одиночку. Всё чаще забирала сына с собой, стала молчаливой и раздражённой. Он хандрил, что было совершенно на него непохоже, сильнее отстранялся и стал искать отдушину в себе и в творчестве. Неожиданно он решил взяться за собственные тексты. Он всегда считал процесс творения слишком мучительным, даже болезненным — и ловко приучился избегать темы собственных неудач. Его мягкая натура по природе своей противилась любым острым углам. А теперь ему хотелось подобного самоистязания — и он допоздна засиживался при свете ночной лампы, изливая на бумагу всё, чем не мог поделиться вслух. Обрывочные тексты, попытки рифм, ведущие в никуда мысли — старая тетрадь в клетку покорно выдерживала натиск его беспокойного мозга. Перед сном его одолевали неясные душевные порывы, не находящие выхода. Он лежал, сложа руки на животе, и с дотошностью ювелира рассматривал свою жизнь, вертел и поворачивал под разными углами, пытаясь найти дефекты в огранке. Внешне она была безупречна. И, может быть, именно поэтому его терзали сомнения и смутная тревога, похожая на состояние первых симптомов простуды. Может быть, я всё-таки недостаточно хорош? А когда стану — принесёт ли мне это счастье? Разве я уже не счастлив? Всё чаще по дороге домой ему хотелось завернуть в кафе или картинную галерею и просидеть там допоздна, чтобы вернувшись, избежать пустых разговоров перед телевизором и поскорее лечь спать. Даже любимое дело стало походить на утомительную рутину, и чем больше он пытался отвлечься на что-то кроме, тем отчётливее понимал, что сердечную тоску не заглушить переработками и пустыми развлечениями. И среди всей этой пестрящей круговерти ему всё сложнее становилось разглядеть себя самого. А самым надёжным якорем казались две ладони, незаметно соприкоснувшиеся на скамейке под вечерним солнцем. В том прикосновении не было места сомнениям. Вопреки привитым правилам социума, оно казалось таким… …правильным. Он и сам не понял, как получилось всё это… — Алло?..

— Привет, это я.

Прости, я наверное разбудил…

— Женька? Господи, шесть-сорок… Подожди, что… что-то случилось? В семье что-то?

— Нет! То есть да… Долго объяснять. Я приезжаю в одиннадцать часов.

— Куда?.. Сюда?! Ты что, на вокзале?

— Если у тебя никаких планов…

Можно, я к тебе? Всего на один день. А вечером обратно. Не могу больше…

***

Северный город встретил его серой завесой мелкого снега, пронизывающим до костей ветром, и крепкими руками, стиснувшими его в объятиях. Колпаков жил на последнем этаже дореволюционного ещё дома из бело-синего кирпича, украшенного растительными орнаментами на фасаде. Из высоких окон открывался вид на старинный заснеженный проспект, и бесконечные стальные крыши под пасмурным зимним небом. Сначала они долго пили чай с бутербродами с маслом и колбасой, греясь и болтая о сущих пустяках вроде туровых расписаний и финансовых неустоек. Ждали, пока высохнет мокрая от снега Женина куртка. Ростислав, явно смущаясь своего холостяцкого быта, напрасно суетился вокруг гостя, натыкаясь на мольберты, по два раза доставая тарелки и доводя его до колик музыкальными каламбурами, которые исполнял поставленным баритоном. Женя был покорён его скромным жилищем, заставленным диковинными вещами, которые бы никогда не пришли ему в голову. Антикварное зеркало в мозаичной оправе, купленное в аукционном доме на Петроградке. Немецкие кисти из натурального ворса рядом с беспорядочно сгруженными холстами. Простой хлопковый плед с поистрепавшимися кисточками, который согревал хозяина за чтением книг в кресле у окна. Книги — их было огромное множество, затёртые от частого внимания и совсем новые, уже не помещавшиеся в шкафах и громоздившиеся стопками, где придётся. — Не хватает времени, — словно извиняясь, разводил могучими руками Ростислав, что выглядело комично. — Понимаешь, роли, роли, тут бы собственное имя не забыть! — Я бы ни за что не забыл, — отозвался Женя, машинально разглядывая тёмно-синие портьеры, на ощупь оказавшиеся дороже, чем на вид. И запоздало опомнился. — В смысле, твоё имя. Редкое же. А потом они сели в машину и поехали кататься по городу, подпевая всему, что понравится на радио, останавливаясь в случайных местах и подолгу вглядываясь в скованные льдом каналы, соприкасаясь плечами в обоюдном молчании. Снегопад усилился и, как часто бывало в северном городе, вскоре прекратился совсем. Короткий зимний день неумолимо полз к вечеру, ложась синими тенями вдоль заметённых набережных, сгущая краски неясного томления, преследовавшего обоих. На светофоре Ростислав повернулся, барабаня пальцами по рулю. — Проголодался? — Не дожидаясь ответа, кивнул. — Так, поехали! Я знаю хорошее место, стейки там прямо с огня. — Зачем? Закажем что-нибудь домой, мне хватит… — Хочу тебя угостить. Им нашли удобный стол прямо у окна, панорамные окна заведения выходили на тихую улицу, украшенную рядами вензельных фасадов. Женя понимал, почему другу здесь нравилось, но ел без аппетита, слишком погружённый в себя, чтобы обращать внимание на маленькие радости жизни. Весь день Колпаков тактично обходил острые углы, ни словом не затронув повисшей над ними тревоги — и Женя был благодарен ему за это — но теперь отложил приборы и заглянул в лицо своими чуткими глазами. — Как хорошо, что ты здесь, Женька, — просто сказал он. — Мне здесь нравится. Умеешь ты выбирать места — будет повод вернуться. — Только этот повод? Они словно пробирались по минному полю, где каждый шаг мог стать фатальным. Официант, направлявшийся было в их сторону, благоразумно сменил траекторию, почуяв неладное. — Холодно у вас. Никак не привыкну… — Потерпи, немного осталось. Скоро будешь дома. Со стороны их разговор выглядел обычным дружеским ужином, они шутили и посмеивались, но в глубине чужих глаз Женя видел те же горечь и тоску, которые одолевали его. Весь его поступок выглядел откровенным ребячеством, бунтарской прихотью подростка. Он свалился на голову другу и ждал от него — сам не зная, чего. У Колпакова сорвалась репетиция, он мельком увидел планер на холодильнике… Его затопило жарким чувством вины. — Не хочу домой. Мина всё-таки рванула, отрикошетив острыми осколками обоим в грудь. Но страх пришёл запоздало, уже не способный остановить пулемётную очередь признаний. Отпущенное им неведение, слишком наивное и сладкое, чтобы быть правдой, подошло к концу. Ростислав терпеливо ждал, и пришлось снова заговорить. — У меня последний сапсан. Но я не хочу… Она ест мне мозги, день за днём — без остановки. И всё время ждёт чего-то. Но я не понимаю. Знаешь, всё так изменилось с тех пор, как мы… Мне больше некому сказать, кроме тебя. Я так устал, ужасно устал. Мне впервые в жизни ничего не хочется. Только сбежать куда-нибудь далеко, и чтобы никого вокруг. Ты… понимаешь? Он хотел сказать… …что думал о доме, о своей чистой и светлой квартире в ЖК с благоустроенным двором, но эта удобная мысль больше не приносила ему успокоения. Он вспоминал свой рабочий стол, с дорогой лакировкой, всегда строгий и опрятный, но теперь, глядя на него со стороны, он понимал, что это просто безликий кусок дерева, и не испытывал никакого желания садиться в привычное кресло. Он вызывал мысленный образ её белозубой улыбки, и цепких рук сына, капризно дёргающих рукав его куртки, — и не находил ничего, кроме пресной усталости. Он возвращался к ритму своей насыщенной жизни — к гастролям и сольным успехам, и не знал, что сказать мальчишке из зеркала, который растерянно вертел в руках свалившуюся корону и спрашивал: "Сколько обожающих поклонников мне нужно, чтобы понять, что я хорош?". …но он молчал. Смотрел в светлые глаза напротив и молчал, не в силах разбить ледяную стену. И Ростислав — милый Ростик — конечно, понял сам. Он кивнул, положил под декоративную статуэтку, не глядя, несколько купюр. Он явно проделывал это не впервые. Затем длинным движением поднялся, накинул пальто и мягко хлопнул друга по плечу. — Куда мы? — Куда-нибудь далеко. Они снова оказались в машине, пересекли мост, миновали широкий и величественный Московский проспект — просто ехали и ехали, пока не добрались до съезда на скоростную дорогу, огибающую северный город вытянутым кольцом. Широкая ладонь Колпакова красиво нарисовала рулём полукруг, и автомобиль послушно подчинился его воле, унося их за пределы мегаполиса. Прочь от обязательств, отмеренных решений, навстречу сгущающейся ночи. А Женя не понимал, что с ним. Но он знал, мурашками по коже чувствовал, что это незатейливое движение, который опытный водитель совершает уже машинально, вызывает в нём целую катастрофу неназванных чувств. Впереди возник оранжевый коридор фонарей, протянувшийся сквозь высокую насыпь автомобильной развязки. Вереница машин мчалась уровнем выше, равнодушно пересекая поперечную трассу, и ни одна живая душа не догадывалась, какие мысли одолевают мальчишку на пассажирском сидении, потерянно уставившегося сквозь стекло. Собственное отражение причудливо сливалось с другим — гордым профилем с орлиным носом и ямочкой на подбородке. Я остался бы здесь, с тобой, если бы ты попросил. И ему вдруг захотелось, чтобы туннель обрушился, погребая их под обломками. Ему ясно представился скрежет бетонных глыб, сминающих сталь автомобиля, как бесполезную фольгу, кости раздробила фантомная тяжесть ударов, ладонь Ростислава намертво сжала его руку — и всё поглотила чернота. И когда наутро спасатели откопали бы их искалеченные, поломанные тела, припорошенные каменной крошкой, — они лежали бы рядом. Все увидели бы их вместе, в луже общей крови, сцепившихся пальцами, теперь уже навсегда. Вдалеке гулко просигналили, и тупое оцепенение пропало. Обхватив себя руками за плечи он понял, что дрожит. Ростислав, мягко покосившись на него, потянулся включить подогрев сидений, но он отрицательно замотал головой и, чтобы скрыть замешательство, прочистил пересохшее горло. Ушло наваждение. Жуткие, неправильные образы разбивались о контраст фонарных бликов за стёклами. Длинный тёмный туннель остался позади, навсегда сокрыв в своём зеве чужие тайны. Прощание вышло скомканным. Они никак не могли разойтись и всё стояли на слякотном перроне, обтекаемые многоликой толпой. Пытались напускно шутить, выходило плохо. Наконец, объявили скорое отправление. Женя протянул было руку, но Колпаков вдруг шагнул вперёд и обнял его, притиснув к широкой груди. Ему показалось, что он разом оглох и ослеп. И не было ничего, кроме тепла и гулкого стука чужого сердца, разделённого клеткой рёбер и недосказанности. — Всё образуется, — громко прошептал Ростислав ему в висок, словно утешал ребёнка. — Ты же умница. Ты со всем справишься. Я приеду, как только смогу, обещаю. Вот и всё, что ему оставалось делать. Состав тронулся, плавно и стремительно набирая скорость. И ему показалось, что вместе с затерявшейся среди снегопада высокой фигурой остался кусок его надвое расколотого сердца.