Наваждение

Той странной и затяжной весной Женя чувствовал себя тяжело больным человеком, с трудом преодолевающим несколько лестничных пролётов, чтобы вдохнуть прохладного апрельского воздуха. Жизнь не уставала напоминать, кем ему надлежало быть. Но долетающее эхо разговора временами врывалось в его будни, руша привычный порядок вещей. Тогда он делался нервным и угрюмым, бесцельно мучил гитару и, случалось, забывал слова прямо во время репетиций. – Жень, очнись! – бывало окликал его Мелисов и всматривался своими прозрачными глазами. – Далеко хоть улетаешь? Может, с собой возьмёшь? – Тебе там не понравится, – тихо отзывался он, хотя и не был уверен – он не был уверен ни в чём! Всё возвращалось на круги своя. Разве что теперь он полюбил долгие прогулки в одиночестве, на которые раньше почему-то никогда не было времени. Оказалось, если избавиться от лишних переписок и пролистываний ленты, в сутках остаётся ещё два часа, когда ему не хотелось никого видеть. Жена косилась на него с недоверием, и он видел, что его молчание оскорбляет её и причиняет нежеланную боль. Деятельная и решительная, она тяжело переносила его внезапную замкнутость, которую не могла контролировать. Успеть за день в восемь разных мест, сообразить креативный проект, отгреметь трёхчасовой диджейский сет — она умела почти всё. Но что ей было делать, когда муж выбирался из постели, тихонько закрывался на балконе и подолгу смотрел в чужие окна? Она не представляла. И она злилась на него, а потом, вопреки собственным принципам, начала жалеть. И ещё больше она жалела себя… Раньше она любила удивлять его сложными рецептами, найденными в очередной рекомендации из YouTube, иногда он даже присоединялся к ней — у него здорово получалось. Но теперь, сидя вечерами за пышным ужином, он часто ловил себя на мысли, что хочет обычных бутербродов с колбасой. И крепкого, до горечи, чая. И говорить, говорить обо всём на свете до самой ночи, слушая, как по стальным крышам барабанит дождь… А жизнь за закрытой дверью супружеской спальни поутратила вкус. Постепенно, словно яд из раны, он сумел выдавить из себя подступающую панику и снова стал собой, чувственным и заботливым мужем. Но стоило ему раздеться, как память нещадно подбрасывала ему фугас из ощущений сильных рук, больно сжимавших его бёдра, в которых не было ничего общего с тем, что обычно происходило ночами с женой. Она, которую он успел изучить до сантиметра, показалось ему плоской и даже сухой, в противоположность мускулам, из которых, как литой, состоял Колпаков. Он горел от стыда, потому что раскаченные плечи и плотные бёдра доводили его воображение до болезненного истощения. Можно было уговорить сознание, но обмануть тело оказалось куда сложнее. А его тело не хотело ничего, кроме той сладкой тяжести, вдавливавшей его в постель, и беззащитной покорности, с которой он отдался единственный раз в жизни. Коллеге. Другу. Мужчине. Он не представлял, что делать дальше. Вся его жизнь лежала перед ним, выпотрошенная подчистую, и он перестал понимать, что правильно, а что нет. Он жил наощупь, как слепой. И смутно догадывался, что попытка нырнуть за ответами в тёмный омут души стоила бы ему слишком дорого. Женечка. Шептал ему другой мужчина, заставляя его трепетать от истомы. Другой мужчина подарил ему самые сильные ощущения на свете — и оставил после себя незаживающую рану, по которой безжалостно маршировала совесть. Никто и никогда не говорил ему подобных вещей. Никому другому он не позволил бы… Но ведь это был Ростик, милый Ростик! И ужас перед собственной зависимостью, и вместе с тем совершенная естественность случившегося потихоньку сводили его с ума... И когда он шёл по знакомым улицам или поднимался на сцену в окружении других артистов, ему беспричинно начинало казаться, что они знают. Знают, что он испорчен, видят его червоточину насквозь. Неожиданно выяснилось, что ему не с кем поделиться своими метаниями. Он считал себя щедрым и везучим на полезные знакомства парнем, но ни один из его многочисленных «друзей» не вызывал должного доверия. Некому было позвонить в минуту раздрая, не с кем посидеть за парой-тройкой пива и излить душу. О родителях, даже о родных братьях он боялся и думать. Как он смел признаться им? Что ждал услышать в ответ? Как быстро они отказались бы от него и порвали все связи? Пойти на подобную откровенность значило уничтожить самого себя, втоптать в грязь все идеалы, которые годами вкачивал в него заботливый социум. Потерять семью, статус, положение — вдобавок к расколотым моральным ориентирам — нет, он был не готов! А кто мог быть готов к подобному? Господи, кто же я после всего этого?! Не оставляй меня в темноте, дай хоть какой-нибудь знак… В один из таких долгих и безрадостных вечеров он сидел в спальне и неподвижно смотрел в приоткрытую балконную дверь. Сон не шёл. В комнату бледной тенью проскользнула жена и, вздохнув, опустилась на другой край кровати. — Жень… — сказала она и надолго замолчала. За столько лет он безошибочно научился определять все её интонации. Сейчас она была утомлена, напугана и расстроена. Он прекрасно знал, что она скажет в следующую секунду, и всё равно под ложечкой противно засосало. — Поговорим о том, что происходит? Я же вижу, что что-то не так. — Я собирался спать, Оль. — Я тоже, — в тон отозвалась она. — Но не могу. Из-за тебя. Они снова помолчали, сидя по разные стороны супружеской кровати. В гнетущей тишине было слышно, как мерно тикают кухонные часы, отсчитывая время их жизней. Он внимательно посмотрел на неё. Они прожили вместе с десяток лет, они растили замечательного сына, они были счастливы. Даже если бы он мог пожелать лучшей судьбы — едва ли его воображение было на это способно. Он не был Мелисовым, который всегда исхитрялся нарисовать мелком на стене заветную дверь и уйти в одному ему ведомые миры. Он не был похож на Колпакова, эмпатичного, временами даже болезненно мечтательного, умевшего в худшие времена целиком отдаться искусству и прожить на сцене любую на выбор жизнь. Он просто был… собой. Евгением Егоровым, и никем больше. И внезапно жизнь потребовала от него иного, но никем другим он быть не умел. И теперь, глядя на женщину, от которой у него не было тайн, кроме случайно разбитых кухонных чашек и редких походов с приятелем в бар, он не представлял, как сможет объяснить ей, что изменился навсегда. Что теперь его взгляд иногда задерживается на других мужчинах — в вагоне метро ли, или в поздней очереди в супермаркете — и неустанно чего-то ищет. А если ему вдруг отвечают взаимностью, он не знает, куда себя деть от нахлынувшего смущения. Или что он носит новый парфюм. Случайно оказался в торговом центре, подошёл к стендам со стеклянными флакончиками и попросил первый попавшийся, только бы древесный. И что каждый день ему приходится сталкиваться с целым шквалом незнакомых эмоций — и пытаться перестроить своё тело, научить его справляться с острым маревом страха или с жарким раздражением, привыкнуть без содрогания смотреть в зеркало. Но он вдруг понял, что она всё это знает, и почувствовал такую сильную вину, что едва не выложил ей всё на духу. — Я не могу, — наконец, ответил он. — Прости, всё слишком сложно…. Ты не сможешь мне помочь. Я должен разобраться с этим один, понимаешь? Она ожидаемо кивнула и не стала настаивать. Она тоже хорошо его знала. Уже в темноте, лёжа неподвижно спиной к нему, тихо спросила: — Это из-за Ростислава, да? Ответом стала лишь тишина засыпающего города.

***

— Колпаков, на сегодня заканчиваем! Завтра всё по плану, слышишь? И выучи ты, наконец, шестую сцену. Мне твой потерянный настрой уже поперёк горла, если честно… Голос уставшего помрежа потонул в общем гуле собирающейся труппы. Свет приглушили, заскрежетали отодвигаемые стулья, откуда-то потянуло сквозняком открывшейся двери. Ростислав собирался покинуть зал одним из первых, когда к нему подошёл незнакомый человек в дорогом пальто и вежливо поздоровался. Поставленная манера речи и хладнокровная уверенность делали его похожим на агента по продаже элитной недвижимости или молодого чиновника из министерства. — Моя фамилия Черногорцев. Можно просто Андрей. Вот моя визитка, возьмите. Вы — Ростислав Колпаков? — А кто спрашивает? — Я представляю некое авторитетное лицо, пожелавшее сохранить анонимность. Мой заказчик — большой поклонник Вашего творчества. Он надеется, что Вы не откажетесь продемонстрировать ему свой талант в более… располагающей обстановке. — Боюсь, я не понимаю. Агент ответил отработанной, терпеливой улыбкой. — Вас приглашают совершить небольшую поездку за город. Места там красивые — вилла, сосны, белый песок. Трансфер в обе стороны и все сопутствующие расходы Вам обеспечат. Если хотите, можем заключить официальный договор на оказание услуг — мы это можем. Холодная тяжесть поднялась к самому горлу. — Какого рода услуг? — Вы даёте добровольное согласие провести пару дней по месту пребывания моего заказчика. А также выполнить некоторые… действия, какие заказчик сочтёт нужными. Разумеется, всё в рамках обоюдных договорённостей… — Мне пора, — оборвал он, решительно отстраняясь. — Подождите. — Неожиданно сильная рука бесцеремонно взяла его за локоть. — Деньги хорошие. Всё строго конфиденциально. Возьмите немного времени на подумать. Я свяжусь с вами завтра, скажем, после обеда? — Мне ваши предложения неинтересны, — почему-то дрогнувшим голосом ответил он. Агент взглянул на него пристальнее, и деловой тон на мгновение оставил его. — Простите моё непрофессиональное любопытство, но разве Вы не…? Ростислав, не прощаясь, стремительно развернулся и зашагал прочь. Спину жёг чужой внимательный взгляд. Не из этих? Уже оставив театр далеко позади, он ощутил, что у него горят щёки и шея. Страшно хотелось что-нибудь разломать. Кажется, голая правда вытекала наружу через дыру в сердце — и желавшие полакомиться слетались на неё, как стервятники. Он встряхнулся, пытаясь согнать с себя липкий осадок от разговора. Прогнал по телу кислород побаливающими после репетиций лёгкими. И рука, вдруг набравшись смелости, схватилась за телефон и открыла старый чат. 21:53 Нам надо поговорить. У меня Шахматы в МДМ, 25-го апреля. Встретимся после спектакля, операторская на втором этаже. 21:54 Пожалуйста, приходи. Теперь, когда он вспоминал тот странный день, он казался ему дурным сном или температурным бредом. Будто всё это происходило не с ним, не в этой жизни. Он медленно водил пальцем по губам, пробуя попасть в ритм с ползущей секундой стрелкой. Время тянулось невыносимо долго, ему начинало казаться, что он сидит здесь уже годы, и тут же он вскидывался, боясь упустить спасительный миг. Он попытался занять себя тем, что наблюдал, как световики за пультом отстраивают прожекторы после концерта. Тимур, давний друг ещё со времён института, в качестве исключения разрешал ему обживаться в помещениях технического персонала. Здесь было куда тише и безопаснее, чем в тесных гримёрных. Время от времени он ловил на себе эмпатичные взгляды. — Кого хоть ждёшь? Поклонницу? — Жду, — просто отозвался он. Он оставил бесполезную надежду. Он вообще старался поменьше грузить себя дурными сомнениями. Все его душевные силы уходили на сдерживание гулкого стука сердца, чтобы его не услышали другие. Дали команду расходиться. Усталая смена потянулась забирать вещи. Колпаков машинально провожал уходящие спины взглядом. И среди общего потока вдруг увидел знакомую фигурку. Женя стоял, прислонившись к дверному косяку, и нервно перебирал в руках расстёгнутый ремень косухи. Напряжённый, растерянный, такой родной… Как же он похудел! Ростислав встал, с шумом отодвинув стул. — Тимур, можно нам тут поговорить? — севшим голосом спросил он. Световик мельком оглядел их, флегматично кивнул и незаметно выгнал всех из комнаты, прикрыв за собой дверь. — Здравствуй, — первым нарушил плотное молчание Егоров. А он просто смотрел, смотрел на упругие кудряшки волос, прихваченные с улицы влагой тёплого дождя, на острые ключицы, выглядывающие из выреза футболки. Потом догадался ответить. — Привет, Жень... Давно не виделись. — Порядочно, — сухим эхом откликнулся тот. — Как тебе спектакль? — Неплохо для второго показа. Шестая сцена слабовата, как по мне. — Да, грешен… Никак не могу вытянуть нужный уровень. Егоров вздёрнул подбородок, показывая, что трата воздуха начинает его утомлять. Всё-таки он был прекрасным актёром. — Зачем ты просил меня прийти? — Хочу поговорить о нас. Уголок Жениного рта дёрнулся. Он переступил с ноги на ногу, потом сложил руки на груди, взгляд его скользнул по небольшой комнате. Полумрак разбавлял лишь маленький светильник в углу, накачивая простые фразы двойными смыслами. — Мы, кажется, уже обсуждали это. — Когда ему было нужно, Егоров мог бы замораживать голосом насмерть. — Нет никаких "нас". — Тогда почему ты здесь? — Тебе не кажется, что мы ходим по кругу? — Из нас двоих взрослый ты, так что не съезжай с вопроса. Женя выдохнул сквозь сжатые зубы. В прошлой жизни Ростислав был готов купаться в синеве этих глаз, но теперь они стали тёмными, как омуты — шагнёшь, и утянет на дно без надежды выбраться. — Знаешь, Ростик, я считал нас хорошими друзьями. Пока ты не решил всё испортить. — Я решил? – он невольно шагнул ближе. – Может, это ты поехал со мной — и повёл себя, как настоящий мужик? Хочешь, чтобы я называл вещи своими именами? Так вот — никто не заставлял тебя прыгать ко мне в постель. Ему отчётливо стало видно, как дрожат Женины руки, но это только сильнее разозлило его. Все светлые чувства, бережно взращенные в его большом сердце, накрывала тень. — Это всего лишь стечение обстоятельств. Тебе было одиноко, а я оказался рядом… — нервный смешок. — Этого бы никогда не случилось, если бы мы отдавали себе отчёт в том, что делаем. Ростислав в два шага оказался рядом и по наивной привычке склонился, заглянув в бледное лицо. Заведомо гиблый разговор катился к чертям. — Ты провёл со мной ночь. — Это просто весна, — злым голосом ответил Женя. — Нам в голову ударила… Понимаешь ты? Не выдержав, Колпаков схватил его за плечи, чувствуя каждую мышцу, каждую кость — как ему хотелось раскрошить эту точёную красоту! Егоров невольно попятился и упёрся спиной в ближайшую стену. Кажется, они были обречены попадать в эту ловушку. — Значит, весна? Бедром Колпаков чувствовал тепло его тела, видел, как дёрнулся кадык на запрокинутой шее. Ещё немного — и сдерживаемые инстинкты готовы были взять над ним верх. — Мы совершили ошибку. — Мы оба хотели этого! — Да с чего ты это взял?! — Да с того, что я люблю тебя, идиот! — заорал Ростислав в отчаянии. — Люблю! Кажется, в целом мире стало оглушающе тихо. Только набатом бился в висках пульс. Лицо Егорова сделалось белее простыни. Резко вскинув руку, он ударил Колпакова в грудь, заставив отпрянуть. Вся напускная спесь вмиг слетела, обнажив загнанного в угол мальчишку. Он замотал головой, протестующе потянул себя за волосы, мечась взглядом по всей комнате. Губы его беспомощно задрожали. — Нет, — слабо пробормотал он, — нет… И не дав собеседнику лишней секунды, попятился к двери, наощупь надавил ручку и вывалился в коридор. Послышались его удаляющиеся шаги, несколько встревоженных возгласов — и всё стихло. Ростислав остался один. Нет, ему было не привыкать. Он слишком рано понял, как дорого ему может обойтись собственная мягкосердечность, и научился моментально влазить в нужный обстоятельствам образ. А за фасадом неугомонного балагура жил и любил кто-то хрупкий и чувствительный, втайне любивший сладкий чай и красные розы после концертов, и рыбалку на рассвете, и мультики про супергероев по выходным, и первый снег, чтобы ловить его прямо ртом, пока никто не видит. Он настоящий. И на один короткий миг ему захотелось поверить, что на этот раз всё будет по-другому… Наверное, в слабости его сердца было виновато материнское театральное воспитание. А может, его личное кудрявое наваждение — и ничего больше. Такое нежное, такое жестокое. Оборвавшее последнюю главу в печальной хронике под названием «Личная жизнь артиста Ростислава Колпакова». С женщинами он всегда чувствовал себя слишком большим и осторожничал, боясь причинить лишнюю боль. Получалось скованно и довольно пресно. С мужчинами можно было не сдерживаться и отпустить себя, а потому было проще — и иногда даже слишком. Грубовато, почти бесцеремонно, без права показать слабину. А с Женей… с Женей всё было иначе. Его хотелось завоёвывать, его нужно было защищать, с ним можно было драться до крови, а после вместе залечивать раны. Он был непохожим, другим, и никого другого Ростиславу не было нужно. Рядом с ним всё становилось настоящим, обретало краски и вкус, ради него стоило вскочить среди ночи и мчаться хоть на край света — вот такая у него была улыбка! Он хотел, чтобы Женя улыбался всегда. Чтобы пел, заливая уши расплавленным золотом. Чтобы отрастил свои невероятные кудри обратно до самых лопаток, чтобы сделал, наконец, татуировку с драконом, о которой давно мечтает. И чтобы они были вместе, счастливые и вместе. И все эти глупые, детские мечты вдребезги разбились о суровый гранит реальности. Его горькая, выношенная одиночеством любовь оказалась никому не нужна. На злосчастное мгновение ему захотелось, чтобы Егоров никогда не появлялся в его жизни. Чтобы ничего этого не было. И чтобы больше ничего не чувствовать. Ни-че-го! Но приступ чуждого ему малодушия прошёл, осталась только грусть, и тепло тлеющего сердца. Он любил Женю, любил всем собой, и никакие запреты, никакая невзаимность — не уменьшили бы эту любовь. И теперь ему некому было об этом рассказать, кроме скамеек, на которых они сидели, любуясь серой, неприветливой Невой. А в любимый ресторан заходить больше не хотелось... Оставалось единственно верное решение, возможно, самое верное из принятых им. Прекратить бесплодные попытки заштопать своё большое сердце и навсегда отпустить Евгения Егорова, визитную карточку популярной метал-группы — славного мальчишку с серьёзными глазами, любителя сказок про драконов, который со свойственной ему нежностью взял и раскрошил на куски заветное «вечность». И пусть Мелисов перепишет концовку своей новой сказки. Вдруг судьба всё-таки сжалится над благородным рыцарем, и он не станет сражаться с драконом, а возьмёт и полюбит его? А дракон — он вовсе и не злой. Просто несчастный принц, заколдованный чёрным магом. И спасёт его, конечно, поцелуй. И все будут жить долго и счастливо. Пусть хотя бы за нарисованной мелком дверью…