Наваждение

Ростислав тяжело болел. Какое-то время он ожидаемо поизводил себя стыдом, но быстро сдался и, встав перед зеркалом в ванной, шёпотом признался отражению во всех смертных грехах. Отражение смотрело на него с жалостью. Лучше бы это была ангина. Или проклятый коронавирус. Но знать, каковы на вкус Женины губы, помнить запах его волос – и не иметь возможности коснуться его – было равносильно медленной и мучительной пытке над углями. Если бы Егоров тогда отстранился, если бы дал понять, что ему неприятно, скажи он хоть слово – и Ростислав удержал бы себя от опрометчивого поступка! Вытравил из сердца губительную страсть, запрятал любимый образ в тайники души, где его никто и никогда не найдёт. Но Женя тянулся к нему – испуганно, но упорно брал штурмом северный город – и это растравливало Колпакова безумной надеждой, перед которой бессилен здравый смысл. Он чувствовал это, он просто знал – Женя, милый Женька! Когда томно глядел на него из-под полуприкрытых век и дрожал самыми кончиками пальцев. Когда выхватывал из рук бутылку воды и с жадностью делал несколько глотков, и озорно фыркал. Когда тихонько смеялся в трубку сочинённым на ходу шуткам. Когда нервно поправлял ему бабочку перед церемонией, болел и волновался всем своим мальчишеским справедливым сердцем. Когда приобнимал за спину тёплой рукой, стараясь подбодрить в минуты раздрая. Просто оказалось, что самым естественным чувством для них стала потребность друг в друге. Она спасала его, она его губила. Он шёл навстречу испепеляющему пламени дракона, но потерял надежду победить самого себя. Над его замком нависла тень неминуемого краха. Увы, те два месяца, что он мучился любовной лихорадкой показались ничем, когда он вновь увидел Егорова. Он потел и забывал слова, он не знал, куда себя деть, если тот оказывался рядом. Он плохо спал, потерял аппетит. Вместо игривой улыбки на его лице начала всплывать нервная гримаса. После всего, через что они прошли, это выглядело нелепо, глупо! Они перестали собираться за старым роялем. Теперь они находили друг друга в самых укромных уголках и говорили очень тихо, а чаще подолгу молчали, ощущая обоюдную тяжесть подавленных желаний. Женя смотрел на него недоумённо и даже обиженно, особенно после нескольких тщетных попыток приластиться. Разве что стал дольше задерживать взгляд. Больше не вызывался подвезти до отеля. Был рассеян и необычно тих, что не укрылось от остальной труппы. Мысль о том, что произошедшее – что точка в пространстве, где они стали чем-то большим – ничего не для него не значила, причиняла Колпакову неимоверную боль. Попытки жить как раньше и притворяться нормальным человеком, забирали у него остатки душевных и физических сил. И чем ближе становилось вынужденное расставание, тем мрачнее и задумчивее делался Женя, и в его по-детски нежном лице крепла неясная решимость. Вышло так, что в последний вечер он застал Ростислава одиноко сидящим в темноте за кулисами. Его длинные ноги уныло свешивались с кофра, поза налилась усталостью. Он тихонько подошёл и опустился рядом. Какое-то время никто не издавал ни звука. Только со сцены доносились приглушённые крики монтировщиков, катали декорации, кто-то остервенело мёл остатки бумажного снега со вчерашней репетиции. Привычное дыхание театра — оно бередило ноющую душу, лишало сердце покоя. От крепкого тела друга шло едва ощутимое тепло. Женя повернулся и смотрел на него, чёткий силуэт среди темноты, обрисованный тусклым светом из-за кулис. Я остался бы здесь, с тобой. Только попроси… Попроси же меня! — Значит, снова гастроли? — нарушил он становившееся невыносимым молчание. — Полтора месяца, — отозвался Колпаков, слегка сместившись на своём кофре. Они соприкоснулись плечами, и стало куда теплее. — Повезло, что почти везде самолётами. — А мне всегда грустно в аэропортах. Все с кем-то прощаются. — Ну, они же вернутся, — убеждённо, как большой ребёнок, ответил Ростислав. — А ты бы вернулся? — Если есть, ради кого… Как же можно не вернуться? Так не бывает. Женя не знал, смеяться ему или плакать. У него внезапно защемило в груди, и стало слышно, как колотится в венах собственный пульс. Или это был пульс Колпакова? — Пришлёшь мне фотографии? — сказал он, просто чтобы справиться с неуместной серьёзностью разговора. — Я скучать буду. — Неужели тебя на сантименты потянуло, Женька? — Даже если так, это твоё дурное влияние. — Знаешь, я ни с кем не смог сработаться на "Испытании", кроме тебя. — Вдруг выдал Колпаков совершенно обыденным тоном. У него был особый талант рубить в самую сердцевину. — Нет химии, понимаешь? — Нет, – одними губами повторил Женя. – У нас… здорово получалось. Ростислав плавным движением слез с кофра, прошёлся вдоль кулис и встал напротив. — Будет ещё лучше. Они смотрели глаза в глаза, завороженные темнотой и почти интимным напряжением. — Значит… это наш последний вечер в Москве? Ладонь Колпакова легла на его колено и горячо сжала. В тихом полумраке стало слышно, как глубоко и мерно его грудь втягивает общий на двоих воздух. Обоюдный меч поразил сразу обоих – но боль была сладкой, потому что Женя умирал рядом с ним. И в этот самый миг он знал, что пути обратно уже не будет… Как они оказались в номере Колпакова? Наверное, вместе взяли такси. Ехали в лифте, избегая смотреть в зеркальные отражения друг друга. Защёлкнули дверь, ступив в тишину кондиционированного воздуха, и замерли в томительном молчании. После той украденной ночи жизнь Ростислава разделилась на до и после, и такие незначительные детали, как косые взгляды на ресепшене или отсутствие нормальной изоляции стен милосердно стёрлись из памяти. Может быть, он предложил позднему гостю чая. Или даже включил телевизор, пытаясь спугнуть обыденностью надвигающуюся катастрофу. Но всё привело к тому, что они оказались в странных объятиях, мало похожих на дружеские. Они стояли и стояли, покачиваясь в общем такте бьющихся сердец. Он гладил Женю по спине, кажется, шептал что-то в упругие кудри. Близкое расставание отбрасывало отсветы дорожных фонарей на потолок. Далеко по коридору прозвучали поздние шаги. Егоров со вздохом приподнял голову — и молчал. Только глаза просяще блестели в сиреневых сумерках. Любой человек в темноте запертой комнаты читал этот жест однозначно. И Ростислав, держа его за плечи, наклонился и с ликованием прижался к ждущим губам. Женя застыл, зажмурившись от волнения, потом сдавленно вдохнул и, обхватив руками за шею, начал отвечать… И время сорвалось. Глубокий и жадный, скованный общей тайной — поцелуй заново затопил их полнотой мужского влечения. Они боролись губами за ценный воздух, потом решились на укусы, прихватывая нежную кожу. И каждый, поддавшись игре, пытался сделать побольнее. Но то оказалось сладкое чувство, без которого нет смысла быть вместе! Когда Женя принялся хвататься за его плечи и жаться всем телом, будто пытаясь забраться, он первым понял, куда всё идёт. — Шшш, давай ляжем… Егоров, насилу оторвавшись, смотрел поплывшим, расфокусированным взглядом. Неуверенно кивнул, позволил взять себя за руку и подвести к кровати. Кровать была огромная, даже для стандартного двуспального номера, и сокрушительно мягкая. Колпаков бы соврал себе, что избавился от похотливых мыслей о том, чем нужно заниматься здесь с таким парнем — но врал он всегда плохо. И он, пьяный от происходящего, мягко подтолкнул партнёра, побуждая опуститься спиной на белоснежные простыни. Егоров отполз назад и упёрся в высокую спинку, словно не зная, что делать дальше. Всё его тело сковало напряжением, плечи вздымались от волнения. Тяжело опустившись следом, Ростислав подполз к нему вплотную и, глядя прямо в поблёскивающие глаза, погладил колени. Как они нравились ему — эти острые выточенные коленки, которые так правильно помещались в его ладонях! Женя понял. Опустился на спину и потихоньку развёл ноги шире, как бы приглашая улечься. Какой он был славный в этих узких джинсиках и мягком сером джемпере, уже обнажившим полоску смуглого живота! Открывшаяся поза расшатывала остатки здравомыслия, но Колпаков усилием воли заставил себя не торопить происходящее. Мягко вклинился между его бёдер и завис на расставленных руках, раздразнивая ожиданием. Он никак не мог осознать. Сколько представлял себе в сладостных снах, как сильно хотел дотронуться… Неужели о нём одном мечтал целые месяцы одиночества? Медленно, точно погружался в неизвестные воды, прижался сверху и просто задышал — рот в рот. Он хотел уже толкнуться ближе, чтобы показать своё возбуждение — от изящного, но сильного тела, зажатого под ним. И замер, почувствовав, что Женю бьёт крупная дрожь. Приподнявшись на локтях, он заглянул в побледневшее лицо. Егоров часто дышал, то хватаясь за простыни, то судорожно цепляясь пальцами за его плечи. Согнутые колени стиснули Ростислава по бокам — да так, что свело рёбра. — Ты… хочешь? — шёпотом спросил он. — Да, — одним звуком выдохнул Женя. — Только я никогда… И от смущения опустил ресницы. Колпакова объяло свойственным каждому мужчине желанием оберегать. Вот же он — испуганный мальчишка — прямо в его руках, жаждущий тепла вопреки собственным страхам. Решившийся сделать первый шаг наперекор всем мыслимым устоям. Со всей нежностью, на которую был способен, Ростислав склонился и заговорил прямо в приоткрытые губы: — Тихо-тихо-тихо… Доверься мне. Тебе будет хорошо. И ласково погладил вдоль напряжённого плеча до локтя и обратно, спустился на грудь, считая ступеньки рёбер. Живот с ощутимыми впадинками поджался, откликаясь на странный массаж. И, наконец, его старания были вознаграждены — Егоров задышал глубже, расслабленно откинул голову, утопая в высоких подушках. Его пальцы зарылись в незабранные волосы, призывно потянули — и Ростислав снова одурело целовал его, толкался языком в чувственный рот. Потом спустился и поймал губами бьющуюся на шее жилку. Всё ещё боясь спугнуть, попробовал пройтись языком по солоноватой коже. Женя выдохнул всем объёмом лёгких, будто выдал высокую ноту. И чуть заметный кивок головы — можно — а Колпаков уже скользил вниз. Его краснеющие отпечатки, как следы первооткрывателя, покрыли выпирающие ключицы. Егоров отзывался нежными вздохами, точь в точь — хорошо настроенный инструмент. Напряжение из его поясницы понемногу начало уступать место ластящимся толчкам. Он прикусил губы, ёрзая от нетерпения, и сильнее обхватил партнёра, чтобы не смел отстраняться. Но как было отпустить его — такого голодного, такого желанного! У обоих стояло, двойная ткань джинсов болезненно сдавливала. Ростислав ещё не успел затормозить, а рука сама потянулась вниз и наощупь расстегнула металлическую пряжку чужого ремня. В тишине номера громко вжикнула отрывающаяся молния. Женя издал придушенный звук и залез пальцами под самые его лопатки. Они понимали друг друга, совсем как на сцене, без лишних слов. Дыхание им нужно было для другого. И Ростислав, невольно улыбнувшись, скользнул ладонью по горячей коже паха, следуя за дорожкой мягких волос. Пальцы нащупали выпирающие тазовые косточки, с нажимом сделали несколько кругов. Дыхание Егорова перешло уже совсем на робкие всхлипы, и это придало ему нужной смелости. Чуть отодвинувшись назад, чтобы компенсировать разницу в росте, он осторожно проник под тонкую ткань белья, обхватил тяжелеющий член — и сжал. Женя дёрнулся, как от огня. — Что, больно? — хрипло испугался Колпаков. — Ещё… Медленное скольжение — вверх и вниз... Слегка облизать ладонь, повторить уже плавнее, чтобы прошило обоих. Спустя несколько томительных секунд, они нашли нужный ритм. Узкие бёдра Егорова начали подаваться навстречу ласкающей руке, и пришлось перенести вес на левый локоть, чтобы дать им пространства. Но было уже мало, нещадно мало… Через силу отстранившись, Ростислав сел и решительно потянул взмокшую футболку через голову, а когда распахнул глаза, Женя уже прижимался к нему и заглядывал в лицо с испуганной улыбкой. Как хорошо было просто держать его в руках и касаться — кожа к коже… Он дался раздеть себя, торопливо вскинув руки, и это отчаяние творило с Колпаковым страшные вещи. Сорванный джемпер полетел в сторону, упав с кровати. А они упали обратно на подушки, и если прежде Колпаков ещё пытался удерживаться на весу, то требовательные пальцы, стиснувшие его бедро, сорвали ему последние тормоза. Он навалился всем собой, обхватив руками бьющееся тело, и впился в чужой рот, уже не церемонясь о приличиях. Он принялся расстёгивать штаны — пришлось оторваться — и снова припасть, в яростном стремлении сделать хорошо, показать, как долго ждал, грезил этой минутой! Женино тело пылко выгибалось навстречу, и в его движениях уже не осталось скованности первого волнения. Он пытался помочь общим усилиям, но больше мешал. И Колпаков сам потащил вниз его джинсы вместе с бельём, отбросил, не глядя. Они замерли, тяжело дышащие, совершенно голые в бесстыдной темноте номера. Наверное, ещё можно было что-то сказать. Может, даже повернуть назад, переиграть в дурака. Обмануть судьбу, сослаться на пьяное наваждение и больше никогда не вспомнить об общем безумии. Но Егоров первым подался к нему и увлёк за собой. Бесстыдно зашептал на ухо, перебрался к губам и попросту выпил всё дыхание. И вдруг толкнул в бок, перекатился, поменяв их местами. Теперь он нависал на расставленных руках, и Ростиславу оставалось лишь беспомощно хватать воздух ртом. Никто не мог быть готов к такому зрелищу. Упругие локоны разметались по плечам, и за ними не было видно лица, но Колпаков мог поклясться, что там творится полный хаос. Он обхватил руками узкую — как может быть у мужчины такая!.. — талию. Рискнув, взялся ладонями за крепкие, подкаченные ягодицы. Егоров сипло втянул воздух и уткнулся лбом ему в плечо. Поддавшись зову тела, стал потираться пахом о чужое бедро. И дышал так сбивчиво, и влажно касался рта, едва улыбаясь — так вот что умели эти талантливые губы! Выстроенное годами послушание рухнуло к чертям. Хорошего мальчика здесь больше не было. Осталась лишь честность, безудержная свобода осознания… И теперь поцелуи стали глубокими и тягучими, и наверное ужасно мокрыми. Колпаков дурел от этой самозабвенной пошлости. Он гладил и стискивал стройную спину, хватался за бёдра, прижимал вплотную, не боясь сделать больно. Женино тело казалось вылепленным из горячей стали и давило на грудь приятной тяжестью. И тёмные бусинки сосков, такие твёрдые, манили его… Как хотелось попробовать! Он поочерёдно накрыл их ртом и принялся посасывать, потом не сдержался и укусил. Егоров, застигнутый врасплох, больно царапнулся и запрокинул голову— — А-ах! — Вот так… — шептал он в острые ключицы. — Тебе нравится? И они лизались, пока не заболели губы, но низ живота заболел куда сильнее. Он больше не мог терпеть. Рванувшись вверх, накрыл собой Егорова, надёжно вдавив тяжестью собственного тела. Крепко схватил за бёдра. И, не дав больше воли сомнениям, принялся спускаться звучными поцелуями по кадыку, вспотевшему животу, ниже и ниже… И звук, что вырвался из Жени! Он даже не знал, что человеческий организм на такое способен. И что может быть так… сладко. И горячо. Тяжесть красивого — как и всё в Егорове — аккуратного члена давила на язык, заставив горло глубоко раскрыться. Почти оперное пение, глупо подумалось ему. Тело перед ним порывалось метнуться то вбок, то назад, словно подгоняемое электричеством. Подняв на мгновение взгляд, он встретился с огромными, застывшими от шока глазами. Женя приподнялся на локтях, вцепившись в подушки, как утопающий. — Что ты… я не… блять как же… Он упал на спину и спрятал лицо в изгибе локтя. Даже в темноте было видно, как пылают его щёки. Дрожащими бёдрами начал ловить рваный ритм, сначала скованно, но потом всё смелее — и наконец согнул колени, подпуская Колпакова ближе и накрыв его руки своими. Приподнявшись, Ростислав слизал с губ собранную смазку и влажно прижался губами внутри бедра, потёрся щекой. Собственнический жест, на который он не имел права, — он будет вспоминать о нём с горьким ликованием… Выпирающие Женины рёбра тяжело вздымались, пружинки волос спутались. Он больше не пытался спрятаться от накатывающего удовольствия. И следующее скольжение губ встретил робкими стонами, мучительно прикусив костяшки. Что могло быть желаннее этой музыки… Комната плыла томным маревом. Колпаков видел только мелькавшие полосы обнажённой кожи, обоняние сводил мускусный запах другого мужчины. Бархатистая скользкая плоть у него во рту становилась тяжелее. Не выдержав, он стал тереться о мягкие простыни, пытаясь хоть чем-то облегчить собственное возбуждение! Он пустил в дело всё искусство, на которое был способен. Он сжимал губы плотным кольцом, пропускал сочащуюся головку к нёбу, а следом осыпал лёгкими поцелуями. И по звукам над своей головой он знал, что больше всего Жене нравится, когда он давит вдоль длины самым кончиком языка… Ни одна женщина не могла понять, какого удовольствия хочет мужчина, доверивший ей самую беззащитную позу. Ни одному мужчине он не позволил бы ступить на запретную территорию — его территорию, его Гефсиманский сад — где были только они двое, он и его Женя, милый Женька! Егоров сорвался на совсем судорожные толчки. И по тому, как сжались вокруг плеч Ростислава взмокшие колени, и застучал пульс в нежных венках под его губами, он понял, что тот близок. Казалось, его разорвёт от переполняющего желания. Долгожданное тело, подчинившееся его воле, пробуждало в нём первобытную власть, от которой плавился мозг. Но он всё-таки смог помочь делу рукой, лаская налившийся член у основания, чтобы сделать ещё лучше — ещё слаще!.. Егоров высоко вскрикнул, его выгнуло дугой над кроватью. И в горло ударили тёплые содистые струи, неожиданно много, словно дав напиться, — и всё в этом было так правильно... Ростислав машинально сглотнул, и ещё раз, утирая пальцами припухшие губы. Голова в ореоле разметавшихся кудрей даже не могла приподняться с подушки. Женя смотрел в потолок, уронив колени набок, и тяжело, с присвистом дышал. Какое-то время они лежали неподвижно. Еле слышно гудела проводка в тонких стенах. Шевелилась за окнами поздняя мартовская ночь, бесконечно длинная, беспощадно короткая. Колпакова привела в чувство собственная неудовлетворённость. Мышцы свело так, что было больно приподняться. Он машинально коснулся себя ещё липкой рукой, но был перехвачен, словно лазутчик в тылу врага. В темноте блестящие Женины глаза казались непривычно взрослыми и немного печальными. Он присел на колени и склонился рядом, незнакомым, полным любопытства взглядом осматривая тело партнёра. Даже привыкшему к восхищённому вниманию Ростиславу стало не по себе. — Тебе не обязательно… Но договорить не успел. Не хотел, не смог. Женя одним плавным движением улёгся рядом, как-то несмело закинув ногу ему на бедро и притиснувшись вплотную. Где-то глубоко внутри ему по-прежнему было страшно. Но рука его, наивного и отчаянного мальчишки, решительно скользнула вниз по чужому телу и, помедлив всего мгновение, коснулась ноющего члена. Ростислав всхлипнул и прикусил губу. Прикосновение чутких пальцев музыканта было бережным, почти нежным. Вот они сжались чуть сильнее и неуверенно двинулись вдоль ствола, одновременно похожие на его собственные ласки — и такие странные, трепетные, если бы он только знал, что можно так… — Женечка, — выдыхал он во влажный от пота висок, и морской запах парфюма вызывал во рту голодную слюну. — Же-не-чка… Забывшись, он гладил изгиб чужой поясницы и бесконтрольно толкался в нежную ладонь. Кажется, шептал бессовестные глупости, в которых впоследствии не признался бы и под дулом пистолета. И рядом был только он, дрожащий и чистый, такой маленький, но удивительно сильный — за одну украденную ночь подаривший ему столько удовольствия и столько боли. Наслаждение сотрясло его без остатка и хлынуло наружу, между ними сразу стало мокро, и Женя вдруг засмеялся, беззвучно и счастливо. Всё его худенькое тело прильнуло к Ростиславу, и тот, больше не раздумывая, властно смял его и забылся в блаженной темноте.