3-1

Огромное здание из стекла и стали гудело, как улей. Потоки людей текли через центральный зал — встречающие, пассажиры, туристы с чемоданами на колёсиках, бизнесмены в строгих костюмах, студенты с рюкзаками. Объявления диктора разносились под сводчатым потолком, смешиваясь с гулом голосов, стуком колёс по мраморному полу и шумом прибывающих поездов. Чонгук стоял у выхода на платформу номер семь, сжимая в руках самодельный плакат. Он сделал его вчера вечером. Вокруг надписи красовались нарисованные от руки сердечки, звёздочки и смешная рожица, которая, по замыслу Чонгука, должна была изображать Чимина. Он нервничал. По-настоящему нервничал — так, как не нервничал даже перед волейбольным матчем, даже перед балом, или как Тэйлор вышел из душа в одном полотенце. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, и он то и дело перехватывал плакат, чтобы не выронить его. Прошло полтора месяца с тех пор, как они виделись в последний раз. Чонгук пришёл за час до прибытия поезда. Он не мог усидеть дома — мама сказала, что он «извёл весь пол» хождением туда-сюда, — и отправился на вокзал заранее. Купил два стаканчика кофе — американо для себя и латте с карамелью для Чимина, — но свой уже допил, а стаканчик Чимина остыл. Он даже успел изучить расписание всех поездов, висевшее на электронном табло, и теперь знал, что поезд № 247 Пусан — Сеул опаздывает на семь минут. На табло наконец загорелась строка: «Поезд № 247 Пусан — Сеул. Прибытие в 18:12. Платформа 7». Сердце Чонгука подпрыгнуло и забилось где-то в горле. Он встал на цыпочки, вглядываясь в туннель, откуда должен был появиться поезд. И вот он. Сначала — свет фар в глубине туннеля. Два ярких пятна, приближающихся с каждой секундой. Потом — низкий, утробный гул двигателя, нарастающий, вибрирующий, отдающийся в груди. Потом — скрежет колёс по рельсам, тормозящих, замедляющихся, и облако пара, вырывающееся из-под состава. И наконец — серебристый поезд, плавно вплывающий на платформу, как огромная металлическая змея, сверкающая в свете вокзальных ламп. Двери открылись с тихим шипением. Из вагонов хлынул поток пассажиров — с чемоданами, с сумками, с детьми на руках. Чонгук вглядывался в толпу, ища знакомую фигуру. Где же он? В каком вагоне? Чимин говорил, что купил билет в третий вагон, но... — Чонгук-и! Голос раздался откуда-то слева. Звонкий, пронзительный, срывающийся на визг. Чонгук обернулся — и увидел его. Чимин выскочил из третьего вагона, волоча за собой два чемодана. Один был ярко-розовым, с блёстками — Чимин купил его специально для этой поездки, потому что «обычные чемоданы — это скучно». Второй был салатовым, с наклейками из разных городов, которые Чимин коллекционировал с детства. Рюкзак, висящий на одном плече, сползал. Ещё одна сумка — спортивная, с логотипом танцевальной студии, где они когда-то занимались вместе, — была перекинута через другое плечо и била Чимина по бедру при каждом шаге. Он был в ярко-жёлтой толстовке, которая делала его похожим на маленькое солнце — даже здесь, в тусклом свете вокзальных ламп, он сиял. Толстовка была на два размера больше, с капюшоном, который сваливался на спину, и с надписью «Sunshine» на груди — иронично, учитывая, что Чимин сам был ходячим солнечным светом. Его светлые волосы, уложенные в модную стрижку, растрепались после семи часов в поезде и торчали во все стороны. Белые кроссовки были забрызганы какой-то грязью ещё на перроне в Пусане, но ему было плевать. Он бежал к Чонгуку, спотыкаясь о собственные чемоданы, и его лицо сияло так, будто он выиграл в лотерею. Его глаза — яркие, живые, с искорками, — нашли Чонгука в толпе и засияли так, будто внутри него включили дополнительный фонарик. В этих глазах было всё. — Чимин! — заорал Чонгук, роняя плакат и бросаясь навстречу. Он бежал, лавируя между пассажирами, чуть не сбив с ног какого-то старичка с тростью, перепрыгивая через чей-то чемодан, и ему было всё равно. Он видел только Чимина. Только его. Они столкнулись где-то на середине платформы. Чимин бросил чемоданы — раскинул руки и заключил Чонгука в объятия. Крепкие. Чимин был ниже Чонгука на пару сантиметров, но его объятия были такими, будто он хотел защитить Чонгука от всего мира. — Ты! — кричал он, кружа Чонгука на месте, как в дурацких романтических фильмах, которые они смотрели вместе в детстве. — Я так скучал по тебе, белобрысик. Черт возьми... — Я тоже скучал! — смеялся Чонгук, уткнувшись лицом в его плечо. Жёлтая толстовка пахла кондиционером для белья — лавандой, — Отпусти уже Чимин. Задушишь меня! — Не отпущу! — Чимин сжал его ещё крепче, и его голос дрогнул. Слёзы — настоящие, горячие, — покатились по его щекам и впитались в свитер Чонгука. — Чимин! — Чонгук попытался вырваться, но безуспешно. — Ладно-ладно, — Чимин наконец отпустил его, но только для того, чтобы схватить за плечи и оглядеть с головы до ног. Его глаза — всё ещё влажные от слёз, с прилипшими к ресницам блёстками от плаката, — внимательно изучали Чонгука, как будто тот был картиной в музее. — Дай посмотреть на тебя. Чон Чонгук, ты стал ещё красивее! Это из-за сеульского воздуха? Или это из-за этих твоих загадочных близнецов? — Чимин, заткнись! — засмеялся Чонгук, и его смех эхом разнёсся под сводами вокзала, отразился от стеклянных стен и вернулся к ним, умноженный. — Ты приехал две минуты назад и уже болтаешь без умолку! Он оглядел Чимина — его растрёпанные волосы, которые, кажется, не знали расчёски с самого Пусана. Его сияющие глаза, которые смотрели на мир с неугасающим оптимизмом. Его яркую толстовку, которая выбивалась из серой толпы. Чимин был точно таким же, как всегда, — и в то же время немного другим. Более взрослым, что ли. Более... зрелым? Нет, это слово не подходило Чимину. Более... настоящим. — Ты выглядишь... — Чонгук запнулся, подбирая слово, — потрясающе. — Это лучший комплимент в моей жизни. — объявил Чимин и снова обнял его, на этот раз мягче, без хруста рёбер, просто прижимая к себе. — Я скучал. Ты даже не представляешь. Там, в Пусане, без тебя... всё не так. Чонгук почувствовал, как глаза наполняются слезами. Он заморгал, пытаясь сдержать их, но одна всё равно скатилась по щеке, оставляя влажный след. Потом ещё одна. — Эй, — тихо сказал Чимин, заметив это. Он отпустил плечи Чонгука и взял его лицо в ладони — тёплые, мягкие, с короткими ногтями и мозолью на указательном пальце от ручки. — Ты чего? — заглянул ему в глаза. — Это просто... — Чонгук смахнул слезу ладонью, но на её месте тут же появилась новая. — Я рад тебя видеть. Так рад, что даже объяснить не могу. — Я знаю, — прошептал Чимин, и его глаза тоже наполнились слезами. — Я чувствовал то же самое. Они стояли на платформе, обнявшись, а мимо них текли пассажиры. Кто-то улыбался, глядя на них. Кто-то хмурился. Какой-то бизнесмен с чемоданом на колёсиках чуть не споткнулся о валявшийся плакат и что-то проворчал себе под нос. Маленькая девочка, проходившая мимо с мамой, дёрнула её за рукав и спросила: «Мам, а почему эти дяди плачут?» Мама улыбнулась и ответила: «Потому что они друзья и очень скучали друг по другу, солнышко». — Так, — сказал Чимин, отстраняясь и вытирая глаза рукавом толстовки. — Где мой кофе? Ты обещал встретить меня с кофе. Я помню. — Он остыл, — признался Чонгук. — Я купил его час назад. Латте с карамелью, как ты любишь. Но я куплю новый. Тут есть кофейня прямо на вокзале. — Час назад? — спросил Чимин. — Ты целый час простоял тут? Чонгук, со всем что ли сдурел? На улице, напоминаю, ноябрь уже. — Я не мог усидеть дома. Мама сказала, что я «извёл весь пол» хождением туда-сюда. — Ладно, пойдём в кофейню. Я есть хочу. — Чимин улыбнулся и схватился за все свои вещи. — Ты невыносим, — Чонгук покачал головой, но улыбался. — Я знаю! — Чимин просиял, подобрал с пола свой салатовый чемодан, запихнул обратно вывалившийся шарф и упаковку печенья, и взял розовый за ручку. — Веди меня в лучшую кофейню Сеула! Я хочу круасанны, пирожные и ещё что-то... — А ты не лопнешь? — Лопну, но это будет счастливая смерть. — засмеялся он. Чонгук рассмеялся, подобрал с пола свой плакат, помог Чимину собрать чемоданы, и они направились к выходу. По пути Чимин успел рассказать про всех попутчиков в своём вагоне. *** Дом Чонгука встретил их теплом и запахом ужина. Миён, услышав, как открывается дверь, вышла в коридор, вытирая руки о фартук. Её лицо осветилось улыбкой, когда она увидела Чимина — всё такого же яркого, сияющего, с неизменной улыбкой до ушей, несмотря на усталость после долгой дороги. — Чимин! — воскликнула она, раскрывая объятия. — Дай я на тебя посмотрю! Ты вырос! Стал ещё красивее! Как твоя мама? Как папа? Как твоя сестра? — Всё отлично, тётя Миён! — Чимин обнял её с той же энергией, с какой обнимал всё в этом мире. — Мама передаёт привет и домашнее кимчи! Оно в одном из чемоданов. В розовом или в салатовом — я не помню.Папа передаёт привет и просит прощения за ту вазу! Он до сих пор чувствует себя виноватым. — усмехнулся он, вещая куртку на вешалку. — Он говорит, что это было десять лет назад, но он всё ещё помнит. — Ох, эта ваза, — отмахнулась мама, обнимая Чимина в ответ. — Я уже и забыла о ней. Проходи, проходи! Ужин почти готов. Твой любимый — токпокки и кимбап. Я помню, что ты любил их в детстве. — Тётя Миён, вы лучшая! — Чимин чмокнул её в щёку и потащил чемоданы в гостиную, по пути чуть не снеся стойку для зонтов. — Ой, простите! Ужин прошёл в тёплой, семейной атмосфере. Папа Чонгука — вернувшийся с работы как раз к ужину, жал Чимину руку и расспрашивал о Пусане, о бизнесе его отца, о том, как там море. Чимин отвечал с энтузиазмом, размахивал палочками, рассказывал смешные истории, и его смех разносился по всему дому. Чонгук смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается тепло — то самое, которое бывает только в присутствии самых близких людей. Когда Чимин смеялся, его папа смеялся в ответ. Когда Чимин рассказывал, его мама слушала с улыбкой, подперев щёку рукой. Чимин был частью их семьи. После ужина они поднялись в комнату Чонгука. Чимин плюхнулся на надувной матрас, который мама заботливо подготовила для него — с мягкой простынёй, тёплым одеялом и подушкой, пахнущей лавандовым кондиционером, — и раскинул руки в стороны. — Боже, как хорошо, — выдохнул он, глядя в потолок. — Твоя мама — богиня кулинарии. Я съел три порции токпокки. — Ты всегда так ешь, — заметил Чонгук, садясь на кровать и поджимая ноги под себя. — Помню, на мой день рождения ты съел половину торта, а потом жаловался, что живот болит. — Это был отличный торт. — возмутился он. — Я ни о чём не жалею. Они замолчали на секунду, и в комнате повисла уютная тишина — та, которая бывает только между людьми, знающими друг друга всю жизнь. За окном шумел ветер, шелестел листьями старого клёна, росшего у дома. Где-то вдалеке лаяла собака. На тумбочке тихо тикали часы. — Ну, — сказал Чимин, поворачиваясь на бок и подпирая голову рукой, — рассказывай все. С самого начала. Я хочу знать всё. Каждую деталь. И не упускай ничего. — Я уже рассказывал по телефону. — По телефону — это не то. По телефону я не видел твоих глаз. А сейчас я вижу. Рассказывай. И Чонгук начал. С самого начала — с того дня, когда он впервые вошёл в школу Хансун. Чимин слушал молча, лишь изредка вставляя комментарии. Его лицо менялось каждую секунду — удивление, восторг, негодование, смех. Он был лучшим слушателем в мире. — Он сказал, что?— воскликнул он, когда Чонгук рассказал про Тэхена. — Так и сказал. И Тэйлор тоже кстати. — усмехнулся блондин, вспомнил этих нахальных близнецов и запах стал на нотку слаще. — Пиздец, — Чимин откинулся на подушку, страсти друга были лучше, какого-нибудь романчика. — То есть полностью голым? — шкодливо улыбнулся он, когда Чонгук описал сцену в раздевалке. — Я на твоём месту уже на полу волялся. Когда Чонгук закончил, за окном уже было темно, и в комнате горел только ночник — маленький светильник в форме луны, отбрасывающий мягкий свет на стены. На часах было два часа ночи. — Ничего себе, — выдохнул Чимин. Он лежал на спине, глядя в потолок, и его глаза были широко раскрыты. — И это всё случилось за полтора месяца? Ты переехал в Сеул, пошёл в новую школу, и тут же в тебя влюбились два самых популярных альфы. Два. И одновременно. Чонгук, ты главный герой дорамы. — Я не главный герой. — запротестовал блондин. — Ты главный герой! — Чимин сел на матрасе, скрестив ноги. — Это классический сюжет! — Чимин... — Подожди, я ещё не закончил! — Чимин выставил палец вверх, как заправский оратор. — Теперь серьёзно. Ты им нравишься. — Это страшно, — признался Чонгук. — Иногда мне кажется, что я не справлюсь. Что это всё слишком. — Конечно, страшно, — согласился Чимин. — Любовь — это всегда страшно. Это как прыжок в воду с большой высоты. Никогда не знаешь, будет ли вода тёплой или ледяной. Но если не прыгнуть — никогда не узнаешь. А жить в неведении — ещё страшнее. — Ты стал философом, — заметил Чонгук. — Я всегда был философом. — Чимин улыбнулся. — Ладно, давай спать. Они погасили ночник. В комнате стало темно — только лунный свет пробивался сквозь шторы, рисуя на полу серебристые полосы. Где-то вдалеке, за окном, шумел ночной Сеул — приглушённо, убаюкивающе. — Чонгук, — тихо позвал Чимин из темноты. — М? — Я рад, что ты их встретил. — тихо сказал он и сжал легонько его руку. — Я рад, что они у тебя есть. Чонгук улыбнулся в темноте. — Я тоже рад. И я рад, что ты здесь. — Я всегда с тобой. Даже когда я в Пусане. Помни это. — Помню. Они заснули почти одновременно — Чимин, раскинувшись звездой на надувном матрасе и скинув одеяло на пол, Чонгук, свернувшись калачиком на кровати. *** В субботу утром, в особняке Кимов кипела работа. Чон Джиён сидел в своём кабинете. Напротив него, в кожаном кресле, расположился мужчина лет сорока пяти, в строгом сером костюме, с короткой стрижкой и цепким, профессиональным взглядом. Его звали господин Хван, и он был частным детективом — одним из лучших в Сеуле. Джиён нанял его три дня назад, сразу после разговора с сыновьями, и сегодня господин Хван пришёл с первыми результатами. Тэхен и Тэйлор стояли у окна, плечом к плечу. Они не садились — не могли усидеть на месте. Слишком многое зависело от этого разговора. Слишком долго они ждали ответов. Слишком долго Хосок лежал в больнице, а виновный оставался на свободе. — Я изучил записи с камер наблюдения на шоссе, где проходила гонка, — начал господин Хван, раскладывая на столе несколько фотографий. Его движения были точными, профессиональными — сразу видно, человек работал в полиции до того, как уйти в частный сектор. — Качество не очень хорошее — камеры старые, ночное время, дождь. Но кое-что разобрать можно. Он взял одну из фотографий и протянул Джиёну. На снимке была видна старая заправка — та самая, где собирались гонщики. Толпа людей, байки, свет фар. Среди них — зелёная «Кавасаки» Хосока, стоявшая чуть в стороне. — Вот здесь, — господин Хван указал пальцем на угол снимка, — за полчаса до старта, к байку подходит кто-то. Видите? — он указывает пальцем на силует. — Вот этот силуэт. Он наклоняется, что-то делает — что именно, не видно, — и отходит. Это занимает меньше минуты. Запись обрывается — камера старая, циклическая, — но следующий кадр показывает, что этот человек уходит в сторону парковки, где стояли машины. Лицо не попало в кадр — слишком темно и далеко. — Кто это? — спросил Тэхен, подаваясь вперёд. — Лицо не видно — капюшон, тёмная одежда. Но есть одна деталь. — Господин Хван достал другую фотографию, увеличенную и обработанную в фотошопе. — Обувь. Кроссовки с красной полосой. Видите? Вот здесь, на пятке. Красная светоотражающая полоса. Редкая модель, ограниченная серия, выпущенная в прошлом году. Я проверил базы данных — в Сеуле такие кроссовки были куплены всего двенадцать раз за последние полгода. — И кто их купил? — спросил Тэйлор, и его голос прозвучал ровно, но в нём звенела сталь. — Среди покупателей — Пак Джихун, — ответил господин Хван. — Студент школы Хансун. Ваш ровесник. Купил их три месяца назад в магазине в районе Мёндон. Оплата картой — есть чек, есть запись с камеры магазина. В кабинете повисла тишина. Тэхен сжал кулаки. Его перец стал тяжелее — острый, обжигающий, с нотами чёрного перца и паприки. Тэйлор положил руку ему на плечо, успокаивая. — Я знал, — процедил Тэхен. — Я знал, что это он. Я чувствовал блять это. — Чувства — это не доказательства, — предостерёг господин Хван. — Но это уже кое-что. Однако есть и ещё одна интересная деталь. Он достал третью фотографию — на этот раз с камеры, висевшей над входом в закусочную рядом с заправкой. — Я также опросил свидетелей — тех, кто был на гонках и согласился говорить. Один из них, молодой человек по имени Ли Донхёк, студент, сказал, что видел, как незадолго до старта к байку Хосока подходили две девушки. Они о чём-то говорили с Хосоком, смеялись, а потом ушли. Донхёк не придал этому значения — подумал, что поклонницы, Хосок популярен. — Две девушки? — Тэйлор нахмурился. — Кто они? — Он не знает их имён. Никогда не видел раньше. Но описал внешность. Одна — с длинными тёмными волосами, уложенными в локоны. Вторая — с короткой стрижкой, бета. Тэхен и Тэйлор переглянулись. — Рюджин, — сказал Тэхен. — И Соджи. Её подружка-бета. Они отвлекали Хосока, пока Джихун подрезал тормоза. — Вы знаете их? — спросил господин Хван, делая пометку в блокноте. — Знаем, — ответил Тэйлор. — Ян Рюджин и Кан Соджи. Они учатся с нами. — И она же угрожала нашему другу в раздевалке, — добавил Тэхен. — В четверг. — Интересно, — протянул господин Хван, и его ручка забегала по бумаге. — Это может быть совпадением. А может — и нет. В моей практике совпадения такого рода случаются редко. Очень редко. Джиён, всё это время молча слушавший, наконец заговорил: — Вы думаете, что эти девушки могли быть причастны? — Я думаю, что они могли быть отвлекающим манёвром, — ответил господин Хван. — Это классическая схема. Один отвлекает — заговаривает, смеётся, флиртует, — а второй в это время действует. Девушки подходят к Хосоку — он их знает, он не ожидает подвоха, — а Джихун в это время наклоняется к байку и перерезает тормозные шланги. Быстро, чисто, незаметно. Хосок ничего не заподозрил, потому что был занят разговором. — Джихун, — сказал Тэхен. — Он был в сговоре с Рюджин. — У нас нет прямых доказательств, — предостерёг господин Хван. — Только косвенные улики. Кроссовки, показания свидетеля, связь между подозреваемыми. Этого недостаточно для полиции. Судья даже не примет такое дело к рассмотрению. Нужно больше. Нужно что-то, что напрямую связывает их с преступлением. — Мы найдём больше, — сказал Тэйлор, и его сандал стал тяжелее, с нотами дыма. — Мы не остановимся. Хосок чуть не погиб. И те, кто это сделал, должны ответить. По закону или иначе. — Тэйлор, — предостерёг Джиён. — Я знаю, отец. Я не собираюсь нарушать закон. Но я найду доказательства. Джиён поднялся из-за стола — медленно, как будто на его плечах лежал груз ответственности. — Продолжайте расследование, — сказал он господину Хвану. — Найдите связь между Джихуном и этими девушками. Проверьте их телефоны — легально, через суд, у меня есть связи. Проверьте их переписки, их перемещения в ту ночь, их покупки. Я хочу знать всё. Всё до мельчайших деталей. — Будет сделано, — кивнул господин Хван, собирая фотографии и блокнот. — И ещё, — добавил Джиён. — Я слышал, что это не первый случай. На предыдущих гонках тоже были аварии. Возможно, есть связь. Проверьте это. — Я уже начал, — ответил господин Хван. — За последние полгода было три похожих случая. Аварии с отказом тормозов. Все — на нелегальных гонках. Все жертвы — гонщики, которые были конкурентами определённой группы. Я проверяю. Тэхен и Тэйлор переглянулись. Это было хуже, чем они думали. Это была система. Это был саботаж в промышленных масштабах. Когда детектив ушёл, Джиён повернулся к сыновьям. Его лицо было серьёзным — более серьёзным, чем они когда-либо видели. — Это опасно, — сказал он. — Очень опасно. Если Рюджин, её мать и Джихун связаны с этим, если они узнают, что вы ведёте расследование... они могут навредить вам. Или вашим друзьям. — Мы знаем, — ответил Тэйлор. — Но мы не можем остановиться. Хосок чуть не погиб. И он не первый. Эти люди — преступники. Они должны быть остановлены. — Я понимаю, — кивнул Джиён. — Поэтому я помогаю вам, но будьте осторожны. Очень осторожны. Не рискуйте понапрасну. И защищайте тех, кто вам дорог. — Мы будем, — пообещал Тэхен. — Мы защитим их. Они вышли из кабинета и остановились в коридоре. Тэхен прижался спиной к стене и закрыл глаза. — Рюджин, — произнёс он. — Эта змея. Она не просто распускает слухи. Она могла быть замешана в покушении на убийство. Она стояла рядом с Хосоком и смеялась, пока Джихун перерезал тормоза. — Не делай поспешных выводов, — сказал Тэйлор. — У нас нет доказательств. Только показания одного свидетеля и кроссовки. — Мне плевать на доказательства. Я знаю, что это они блять. — рыкнул он на брата, настроение и так ниже нуля было. — Возможно. Но мы должны действовать аккуратно. Если мы ошибёмся — пострадают невиновные. Или, что хуже, настоящий виновник уйдёт. Мы должны быть умнее их. Тэхен открыл глаза и посмотрел на брата. — Ты прав, — признал он. — Но когда мы найдём доказательства... когда у нас будет всё... я лично прослежу, чтобы они ответили за всё. За Хосока. За страх в глазах Чонгука, когда Рюджин угрожала ему. *** Осеннее солнце светило мягко, заливая золотом аллеи, усыпанные опавшими листьями. Клёны стояли в своей последней красоте — багряные, рыжие, жёлтые, — и ветер срывал с них листья, кружа их в воздухе, как конфетти на невидимом празднике. Листья шуршали под ногами, создавая ту особую осеннюю музыку, которая бывает только в парках в октябре. В пруду отражалось небо — голубое, с редкими облаками, — и утки плавали по этому небу, как по стеклу, оставляя за собой расходящиеся круги. Чонгук, Чимин и Юнги шли по главной аллее, смеясь и болтая. Чимин, в своей ярко-жёлтой толстовке и чёрной куртке, был как ходячий луч света — он постоянно вертелся, размахивал руками, рассказывал истории из их с Чонгуком детства, и его смех разносился по всему парку, привлекая внимание прохожих. — А помнишь, — говорил он, поворачиваясь к Чонгуку и идя спиной вперёд, — как мы пытались построить шалаш в лесу за школой? И ты упал в крапиву ещё. Потом целую неделю ходил с красными пятнами. Все спрашивали, что с тобой было. — Это ты меня толкнул! — возмутился Чонгук. — Ты сказал: «Давай, Чонгук, не бойся, иди первый!» А потом толкнул! — Я не толкал! — Чимин прижал руку к груди. — Я просто... подтолкнул. Случайно. Ветка была скользкая от дождя. — Ветка была сухая! — Ну, может, я немного переоценил твои способности к эквилибристике. Но ты же не упал в пропасть. Ты упал в крапиву. — Ты невыносим. — Я знаю! — Чимин просиял. — Это мой главный талант! Быть невыносимым и при этом очаровательным! Юнги, шедший рядом, усмехнулся. Сегодня он был в своей обычной чёрной водолазке и серых штанах с серебряной цепочкой на поясе и укороченной куртке. Его лисьи глаза с интересом наблюдали за Чимином — за его жестикуляцией, за его смехом, за его неиссякаемой энергией, за его способностью одновременно идти спиной вперёд и не врезаться в прохожих. — Ты ещё более сумасшедший, чем я думал, — заметил он. — Хосок будет в восторге. — Хосок — это твой парень? — уточнил Чимин, наконец переставая идти спиной вперёд и поворачиваясь лицом к Юнги. — Тот, который попал в аварию? Прости, если лезу. — Тот самый, — кивнул Юнги. — Откуда ты знаешь? — Чонгук рассказал. — Ясно. — усмехнулся Юнги, ему понравился Чимин. Он был таким светлым и жизнерадостным. — Слушай, я хотел тебе сказать. — на секунду замолчал. — Ты — герой. Я серьёзно. Я ещё не знаком с тобой толком, но уже знаю: ты герой. Оставаться рядом с человеком в такой момент — это самое важное, что можно сделать. Когда мой дедушка болел, моя мама сидела у его постели каждый день. И я видел, как это тяжело. Но это и есть любовь. Настоящая. Юнги на секунду замолчал. Он явно не ожидал такого искреннего комплимента от человека, которого знал всего полчаса. Его лисьи глаза — обычно насмешливые, острые, — на секунду стали мягче, уязвимее. — Спасибо, — сказал он тихо. — Это было... неожиданно. Я не привык к таким словам. Они свернули к кофейне в центре парка — «Осенний лист». Деревянная веранда, увитая гирляндами из настоящих кленовых листьев, плетёные кресла с мягкими подушками, вид на пруд, где плавали утки. Пахло корицей, кофе и свежей выпечкой — круассанами, булочками, пирожными. И у одного из столиков сидели Минхо и Намджун. Минхо что-то рассказывал, размахивая руками — его стаканчик с кофе опасно накренился, но чудом не упал. Намджун слушал. — А вот и наши баскетболисты. — объявил Юнги. Минхо заметил их первым и радостно замахал рукой, чуть не опрокинув-таки свой стаканчик. Намджун поднял глаза от тарелки — и замер. Чимин стоял в нескольких метрах от него, в своей ярко-жёлтой толстовке, которая сияла в лучах осеннего солнца, как маяк. Его светлые длинные волосы трепал ветер, и они развевались, как шёлк. Его глаза — яркие, живые, с искорками, — смотрели прямо на Намджуна. И в этом взгляде было что-то, что заставило сердце Намджуна пропустить удар. А потом забиться быстрее. « — Кто это?» — мелькнула мысль, хотя он уже знал ответ. Он видел этого омегу на фотографиях, которые Чонгук показывал в школе. Чимин был... ослепительным. Не просто красивым — ослепительным. Как солнце, на которое больно смотреть, но невозможно отвести взгляд. Его энергия, казалось, заполняла всё пространство вокруг. Его улыбка — открытая, искренняя, — освещала парк лучше любого фонаря. Он прекрасен, — подумал Намджун, и его сердце снова пропустило удар. Нет, не просто прекрасен. Он... он как весна посреди осени. — Намджун? — Минхо помахал рукой перед его лицом. — Эй, ты чего застыл? Ты в порядке? — Да, — ответил Намджун, не отрывая взгляда от Чимина. — Я в порядке. Просто... — Просто что? — Просто... ничего. — Ага, — Минхо проследил за его взглядом и ухмыльнулся. — Понятно. Ничего, значит. Совсем ничего. — Заткнись, Минхо. — Я ничего не говорю. Я просто сижу и пью кофе. И вижу, как мой друг Намджун смотрит на одного конкретного омегу... — хотел продолжить подмтебывать, но его прервали. — Минхо! — Молчу. — Ребята, это Чимин, — представил друга Чонгук, подходя к столику. — Мой лучший друг из Пусана. Тот самый, о котором я рассказывал. Чимин перевёл взгляд на Намджуна — и на секунду, всего на одну секунду, его улыбка стала чуть мягче, чуть более... личной. Его глаза — яркие, живые, — встретились с глазами Намджуна. И что-то произошло. Что-то неуловимое, как искра, как электрический разряд, как первая нота новой мелодии. Чимин увидел перед собой высокого альфу с широкими плечами и тёплыми, глубокими глазами. С ямочками на щеках, которые появлялись, когда он улыбался. С чуть застенчивой, но искренней улыбкой. С волосами, которые были немного растрёпаны — как будто он только что провёл по ним рукой. С большими ладонями, которые сейчас нервно обхватывали стаканчик с кофе. Намджун увидел перед собой омегу, который сиял, как маленькое солнце. Светлые волосы, которые трепал ветер. Глаза, полные жизни, энергии и какого-то неуловимого озорства. Улыбка, от которой хотелось улыбаться в ответ. « — Он прекрасен», — подумал Намджун. « — У него милые ямочки», — подумал Чимин. — А ты, должно быть, Намджун, — сказал Чимин, и его голос прозвучал чуть мягче, чем обычно. — Чонгук рассказывал о тебе. Много рассказывал. — Правда? — Намджун удивлённо посмотрел на Чонгука. — И что же он рассказывал? — Что ты лучший центровой в школьной баскетбольной команде. И ямочки на щеках...— Чимин чуть наклонил голову, и в его глазах заплясали бесенята. — Кстати, о ямочках — они и правда милые. Даже милее, чем я представлял. Намджун покраснел. Заметно. Краска проступила на щеках, на кончиках ушей, на шее. Он даже, кажется, забыл, как дышать. — Я... спасибо, — пробормотал он, и его глубокий голос прозвучал как-то особенно низко. — Это... неожиданно. Я не знал, что Чонгук так подробно... — Я просто упомянул пару раз, — поспешно сказал Чонгук. — Пару раз, — подтвердил Чимин с невинным лицом. — Пару десятков раз. Может быть, пару сотен. Я сбился со счёта. — Чимин! — Что? — повернулся к другу. Намджун перевёл ошеломлённый взгляд на Чонгука. Его щёки всё ещё пылали. — Ты правда так говорил? — Я... — Чонгук тоже покраснел. — Ну... может быть. — Он говорит, — подтвердил Юнги, который с интересом наблюдал за этой сценой. — Постоянно. — Юнги! И ты туда же! — А что? Это правда. Чимин рассмеялся, и его смех — звонкий, искренний, — разнёсся по веранде. Несколько посетителей обернулись и улыбнулись. Невозможно было не улыбаться, когда Чимин смеялся. — Ты милый, когда смущаешься, — сказал Чимин, обращаясь к Намджуну. — Очень милый. Я люблю, когда люди смущаются. Это значит, что они настоящие.