Наваждение

— А я всё ждал, ждал, когда ты позвонишь?

— Привет! Прости, Жень, забегался… График сумасшедший. Каждые два дня по спектаклю, представляешь? Ф-фух, только в номер зашёл… Как дела?

— У нас так холодно, даже оранжевый уровень объявили. Каждое утро машину с Данькой откапываем, но ему нравится. Я, кажется, горло застудил…

– Ты поэтому хрипишь? Опять без шапки бегал, да? Тебе беречься надо, Женька. У вас же тур на носу!

– А ты откуда знаешь? Я тебе вроде не говорил?

– Ну, я слежу за вашим графиком…

– А что там у тебя в Сибири?

— Не поверишь, но замёрзнуть не успеваю. С репетиции сразу в отель — и спать. Скорее бы уже домой!

— Скучаешь?

— Да. Хочу в своё кресло, к книгам. Здорово, что ты выбрался ко мне.

— Ты только не привыкай. У меня очень много работы.

— Ты не сам ли себя загрузил?

— Приходится. Иначе… ты сам знаешь.

— Я постараюсь приехать к тебе в марте.

— Перестань, у тебя же там прогоны без перерывов. Приедешь потом на премию.

— Ты о чём?

— А ты не слышал? Тебя номинировали на Золотую маску. Лучший мужской голос за твоего Монте-Кристо.

— Что? Ну, нет… Ты всё это придумал! Решил поиздеваться надо мной, да? Я всегда знал, что в душе ты злодей, Женька. Не может же быть… Подожди… или может? Почему ты смеёшься?!

— Ты иногда такой дурачок, ты знаешь? Мне звонила Кристина. У нас весь театр уже в курсе.

— А почему мой агент звонит сначала тебе, а не мне?!

— Ты трубки не брал. Кому ещё она могла позвонить?

— Ну… а ты бы пошёл посмотреть на меня?

— Надо подумать. Знаешь, мне Оля на днях зачитывала, что о тебе пишут поклонницы. Я скоро начну разбираться в их стилях…

— Не надо ревновать, Жень. Я скажу им, что я занят. Тобой.

— Тебя могут неправильно понять.

— Ага, я по голосу слышу, что тебе нравится.

— Я кладу трубку.

— Женька…

— Что...

— Я буду на премии. Только приходи, ладно? Ты просто приходи ко мне.

***

— Жень, это ты? Это я… Я с самолёта звоню. Мы ещё в Красноярске, застряли в аэропорту. Нам два часа всего лететь в Иркутск, а вечером уже выступаем. Ну, я решил набрать. Я волнуюсь что-то…

— Ну, ты чего?

— Да нас уже два раза задержали. Сказали, не лётная погода, только мне кажется, они всё врут. Наверное, там что-нибудь с двигателем. Или с крыльями… Знаешь, как быстро они загораются? Это только с виду там всё стальное, а по сути такая же фольга, как везде…

— Ростик, ну прекрати, что за мысли такие? Самолёты считаются самым безопасным видом транспорта.

— Ага, с самым высоким… как его? Уровнем фатального исхода?

— Знаешь, если так рассуждать, то убиться можно даже в собственной ванной.

— Слушай, если что-то вдруг… То есть… Я понял, что мы ни разу об этом не говорили. И сейчас, наверное, не лучший момент… Говорят, лучших моментов вообще не бывает. А ты как думаешь?

— Я думаю, что ты напрасно себя накручиваешь.

— Да, знаю. Всё равно от меня ничего не зависит. Я только хотел сказать, что если что-нибудь… Просто ты для меня… Ах, чёрт!

Нет, не могу. Глупость какая-то. Ты прости меня, ладно?

— Да за что?..

— Слушай, кажется, всё-таки готовимся к взлёту.

— Позвони мне, как приземлитесь, хорошо?

— Да, я… подожди, который час? Сколько у вас времени? Я тебя разбудил?

— Неважно. Позвони мне, слышишь? Хотя лучше я сам позвоню. Всё будет в порядке, вот увидишь. Ну, всё, Ростик. Всё…

***

— Привет.

— Привет! Ты что-то рано?

— Да, не спалось. Я с самого утра в театре. Репетиция ещё не началась. Просто хотел узнать, что нового…

— Только встал, ещё даже не завтракал. Знаешь, мне сегодня никуда не надо – буду отдыхать. Может, пройдусь по Фонтанке… У нас почти весна, даже солнце уже припекает! Ой… Хотя нет, сначала полежу в ванной. Спину, кажется, потянул в зале, представляешь? Жень?.. Что-то не так?

— Нет. То есть… я не знаю. Навалилось что-то разом. Может ты… расскажешь что-нибудь хорошее? У тебя есть новая шутка?

— Да ты же терпеть не можешь мои шутки.

— Я люблю твои шутки. Пожалуйста, скажи… Что угодно.

— Ладно. Ммм… Знаешь, наш дракон Мелисович не любил принцессу. Он просто съехался с ней, чтобы переложить на неё работу по дому! Видишь ли, ему не грозили отчисления на страхование и подоходный налог. А если добавить сюда пенсионные выплаты за драконские годы, пересчитанные в москвичах... Что… что это за звук? Ты что, плачешь? Ну... ну, Женёк, не надо. Ну хочешь, я уступлю тебе роль принцессы?

– Нет, Руслан расстроится. Ему нравится, как ты играешь женские образы.

– Чего-чего?

– Он мне сам говорил. Мечтает сделать постановку, где всех женщин будешь играть ты.

– Знаешь, Женька!

Свои нежные фантазии будете воплощать без–...

– Мне надо идти, зовут на сцену. Ты не обиделся?

– Нет. Но только пусть Руслан мне лично скажет, что ему нравятся мои женские образы!

***

Колпаков приехал через долгий месяц – на пару дней… Они обнялись, поспешно отстранились и несколько минут просто стояли, молча глядя глаза в глаза. Каждый знал, сколько всего нужно сказать, каждый боялся не успеть. Обоим было страшно облечь собственные мысли в слова. Вместо этого решили дружно рассмеяться и поехали завтракать в первое попавшееся кафе на заснеженной площади, охраняемой одиноко застывшим Ильичом. Эта короткая и рваная встреча посеяла в Жениной душе смятение и горчащую нежность. Незнакомые чувства прорастали изнутри, как мифические зубы дракона, и один злой камешек грозил войной его переполненной душе. Накануне вечером он, маясь ожиданием, оказался в зале, мельком бросил взгляд на собравшуюся семью. Оля натренированно переключалась между телевизором и переписками, успевая давать двойные комментарии. Данька растянулся перед ней на ковре и сосредоточенно калякал фломастерами в разошедшемся по швам альбоме. — Жень, — позвала жена, не отрываясь от телефона, — завтра суббота. Поедем после репетиции в Горький? Я смотрю билеты, у них красиво в этом году. Можно коньки напрокат взять, воздухом подышим. А потом надо к родителям успеть, они шкаф новый купили, будешь собирать. — А папа не может, — неожиданно выдал сын, оторвавшись от рисования. — Он поедет с Ростиком в МАХАТЭ. Я знаю, я видел у него в телефоне. — А зачем ты брал папин телефон без спроса? — Да он там лежал! — неопределённо махнул ладошкой Данил. — Он тебе постоянно пишет… — И заискивающе добавил: — А можно Ростик у нас останется? Богатое воображение тут же подкинуло Егорову идиллию дружной шведской семьи. Ростислав сидел на их кухне с начищенной ложкой и преданно ждал, пока его жена поставит перед ним тарелку супа. Его длинные колени не помещались под столом, и поэтому он упёрся ими в Женины. Посуду мыли по очереди, потом долго смотрели взрослые фильмы, втроём растянувшись на просторном диване. И спать они пошли почему-то тоже все вместе… От такой картины, несмотря на комфортные заверения термометра, его пробил холодный озноб. — Жень?.. — под вопросительным взглядом жены, напротив, хотелось чесаться от горячего зуда. — У меня другие планы. Извини, придётся в следующий раз. Может, съездите вдвоём? И, словно в насмешку, снова встрял сын: — Я не хочу вдвоём! Я хочу, чтобы Ростик пришёл в гости! Он мне обещал привезти трансформера, который с крыльями, а потом можно делать танк—… — Дань, иди к себе, — не выдержал отец. Ребёнок забавно пожал плечами, сгрёб фломастеры в охапку и ускакал в свою комнату, хлопнув дверью. — Значит, репетиция? — Оль, не надо, — поморщился он и, чтобы занять подрагивающие руки, стал собирать разбросанные сыном альбомные листы. — Он приезжает всего на выходные. Мы давно договорились встретиться. Жена отложила в сторону телефон и тупо смотрела в картину на стене. Какой-то ярый поклонник изобразил их двоих в виде аляповатых абстракций, а ей неожиданно понравилось. — Мог бы просто сказать правду. Зачем придумывать? — Не было подходящего случая. — Ты же обещал отвезти нас в парк. Хоть бы заранее предупредил, что срываешь семейные планы, я бы не стала ничего говорить… — Но мы говорим об этом, — перебил он. — Он тебе нравится, да? Ростислав. Она будто пропускала красивое имя через тёрку. Егоров поднялся на ноги. Ни один мускул не дрогнул на его сосредоточенном лице. — Какое это имеет отношение? — Знаешь, я тебя совсем не понимаю, Жень, — сказала она как-то зло. Она была старше — она вообще рано повзрослела и не пыталась вести себя иначе. Дочь церковного регента, она почти маниакально хваталась за всё, что гарантировало острые ощущения. Всегда уверенная в собственной правоте, привыкшая разгуливать по головам, если придётся. Но сейчас она показалась Жене обиженной девчонкой, по несправедливости брошенной на школьной дискотеке. Она стояла посреди дёшево наряженного зала с хрипящими колонками, нервничала и ждала, ждала… А он взял и выбрал другую. Другую — метр-восемьдесят с хвостиком, с широкой смущённой улыбкой и гривой каштановых волос, какую-то несуразную и до абсурдности добрую. Вокруг была куча подходящих девчонок, а ему по недоразумению нравилась эта. И что в ней было такого особенного, что его глаза горели ярче, чем стеклянные шары на ёлке? — Я сам себя не понимаю, — вместо этого сказал он. Жена смерила его взглядом, неверяще выдохнула и вышла из комнаты. Он знал, что всё катится к чертям, но ничего не мог с собой поделать. Его тянуло к Ростиславу, безотчётно и немилосердно. Ему хотелось делиться с ним всем – хорошим и плохим, сомнениями по поводу нужной тональности в новом кавере или радостью по случаю выигранного лотерейного билетика. Ему делалось теплее, стоило привычно закрыться в спальне и набрать знакомый номер. Они могли обменяться парой ничего не значащих шуток и пожелать друг другу хорошей недели, а могли, не заметив, проговорить час напролёт. И пусть он не понимал, что с ним происходит, – ему было достаточно знать, что Ростислав примет его любым. И если пара жалких дней, которые им выпали, стоили ему войны между сердцем и разумом… Что ж, он был готов платить эту цену до конца.

***

Зима неохотно выпускала северный город из стылых объятий. На площадях упрямо высились горы грязного снега, соль разъедала голый асфальт и новые подошвы, и мятежные сердца уставших жителей. Но растущий световой день неумолимо брал своё, и вместе с ним в замёрзшие окна ворвалась первая надежда. Наверное, их встречу можно было назвать случайностью, но они давно перестали верить в совпадения. Просто Егоров приехал одним днём на прослушивание, у Колпакова неожиданно отменились концертные планы – а общий знакомый позвал их обоих на вечеринку по случаю своего сорокалетия. Женя не хотел идти. Подобные мероприятия мало вписывались в его характер. Спокойный по натуре, любящий комфорт, он предпочитал загородные рестораны или романтичные прогулки на катерах, но никак не ночные клубы с толпой секьюрити и невообразимо перегруженной акустикой — даже для его привыкших ушей. И что ему было думать, когда, решившись приехать, он вдруг увидел среди десятков гостей знакомую рослую фигуру? Ростислав, хоть и не танцевал, невероятно органично влился в творящийся гламур. Простая чёрная майка с небрежно наброшенной блузкой, и узкие джинсы добавляли ему непривычной дерзости. Он украсил руки и шею браслетами и цепями — и они очень шли ему, и очень нравились Жене… Когда они пересеклись взглядами, по тёмному залу пробежал грозовой разряд. Обоих подцепило этой высоковольтной дугой и потянуло навстречу. И вот они стояли у барной стойки, сбивались от улыбок и пытались завести обыденный разговор, словно расстались вчера. Ростислав, не скрываясь, любовался Егоровым в непривычной обстановке — скромным, но неизменно обаятельным, затянутым в кожаный пиджак. Его глаза, чуть подкрашенные под формат мероприятия, казались темнее и жёстче. Женя лихорадочно соображал, как тактично попросить себе колы и не пасть в глазах бармена ещё ниже, чем уже успел, одиноко отстаивая права трезвенников. Но Ростислав, как всегда, окутал его заботой и знающим жестом указал на ряды бутылок над баром. Себе он взял прозрачный зеленоватый коктейль, и они устроились на диване рядом с компанией гомонящих девушек. Компания растаяла от общества заманчиво непохожих мужчин, но сегодня их внимание всецело принадлежало друг другу. У них в запасе была всего одна ночь. Они говорили и говорили, не замечая толпы вокруг, не слыша грохота музыки со сцены. Бокалы в их руках успели запотеть и несколько раз смениться. Густые волосы Колпакова, собранные в высокий хвост, были залиты лаком и блестели под светом стробоскопов. И Женя смотрел, смотрел на эти дикие вспышки, пока не закружилась голова… Он пришёл себя в узком тёмном коридоре, по которому то и дело проскальзывали смутные гогочущие тени. Тело налилось приятной тяжестью, словно сам воздух пьянил его. Но глубоко внутри он знал, что виновато было чужое колено, то и дело касающееся его собственного на полупустом диване. Он потерял счёт времени и просто стоял, прикрыв глаза. Память тела бередила воображение. Потом слух уловил знакомые размашистые шаги, и он повернулся, слишком резко для расслабленных ног. — Подышать? — громко крикнул Колпаков, ещё не отойдя от шума. Вместо ответа Женя лишь выразительно кивнул, качнувшись всем телом. Друг поймал его за плечо и, подтолкнув обратно, надёжно припечатал к стене. Оба сипло засмеялись. Ростислав устроился прямо напротив, упёрся в колени, профессионально хорошо провентилировал лёгкие. Ему не составляло труда слышать собеседника за гулом сабвуферов — вдвоём они заняли почти всю ширину коридора. — Тут тесно, — выдохнул он. — Это ты большой, — со смешком отозвался Егоров. Ростислав вдруг перестал улыбаться. На его лице появилось странное сумрачное выражение, которого Женя раньше не видел. Он оттолкнулся от стены и шагнул вперёд, и не успел Егоров понять, как близко они оказались, — упёрся рукой сбоку, поймав его в ловушку собственного тела. Женя оцепенело смотрел на это атлетичное тело, и пахло от него настоящим мужским запахом — разгорячённой кожей, тяжёлым древесным парфюмом и чем-то мускусным, завораживающим, что принадлежало одному Ростиславу. И от этого запаха стало трудно дышать, потому что он был хуже коктейльного джина, страшнее эйфории переполненного зала. Уже слабо понимая, что происходит, он гулко сглотнул и приоткрыл рот — хотел спастись словами или отыскать пропавшего кислорода? Но Ростислав решил, что нужно ему совсем другое. Его красивое лицо медленно склонилось, он ожидающе прикрыл глаза – и Женя, обмякнув от исступления, ощутил тепло его губ. Как они касались его — эти чуткие губы!.. Тело охватила жаркая дрожь, колени ослабли, и его зажало между стеной и широкой грудью Колпакова, что никак не облегчало его участь. Он зажмурился, попробовал отдёрнуться, но лишь обманул себя, потому что сильные руки обхватили его за плечи, — и ему нравилось, ему было страшно, ему хотелось ещё! Сердце камнем рухнуло в желудок. Весь здравый смысл смыло притоком пульса в ушах. Колпаков горячо шепнул что-то ему в щёку и вдруг укусил за нижнюю губу, заставив тонко всхлипнуть. И настойчивый язык разом оказался у него во рту, отравляя привкусом коктейлей. Весь этот поцелуй ощущался, как одна большая ошибка, до ужаса сладкая ошибка… Господи, что он творит?! Только бы не стал… Как хорошо… Потерявшись между паникой и удовольствием, Егоров машинально согнул ногу и подпустил партнёра ближе. Впору было сгореть от стыда своего откровенного положения, но поздно – поздно – он уже сам обхватывал полные губы и гладил выступающие бицепсы! Тяжёлая ладонь легла ему на рёбра и поползла ниже, тронула живот прямо над ремнём брюк… Со свистом втянув воздух, он вывернулся и лихорадочно попятился. Спина холодно встретилась с соседней стеной. — Мне надо… куда-нибудь. На воздух. — Я провожу… — Нет, не надо! Прости, я… я не могу. Я не… — Не из этих? Слышать от Ростислава нарочито-грубый тон оказалось неприятнее, чем можно было себе представить. Его густые брови приподнялись, будто подначивая сыграть на гордость. Женя вдруг понял, как сильно устал. Они, взмокшие и растрёпанные, глупо стояли посреди изрисованного граффити коридора между курилкой и уборными. Он потянул себя за волосы, по наивной привычке ища точку опоры. По телу бежали сладостные судороги. Губы жгло, но куда отчаяннее жгло между рёбер, где схлестнулись между собой злосчастные драконьи зубы – смущение, шок и верхним аккордом – возбуждённый азарт. — Мне пора. Уже поздно. У меня утром поезд. — Конечно, — ровно кивнул Колпаков. — Значит, увидимся в Москве? Но это был не вопрос. Больше нет.