Наваждение

— Уже определились с заказом? — А? Да… Мне салат с ростбифом и томатный суп. И выпить чего-нибудь горячего. — Может, желаете кофе? Мы готовим прямо на песке. — Можно бы. Хотя нет, лучше чёрный чай. Крепкий, с сахаром. — Сделаем! Простите, но вы так похожи… Вы случайно не Евгений Егоров? — Не случайно. Только обещайте никому не говорить. В качестве оплаты пришлось оставить автографы аж в трёх местах, и счастливая девочка упорхнула за заказом. Солнечная улыбка сползла с его лица, явив миру паренька в простом худи и потёртых кроссовках, усталого и немного помятого. Его тёмно-русые кудри, наверное, были замечательными, но он давно не мыл голову и забрал их тугим пучком на затылке. Образ довершали тёмные очки, призванные скрыть недосып. Несмотря на все его усилия, вокруг находились люди, которым он нравился. Его неброская субтильность неизменно притягивала взгляды. Многие наверняка уже решились подойти познакомиться, если бы не странная тоска, поселившаяся на его бледном лице. Подперев губы пальцами, он смотрел, как за сияющими стёклами город наслаждается весной, и ему казалось, что он единственный на земле не чувствует общей радости. Чужое признание заточило мальчишеское сердце в кандалы, грозясь раскатать его по свежевымытому асфальту. Как я мог быть таким слепым? Зачем позволил минутной страсти разрушить мою жизнь? Если бы я только мог обернуть время вспять — но как было сопротивляться этому соблазну! Внезапно, все его терзания и лихорадочные сны обрели смысл. Какими жалкими и глупыми выглядели их попытки притворяться детьми, решившими поиграть во взрослые игры! Он краснел, вспоминая, каким взглядом одарил их однажды Руслан, застав запоздно в гримёрке, шутки ради (или всерьёз?!) размалевавших друг другу лица Рейстлиновой помадой. Как мать, позвонив в обычный выходной, почему-то долго расспрашивала о последнем сольнике и скомканном выходе на служебке — кто-то из поклонников сфотографировал их в такси, и рука Ростислава, просто закрывшая их лица от вспышек, подняла в сети шквал противоречивых реакций. И как лежал в остывающей постели, затаив дыхание, и смотрел в спящее лицо Колпакова, одновременно желая, чтобы случившееся оказалось несбыточным сном, и мечтая остаться в нём навсегда. Наверное, они слишком сильно верили друг в друга. А вместо благодетели дружбы их поглотила лавина похоти, сметя к чертям все благие намерения. Проще всего было томиться в собственной злости, и поначалу он ухватился за неё, как за соломинку в океане отчаяния. Но стоило ему набраться храбрости и заглянуть в своё сердце, он встречал одну лишь застарелую боль. Надо было взять себя в руки! Выбросить из головы разрушительную зависимость, заняться стоящими вещами, нести ответственность за свою жизнь. Только теперь она стала для него пустой, как выброшенный фантик. Всё как будто поблекло, закончилась пластинка с любимой музыкой. И чем бы он ни пытался заполнить открывшуюся пустоту, ни былые забавы, ни прежние друзья не могли унять горечи утраты. Он тосковал, страшно тосковал по Колпакову. По его мелодичному смеху и неиссякаемой доброте. По его мягкой силе, похожей на убежище среди шторма. По его большим тёплым ладоням, которые держали так крепко, что не страшно было и умереть… А стоило дать волю губительным воспоминаниям, в глубинах души начинал ворочаться кто-то тёмный. Этот кто-то нежился и млел от пронзительного осознания. Он любит меня. Он любит — меня! И он бежал, бежал далеко, как только мог, но тёмный двойник неизменно оказывался быстрее и ловил его в цепкие объятия. Тебе ведь понравилось! Признайся, понравилось… Тот вечер застал его на кухне среди вороха коммунальных счетов и хмурых размышлений о занятости в предстоящем мюзикле. На фоне тихо бормотал ноутбук. Тупое залипание в цифры немного помогало избавиться от душевных тревог. Предыдущий ролик о ностальгии по фильмам 80-х незаметно кончился, и автовоспроизведение выдало первый попавшийся в рекомендациях. Он ещё не успел ничего понять, а тело услышало знакомый голос — и послушно оцепенело, пригвоздив его к месту. Это была запись интервью, совсем свежая, едва ли недельной давности. Ростислав сидел в модной студии, засвеченной розовой "имитацией заката". Даже сквозь экран виднелась его усталость, залёгшая тенями под глазами. А напротив устроился парень неопределённого, как все блогеры, возраста, в толстовке с принтом Кандинского и добродушной улыбкой на полном лице. — Дорогие друзья, это выпуск нашего традиционного подкаста "Люди жанра", и сегодня у нас в гостях великолепный Ростислав Колпаков! Ростислав, спасибо, что заглянул в гости. Оперных певцов у нас ещё не было. — Спасибо, что позвал. Очень приятно, что такому высокому жанру снова стали уделять внимание. Но я скорее артист музыкального театра. — Как раз об этом я и хочу с тобой поговорить. Настолько знаю, ты готовишься исполнить роль Дракулы в одноимённом мюзикле? И, как я понял, все билеты были проданы буквально за пару месяцев? То есть, полный аншлаг — в обоих городах! — Об этом лучше спроси наших организаторов. Мне, кстати, всё ещё должны галлон первой положительной… — Ага, то есть, поклонники не шутят, когда говорят, что ты любишь пошутить? — Только это обо мне говорят? — Ты ведь играешь там главные роли вместе с Егоровым… — С Женей. — Да, точно. Ты знаешь, в тематических группах пишут, что заблаговременный успех постановки обусловлен "химией" между тобой и Ег… Евгением. Чем объясняется такое успешное взаимодействие с коллегой? — Видишь ли, мы не только коллеги. Мы… мы ещё и друзья. — Это уже не первая ваша совместная работа? Вы познакомились на "Последнем испытании" несколько лет назад? Скажи, сразу удалось нащупать этот коннект или пришлось притереться друг к другу? — Знаешь… Взвёл курок — так стреляй. Не медли, не губи меня… — …это сложный вопрос. Как определить степень этой твоей "успешности"? Если судить только по кассовым сборам, то окажется, что достаточно свести на сцене парочку модных звёзд — и все будут счастливы. Получается очередной "Выбор народа", согласись. — Значит, это влияние театральной магии? — Да нет никакой магии. Просто жизнь иногда посылает тебе твоих людей. Это большое счастье, но и большая ответственность. Наверное, мне повезло. Всё как-то сложилось… С Женей очень комфортно… работать — и вообще. — Как классно. Есть ли шанс, что мы увидим тебя и Евгения ещё в каком-нибудь совместном проекте? — Женя — очень занятой артист. У каждого из нас свои графики, свои… свои сложности. Но если мне предложат вновь сыграть с ним, я буду рад. Я просто погибну. — Знаешь, мне тут накидали в предложку всяких интересных фактов из твоей биографии. Ну, что смогли найти. Ты, кажется, не очень любишь говорить о личном? — Личное на то и личное. — Соглашусь с тобой. А как насчёт последних фотографий? Мне уже попалось на глаза несколько обсуждений — знаешь, вот эти огромные ветки в Твиттере? Твои поклонники целые теории строят, что вы там такое с Евгением придумываете. — Придумываем?.. — Ну, вас часто видят вместе, то у нас, то в Москве. Вот, смотри, у меня есть сохранённые подборки... Да, точно, фото с Английской набережной. А это, вроде, из МХТ Чехова? Ещё такого плана.. Ну так что, расскажешь нам? — Мы с Женей не… Мы просто хорошие друзья. — Да, это заметно. Но знаешь, натыкался на разные слухи по поводу твоих взаимоотношений—… — Давай лучше сменим тему. — Я просто подумал, что может быть ты захочешь—… Одному провидению известно, какими силами он удержал себя от того, чтобы не схватиться за телефон… Метнувшаяся рука благоразумно захлопнула крышку ноутбука. Коротенькое и простое слово — оно вызывало такую горечь, будто он залпом хлебнул постоялого чая. Друзья… Как много от них в нас осталось? Я просто хочу, чтобы он смотрел на меня и улыбался, совсем как раньше. Я бы наизнанку себя вывернул, только бы вернуть всё, как было. Видит Бог, я пытался! Но это больше меня самого...

***

Новое здание Мариинского театра было создано для роскошных спектаклей и хотя по первости вынесло шквал сокрушительной критики по поводу разрушения исторической целостности города, никто не стал отрицать, что гламурным фуршетам оно подходило идеально. Ярусная конструкция, залитая тёплым светом, бесконечно отражающимся в имитации стеклянных водопадов, — как хотелось прогуливаться здесь в смокинге и, цедя шампанское, обсуждать течения современного искусства. Жене хотелось холодной минералки. Он попал в число приглашённых по нелепой случайности: кому-то из родственниц коммерческого директора запал в сердце его выход в театре Намина, и она непременно решила видеть его на приёме. Тут и там мелькали знакомые лица. Он даже встретился с Бурлюкало и тепло расцеловал её. Ей окружающая роскошь подходила безоговорочно. Он давно пожал все необходимые руки. Рассеянно блуждал по холлу, потом поднялся на второй этаж по широкой лестнице с парящими ступенями и опёрся на высокие перила. Скользнул взглядом по живому морю смокингов и голых спин. И замер. Эту высокую фигуру невозможно было спутать! Женя знал и разворот широких плеч, и горделивую осанку, и копну прекрасных волос… Которых не было. Гордость всей "Музкомедии", причина сотен разбитых сердец — теперь вместо них была аккуратная, до неправильности обычная мужская стрижка. Колпаков был поглощён беседой с представительной парой, и Женя вдруг заметил рядом с ним незнакомую женщину в облегающем светлом платье в пол. Она стояла ближе, чем того диктовали правила приличия. Её красивая, увенчанная браслетами рука лежала на крепком локте Колпакова. А он совершенно естественно приобнимал её за талию. Сердце упало куда-то в желудок и забилось там, как часы, забытые в опустевшем доме. Заколебавшись, Егоров принялся было спускаться, потом застыл на ступеньках. Здравый смысл умолял развернуться и бежать, как можно дальше. Попрощаться с гостями, заскочить в последний поезд и добраться до любимой, давно ставшей тесной раковины в пределах Садового, куда не проникнут призраки прошлого. Только сердце, отчего-то захолонившее, гнало его вперёд, прямиком в убийственную прорубь… Колпаков не сразу заметил его. А когда их глаза встретились, в них не оказалось никакого выражения. Только голубая, льдистая полынья. Женя через силу сглотнул. — Здравствуй, — сказал он, напрочь позабыв, что прервал чужую беседу и даже оскорбил остальных подчёркнутым игнорированием. Ему было всё равно. — Женя... Поставленный баритон едва заметно дрогнул — но глупой надежде в груди мальчишки этого было достаточно. Гости замолчали и смотрели на вторгшегося с неподдельным интересом. Женя окинул их быстрым невидящим взглядом, выдавил нервную улыбку. — Ты не представишь нас? — сказала женщина, нежно посмотрев на Колпакова. — Евгений, — сам сказал он, испытывая острую потребность согреться в ближайшем крематории. — Милая, ты вроде хотела показать нам выставку костюмов на третьем этаже? И какие бы чувства не бушевали сейчас в душе Егорова, среди них победила молчаливая благодарность. Спутница окинула их проницательным — как у всех женщин, ставших свидетельницами чужих тайн — взглядом, и увлекла за собой заскучавшую пару наверх по лестнице. Они остались вдвоём. Наедине со всем, что руинами лежало между ними. Женя осторожно поднял глаза и рассматривал его — незнакомого, строгого, будто специально созданного для дорогих костюмов и восторженных рецензий публики. Восхищаться им было естественно, как дышать. Но ему отчаянно хотелось найти отголоски прежнего Ростислава — ласковую улыбку, озорные искорки глаз… — Твоя новая подруга? Колпаков чуть заметно кивнул, покачивая в пальцах колкое шампанское. — Ксюша. Познакомились на спектакле. — Красивая. Актриса? Талантливый артист музыкального театра, он даже не догадывался, как бесцветно и тускло может звучать его голос. — Дизайнер. Театр Легенда, ставят музыкальную драму. Хочет быть моим продюсером, представляешь? Мне, можно сказать, повезло. Рубашка неприятно впивалась в нежную кожу шеи, он тщетно потянул воротник пальцами, как будто это могло помочь справиться с внезапно подступившим удушьем. Ростислав оказался умнее: жарким августовским вечером он был одет в свободную блузу, расстегнутую на верхние пуговицы. И там, где раньше красовались пряди волос, просвечивал лишь треугольник загорелой кожи, теряясь где-то между невинностью и безрассудством... Запоздало сморгнув, он понял, что от Колпакова не укрылось направление его взгляда, — и это вдруг наполнило его такой лютой злостью, что стало страшно. Безразлично страшно. Надо было сказать много важных слов. Восхититься пропахшими нафталином костюмами с идиотской выставки. Может, похвастаться успехами последних солд-аутов по стране. Или выплюнуть под ноги кровавые ошмётки, которые остались от его прежней жизни. И посмотреть, что тогда сделалось бы с холодным, неподвижным лицом бывшего… кого? Коллеги? Больше-чем-друга? — Ты постригся… Ростислав даже не моргнул, расслабленно повёл плечами, поудобнее облокачиваясь на парапет. Тонкий бокал в его могучих пальцах казался маленьким, почти игрушечным. Женя ощутил себя пластмассовым солдатиком, подневольным властной руке хозяина. Надоело — вышвырнул в сырой и грязный канал, захотел — отправил в печь, обратно в уютный мирок к картонной танцовщице, вот только как забыть эти сильные, умелые пальцы! — Да, что-то надоело. Решил двигаться дальше. — Я видел твой выход на "де Ла Фер". Очень мощно вышел в верхний регистр, я бы так не смог. На секунду лицо Колпакова посветлело, затмив даже увешанный стеклом зал. — Ты был там? — Заезжал подписать с ними контракт, мне сказали, что у тебя премьера. Пустили посмотреть из-за кулис. Ты им очень понравился. — А тебе? Сильные пальцы готовы были превратить несчастный бокал в стеклянное крошево. Они плавили и мяли его оловянное сердце, будто играючи. — Сейчас бы воды со льдом… Ты не знаешь, где такой найти? Где-то в стороне хлопнули вылетевшей пробкой, дружно зааплодировали, разогнав едва пробившееся сквозь толщу льда тепло. — Наверное, я женюсь. Он сказал это так спокойно, будто говорил о завтрашней погоде. Глянцевый пол разом ушёл из-под ног, огромный зал качнулся... Пришлось опереться о ближайшую мраморную стену. Женя мотнул головой, пытаясь уверить себя в услышанном. Наверное, со стороны это сошло за согласный кивок, но внутри всё переворачивалось в тошнотворной карусели. — Ты… не говорил мне. — А что изменилось бы? — Но я твой друг... — Ты ясно дал понять, что тебе всё равно. Полынья Колпаковых глаз с треском вскрылась, и ледяная тяжесть, хлынувшая оттуда, накрыла и его, и весь мир. Ему стало трудно дышать и очень сложно смотреть в это красивое, чужое лицо. Он тонул, тонул в слепой горечи и недоумении, и вся его былая самоуверенность была бессильна перед ощущением, что его оставили на обочине, бросили на перроне прямо перед уходящим поездом. Теперь ему хотелось лишь спрятаться в угол и не чувствовать ничего. — Очень рад за вас, — ответил кто-то чужой внутри него. И он, слепо обогнув Колпакова, принялся проталкиваться сквозь толпу, не обращая внимания на недовольные возгласы задетых гостей. Плевать. На всех них, на музыкальную драму, на идиотские банкеты с кислым шампанским и острыми воротниками, стрелами впившимися ниже ключиц и бьющими в самую суть. И больше не будет полуночных звонков с неловкими перешёптываниями, не будет пьянящих объятий на виду у тысячи глаз, не останется скромных тайн, которые знал только он. Другой мужчина. И если он может бесконечно проживать на сцене чужие жизни вместо того, чтобы набраться смелости и переиграть свою собственную, — то сможет и Женя. Прольются осенние дожди, и они встретятся на очередной премьере и отведут ставшие чужими глаза, не останутся после на бессмысленный фуршет, не сядут рядом на залакированную барную скамью смотреть матч, тесно прижавшись бёдрами, не приникнут друг к другу, надёжно укрытые темнотой, чтобы наутро расстаться без лишних сожалений. Всё будет нормальным, правильным, всё будет так, как должно, и Евгений Егоров, муж, отец, талантливый певец и артист музыкального театра снова будет собой — и никем больше. Будет никем. Одна единственная проклятая ночь навсегда останется погребённой под толщей несказанных слов, слишком смелых, чтобы стать правдой, слишком хрупких, чтобы оставить надежду на что-то, кроме взаимной горечи и стыда. Она стоит непозволительно близко, и её жемчужно-белое платье слепит глаза, собирая в уголках жгучую влагу… Пинком распахнув стеклянные двери здания, он вылетел на узкую набережную канала, яростно пытаясь задушить себя шейным платком, не видя ничего, кроме безразличных грозовых облаков. Прямиком под небо северного города, который почему-то всегда был к нему жесток.