Наваждение

Пока ещё в моём ты поле

Не перестанут угасать

Воспоминания — это больно

Но так же больно забывать!

К несчастью, твой нежный образ безнадёжно развеян

Я убираю холсты

Ты уедешь в свой город ароматных кофеен

Но для тебя он будет пустым

На вышках — огни

Тренды тебе уже ищут замену

Вместо любви Мы научились строить Берлинские стены

Ему очень не хотелось выныривать из тёплой дремотной неги. Наощупь поводив рукой, он понял, что одеяло сползло, и прохладный воздух мурашками гулял по плечам. Сквозь утренний полумрак пробивалась полоска серого света. Сначала он подумал, что смотрит сквозь щёлочки глаз, но это оказалась прорезь между неплотно задёрнутыми шторами. И шторы были незнакомые. Он медленно моргнул, щурясь спросонья. Он уже чувствовал, что жизнь его необратимо изменилась. Что-то сломалось в нём, разбилось на куски и теперь силилось собраться обратно, но не могло, что-то… Женечка. Вздрогнув, он рывком приподнялся и с ужасом уставился на широкую мужскую грудь, на которой и лежал. Колпаков — Господи, а это был он — крепко спал, заложив руку под голову, а другой растянувшись там, где стремительно разгорался Женин стыд. Его не мучили кризисы самоопределения; на его мужественном, красивом лице застыло спокойное счастье, свойственное людям, засыпающим с чистой совестью. Воспоминания обожгли его хуже кипятка. Из комнаты будто разом выкачали весь воздух. Мозг мчался куда-то на холостом ходу, переполненный тошнотворными кадрами— —плачущая в коридоре посреди ночи жена. Очередное унижение в коленной позе, где вместо декораций — кабинка сомнительного клуба. И страшнее всего — сожалеющие, полные презрения глаза Колпакова. Их хрупкая дружба, единственное, что у них было, закончилась здесь, в чужой постели, в которую их толкнуло жалкое одиночество… Соскользнув на пол, Женя заметался по номеру. Потом догадался закрыться в ванной и ополоснуть водой горящие щёки и лоб. От собственного отражения в зеркале, больного и помятого, резко замутило. Он выскочил обратно. Спохватился, перешёл на цыпочки. Нет, разговора после он не выдержал бы. Оставалось бежать. Пошарив по полу в поисках одежды, он лихорадочно одевался, стараясь не смотреть в сторону кровати. Но глаза предательски уцепились за полоску загорелого живота, едва прикрытого одеялом, и на одно запретное мгновение… Бежать, бежать, бежать! …очнулся он сидя в едва открывшемся, пустом кафе где-то возле Пушкинской. Высокие разрисованные стены украшало рождение Венеры, которой ухмыляющиеся нимфы преподносили в дар коробки с пепперони. Холодный снегодождь бился в панорамное стекло, и в груди что-то медленно умирало вместе с уходящим хмурым рассветом. Подошедший официант взглянул на него с явным сочувствием, но ничего не сказал, наскоро принёс крепкий американо без сахара. Женя не чувствовал вкуса. Все его ощущения свелись к жгучей пустоте внутри, которая разрасталась, как чёрная дыра, и грозила поглотить его целиком. Его сильно знобило. Горло вдруг сжало болючим спазмом, по телу прошлась потная волна, вырвав из него придушенный звук. Он даже не сразу понял, что происходит. Он плакал. Впервые за долгие безмятежные годы, образец уверенности и самоконтроля, он сидел, обхватив себя руками за плечи, и сотрясался в беззвучных рыданиях. Потом, словно опомнившись, бегом добрался до уборной и там вцепился в раковину побелевшими пальцами. Его тошнило одной едкой слюной. Сколько он простоял так, борясь с приступом темноты в глазах и отвращением к себе, он не знал. В конце концов, пришлось заставить себя умыться, спрятать растрёпанные волосы под шапкой, одним случаем позабытой в кармане куртки, выйти под непогоду в неохотно просыпавшуюся Москву — и попытаться жить, как прежде. Ростислав позвонил вечером следующего дня. Он как раз сидел на кухне, бессмысленно водя по столу кружкой с чаем, когда смартфон ожил от входящего вызова. Фотография абонента жгла его неуместно яркой улыбкой. Вздрогнув, он помедлил над красной кнопкой отбоя. Казалось бы — простое средство от всех напастей мира, непреодолимая стена молчания — но он занёс палец и всё ждал, ждал… Вызов прекратился сам. Он с ужасом представлял, что теперь так и станет продолжаться, но продолжалось оно всего пару дней. Он плохо спал. Никогда не жаловавшийся на здоровье, считавший самыми серьёзными происшествиями походы к фониатру, он вынужден был спрашивать в круглосуточной аптеке снотворного — и прятать его, словно подросток, в прикроватной тумбочке. А днями его одолевали сокрушительные мысли. Он стал рассеян, мучился головной болью. Оля с неудовольствием замечала, что он почти ничего не ест — но он едва ли понимал это. Казалось, часами он нещадно тёр свербящее тело в душе, словно пытался отмыться от грязи. А когда в один из затянувшихся вечеров жена тихо закрыла дверь и обвилась вокруг него, побуждая действовать, ему в панике пришлось попросить остановиться. Она попыталась доставить ему прежние ласки… Он сбежал спать в зал под первым подвернувшимся предлогом, и ещё несколько дней они не разговаривали. Стоило возбуждению лишь коснуться тела, и его немилосердно трясло от нахлынувших воспоминаний. Удовольствие боролось в нём со стыдом, любопытство — с отвращением и жалостью к себе, и его разрывало на части. Хороший мальчик, выросший в достойной семье с чётким разделением чёрного и белого — он был в ужасе от противоречий, пустивших в нём корни в ту отравляющую ночь. Да, он сам залпом хлебнул этого яда! И теперь запретное знание жило в нём, и некуда было бежать от самого себя. Отчаявшись, он даже пытался пару раз горячо молиться, но небеса упорно молчали. Ни одно провидение, даже самое крохотное, не сошло на него. Ни одна мысль не приносила былого успокоения. Весь его надёжный мир, построенный на морали и праведных принципах, рушился от вспышек предательской памяти: два укрытых ночью тела, и бесстыдный шёпот, льющийся ему в губы. Он не мог признаться в таком на исповеди. Он не мог даже признаться в этом мальчишке из зеркала. Единственное его спасение заключалось теперь в нещадном самобичевании и работе, работе до полного изнеможения духа, тела и мыслей…

***

Когда поезд, наконец, тронулся, Колпаков в изнеможении закрыл глаза. Дрожь оконного стекла больно отдавалась в висок, но он терпел. Лучше это, чем пропасть, скручивающая желудок в мучительных спазмах. Когда он проснулся в одиночестве остывшего номера, на часах было ещё раннее утро. И пусть глубоко внутри он всегда знал, что всё будет так, — осознание реальности оказалось многократно горше. Он наскоро принял душ. Зачем-то походил по пустой комнате, прикасаясь пальцами к мебели и дверным ручкам, осторожно поднял чужую подушку и вздохнул. Ничего — даже воспоминаний о сладостном запахе, безвозвратно ставшим родным. Как будто этой ночи никогда не было. Серая реальность била в глаза дождливой пеленой. Он не помнил, как ехал на вокзал, как оказался в жёстком кресле скоростного состава. Мимо беспрестанно сновали люди, скрипели тележки проводников с приклеенными улыбками, и он просто зажмурился, плотнее закутавшись в куртку. Кто-то оставшийся в живых внутри него выл от бессилия. Как он хотел к Жене! Как он хотел просто обнять его, пообещать, что всё будет хорошо, даже поклясться в сотне безнадёжных вещей, которые никогда не сможет исполнить. Всё что угодно, лишь бы не погибать наедине с раздирающей совестью… Сначала было пронзительно, до смешного, больно. Так больно, что всё, на что его хватало — это лежать и прятать горящее лицо в подушке, силясь не завыть. Потом пришла неожиданная злость. На всё случившееся, на себя — идиота, потерявшего голову, на Егорова, и на подлый побег, не удостоенный даже скупых прощаний. Злость расцветала на его костяшках, оставляя поцелуи на кухонной стене. Заварилась крепкая обида, горчащая неверием. Она прожигала грудь насквозь и выплёскивалась на чужие улицы. И ему начинало казаться, что вся его жизнь состоит из одной только едкой горечи. Его большое сердце никак не могло справиться с мыслью, как могли двое человек хотеть чего-то так сильно — а едва получив — бежать друг от друга, как можно дальше. Наконец, наступила стадия изматывающего отчаяния, сопровождавшаяся бессонницей и приступами слепого возбуждения, не находящими выхода. Такими ночами он подрывался в пустой постели и долго сидел, спрятав лицо в ладонях и пытаясь справиться с приступами воспоминаний. И под каждым встречным капюшоном, из-под которого выбивались русые кудри, он видел только его… Его поглотили гастроли. Дни текли, похожие друг на друга, как километры «семисотой» дороги между двумя столицами, между его прошлым и будущим. Он просыпался в безликом номере, оказывался в очередном театре, нагружал себя до полного онемения связок или слепо следовал одинаковым строкам в посадочных талонах, делал несколько глотков кофе на ходу — и всё начиналось сначала. Сколько раз он хватался за телефон и швырял, словно обжёгшись! Сколько ночей провёл, силясь открыть привычный чат и написать… хоть что-нибудь. Очередную пришедшую в голову несмешную шутку. Поздравления с новым солд-аутом в случайном уголке страны. Или совсем простое и очень страшное… Я скучаю. Скучаю. И каждый раз боль отрезвляла его, точно остриё меча. Ему некого было винить, кроме самого себя. Он слишком сильно боялся потерять Женю, слишком жаждал погреться в его пламени, и не заметил, как оно поглотило весь мир. Это чувство было больше неба, сильнее любой боли, а он уже разучился жить и дышать без него. Оставалось гореть – или навсегда обратиться в камень.

***

Как собрать по кусочкам прежнюю жизнь? Есть пути, ступив на которые, обратно уже не вернёшься. Что делать, когда наутро, взглянув в зеркало, встретишь там кого-то другого? Евгений Егоров, именитый артист столичного театра, не мог позволить себе погружаться в пучину сомнений. За прошедшие недели только слепой не заметил перемен, произошедших с ним. Он потерял в весе, щёки его впали, а плечо в моменты напряжения начинало нервно подёргиваться — для него, привыкшего продавать свою внешность, это грозило катастрофой. Сколько сил он положил на то, чтобы вытравить из себя губительные воспоминания! Сколько часов провёл перед зеркалом, избавляясь от любых признаков внутреннего раскола! Он ведь был профессионалом, что значило… что бы это ни значило. В конце концов, он сделал то, что делал всегда. Собрал все страхи в большой мешок, привязал к тяжеленному булыжнику совести и затолкал на дно мечущейся души. Только черти внутри никуда не делись, они скреблись всё сильнее… На город опустилась промозглая ночь. Он лежал в постели, вглядываясь в колотящий за окнами дождь, и слушал, как в детской жена безуспешно уговаривает сына ложиться спать. Привычные звуки тонули в шуме непогоды, не могли они унять и душевной бури. Ватную неподвижность спальни пронзил телефонный вызов. Вздрогнув, он скинул одеяло и потянулся рукой— Господи, но кто — в такой час? Что-то с родителями? Пожар в театре? Может, у Юры плохие новости? —ах, лучше бы это был пожар. Он отбросил телефон, снова схватил, разозлился на запрыгавшее сердце. И вдруг выпростался из постели, быстрым шагом добрался до кухни, захлопнул дверь. Вспотевшим пальцем мазнул по экрану. Упал на стул, почему-то закрыв глаза. — Да? — сказал он, и голос предательски дрогнул. — Здравствуй, — сказали на том конце. Осторожно, устало. — Не разбудил? Часы были рядом, над его головой. Короткая стрелка мучительно застыла перед полуночью, силясь замкнуть круг. Он тоже висел на краю — обратно было уже не вернуться, а впереди зияла бездной неизвестность. — Нет, я… Мне что-то не до сна. — И мне не спится. Знаешь, у нас такой ливень сильный… Настоящий потоп. Я только вернулся домой, пришлось ставить обогреватель. Ну, с гастролей, помнишь? Женя тяжело опустился грудью на прохладный стол. Этот голос с певучим акцентом ядом лился в уши, и ему хотелось плыть навстречу верной гибели, как зачарованному аргонавту. Он надавливал ногтем на рисунок имитированной под мрамор столешницы, пока лунка не побелела от боли. — Зачем ты звонишь? — А ты не знаешь? Что ты хочешь от меня услышать? Ты правда думаешь исправить всё, что мы натворили, одним коротким звонком? После того, как ты… как мы… Ты хоть представляешь, что со мной… Он закрыл пылающее лицо ладонью. Вся рука — от плеча до кончиков пальцев — дрожала. Молчание на другом конце скручивало его нервы в болезненные узлы, не оставляя возможности нормально вздохнуть. И пришлось говорить то, что должно. — Ты всё-таки хочешь лезть в прошлое? Ладно, тогда послушай меня... Я знаю, для тебя это всё — очередная игра. Тебе же обязательно надо кем-то притворяться, чтобы произвести впечатление. Ты решил попробовать на мне свою новую роль? — Что?.. Нет! Всё совсем не так… — Ростик, пожалуйста… хватит. Просто оставь меня в покое. Я не хочу в этом участвовать. Найди себе другое развлечение. О, это было жестоко — он знал это, но не успел себя удержать. Собеседник издал невольный вздох, будто ему вогнали нож под рёбра. Он ощутил это так явно, как если бы пырнули его самого. — По-твоему, я так тебя воспринимаю? Развлечение на вечер? — Я не намерен это с тобой обсуждать. Мы уже давно не дети. Пора взрослеть... У нас есть обязательства, и тебе придётся с ними считаться, хочешь ты этого или нет. — Это всё, что ты можешь сказать? — А я-то думал, ты давно всё понял. И от тёмного голоса Колпакова со дна души поднялась такая муть, что затряслись поджилки. — Ты жалеешь? Удушливая волна страха бросилась ему в лицо. Он почувствовал себя голым, в тесной и удушающей темноте. — Я не гей, — выдавил он. — Я не прошу тебя им становиться! Но то, что между нами было—… — Ничего не было. И нам больше не стоит говорить об этом. Молчанием на том конце можно было крошить гранитные стены. Женя втягивал скудный воздух ртом, крепко зажмурившись. Давление под веками становилось нестерпимым. Ничего не отвечай. Просто положи трубку, и мы забудем обо всём, что случилось. Всё станет, как раньше. Мы же просто хорошие друзья, которые иногда совершают ошибки. Только молчи, пожалуйста молчи… — Женечка… Ранен? Убит.