Ни шагу назад

Это же обычный поцелуй. Просто поцелуй. Почему такая реакция? Почему его, полковника Майлза Куоритча, боевого командира, прошедшего десятки кампаний, до сих пор трясёт, как мальчишку, после одного-единственного поцелуя? Он стоял, оперевшись обеими руками о холодный подоконник в своём кабинете, и глубоко, полной грудью вдыхал свежий ночной воздух Пандоры, проникающий сквозь приоткрытое окно. Влажный, прохладный, он приятно остужал разгорячённую кожу, но не мог остудить того, что творилось у него внутри. Тело предательски ломило. Мышцы всё ещё были напряжены до предела — плечи, спина, бёдра, — будто он только что вышел из боя. Пальцы до сих пор помнили ощущение её волос — шёлковых, спутанных, — которые он сжимал в кулаке. Губы саднили в том месте, где она укусила его до крови. Он машинально коснулся языком ранки и снова ощутил этот вкус — металлический, терпкий, смешанный с её вкусом. Дрожь. По всему телу. От макушки до пят. Конечно, изначально было гораздо хуже. Намного хуже. Ему пришлось отсиживаться полчаса в туалете — в этом чёртовом туалете для персонала в конце коридора, — прислонившись лбом к холодному кафелю и пытаясь унять бушующее в крови пламя. Он стоял там, стиснув зубы, сжимая кулаки, и ждал, когда основная волна возбуждения схлынет. Ждал, когда перестанет пульсировать в паху. Ждал, когда мысли перестанут возвращаться к ней — к её распухшим губам, к её сбитому дыханию, к тому, как она прошептала «дотронься до меня». К тому, как она выгнулась в его руках. К тому, как она была готова — полностью, абсолютно, — прямо там, у стены. Сейчас — это лишь остатки. Тлеющие угли того пожара, который она разожгла в нём. За спиной послышался голос Лайла, пропитанный алкоголем и искренним, пьяным любопытством: — То есть... так взяла и выгнала? Сразу же? После поцелуя? Куоритч не обернулся. Только коротко кивнул, продолжая смотреть в темноту за окном. Лайл помолчал минуту — видимо, переваривал услышанное своим затуманенным водкой мозгом. А потом вдруг прыснул в кулак и, не сдерживаясь, ляпнул: — Не знал, что ты так плохо целуешься... Полковник медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел на него. Такой взгляд обычно заставлял подчинённых немедленно вспоминать о срочных делах в другом конце базы. Но Лайл был пьян — и поэтому просто расплылся в пьяной, глупой ухмылке. Куоритч утомлённо вздохнул и снова отвернулся к окну. Он на самом деле не знал, почему она его вышвырнула. Почему, после всего, что между ними было — после этого поцелуя, от которого у него до сих пор звенело в ушах, — она вдруг оттолкнула его и захлопнула дверь перед носом. Но предположения у него были. Страх. Только этот вариант и наклёвывался. И полковник понимал почему. Аранда Спарент — человек, который привык контролировать всё и вся, — столкнулась с казусом. С самым настоящим. —« Да и не только она»— честно признался себе полковник, чувствуя, как при одной мысли о ней в паху снова начинает тяжелеть. Он сильнее сжал ноги и заставил себя думать о работе. Об отчётах. О протоколах. О чём угодно, кроме неё. — Спасибо, что пришёл, — сухо сказал он Лайлу. — А теперь иди. Лайл выгнул бровь и громко икнул. Куоритч продолжил, не оборачиваясь: — Иначе мой кабинет скоро превратится в душную пивнуху. А я этого не потерплю. Лайл прыснул, закачался на нетвёрдых ногах и в пьяную развалочку направился к выходу. Уже у двери он, ни к кому не обращаясь, пробормотал: — А я говорил... говорил, что она ему нравится... Дверь за ним закрылась. Полковник остался один. Он опустился на диван, откинулся на спинку и устало потёр переносицу двумя пальцами. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. А ведь поцелуй был охрененным. Этого не отнять. Сколько у него было женщин? Много. Сколько поцелуев? Сотни. Но ни один не вызывал такой реакции. Ни один не заставлял его сердце колотиться как бешеное, а руки — дрожать, как у юнца. Ни один не оставлял такого послевкусия — терпкого, сладкого, с привкусом её крови и его собственной. Он закрыл глаза и снова увидел её — прямо перед собой. Её расширенные зрачки. Её припухшие, искусанные губы. Её пальцы, вцепившиеся в его плечи. Её шёпот: «Дотронься до меня. Прошу». Она просила. Она — Аранда Спарент, которая никогда никого не просила, — просила его. И он дотронулся. А потом она выгнала его. Полковник шумно выдохнул и откинул голову на спинку дивана. Ему нужно было остыть. Нужно было подумать. Нужно было решить, что делать с этой невыносимой, невозможной, сводящей с ума женщиной. Потому что одно он знал точно: этого поцелуя ему было мало. Катастрофически, до скрежета зубов мало.

***

Аранда тяжело, практически до невозможности тяжело разлепила глаза. Веки будто налились свинцом, в голове гудело, а во рту стоял мерзкий привкус — смесь вчерашнего коньяка и чего-то ещё. Чего-то терпкого, металлического. Его крови. Она застонала и попыталась приподняться на локтях. И тут же поняла — она лежит на полу. На самом настоящем, жёстком, холодном полу у входной двери. Щекой прижималась к металлической пластине порога. Видимо, вчера, после того как она вытолкала его и захлопнула дверь, у неё просто не осталось сил дойти до кровати. Она сползла по двери вниз — прямо здесь, прямо в коридоре собственного номера, — и отключилась. Сознание, всё ещё мутное и непослушное, принялось прокручивать фрагменты вчерашнего вечера. Пьяный Дик в одних трусах. «Правда или действие». Тэйлан, липнущая к Куоритчу. Дик с его дурацким признанием. А потом... А потом — он. Аранда резко вскочила с пола, и её громкий, полный ужаса стон разнёсся по комнате: — Ах... Нет... Нет... НЕТ!! Она запустила обе руки в волосы, сжала их у корней, будто пытаясь вырвать из головы эти воспоминания. Но они не уходили. Они впечатались в память, как клеймо. Твою мать. Да. Они целовались. Эта мысль — одна-единственная, простая, как выстрел, — полностью ошеломляла её. Оглушала. Парализовала. Она, Аранда Спарент, целовалась с полковником Куоритчем. И не просто целовалась — она отвечала ему. С жадностью. Со страстью. Она сама просила его: «Дотронься до меня. Прошу». Она стонала в его губы. Она выгибалась в его руках. Не зная зачем, Аранда машинально уставилась на часы. И тут же выпучила глаза, не веря увиденному. Был практически вечер. Вечер следующего дня. Она проспала весь день? Весь грёбаный день?! Сколько прошло с момента их поцелуя? Двенадцать часов? Четырнадцать? Твою мать. День. Целый день. Она метнулась в ванную, даже не взглянув на себя в зеркало в прихожей. Сорвала с себя мятую одежду, включила воду и залезла под горячие струи. И только там, в облаке пара, она наконец осмелилась посмотреть на своё отражение. Покусанные, припухшие губы — её собственные. Тянущая, ноющая боль между ног — не от него, нет, но от того, как сильно она хотела, чтобы он был там. Аранда зажмурилась, и перед глазами снова вспыхнули картины: его язык у неё во рту, его руки на её заднице, его пальцы, сжимающие её грудь. Это... это было хорошо? Да. Аранда могла это признать — хотя бы самой себе, в этой душной ванной, под шум воды. Она ещё никогда, ни с кем так яро не целовалась. Ни с кем. И эта мысль — пугающая, запретная, — возбуждала её ещё больше. Всё тело до сих пор гудело. Ноги не слушались. Мысли — тем более. Около часа Аранда просидела в ванне, вся красная и мокрая, обхватив колени руками, и снова и снова прокручивала в голове вчерашний день. Каждую секунду. Каждое прикосновение. Каждый звук. И только когда она наконец вышла — на негнущихся ногах, закутанная в полотенце, — трезвая голова напомнила ей о реальности. Она проспала весь день. А команда! А её дела! А тренировки!! Джексен, наверное, уже с ума сошёл. Полковник... полковник должен был... Девушка ринулась к телефону. Экран загорелся, и она ахнула, увидев пятьдесят пропущенных звонков от Бернет. Пятьдесят! Она быстро набрала подруге: «Что было?!» Ответ пришёл мгновенно — Бернет, кажется, ждала этого сообщения с самого утра: «Ого... Я думала, что ты умерла!! Ты где?!» Аранда раздражённо закатила глаза и быстро напечатала: «Что было!! Почему я до сих пор не наблюдаю ора от Джексена и полковника, что я опоздала!!» Три точки. Пауза. Ответ: «Тебе Куоритч дал выходной. Сказал, что тебе надо отдохнуть. Сказал — официально, в приказе.» Тишина. Аранда перечитала сообщение. Ещё раз. И ещё. Что? Выходной? Он дал ей этот грёбаный выходной?! Аранда отшвырнула телефон в стену — он глухо стукнулся и упал на пол, но остался цел, — и заорала в пустоту, сама себе: Выходной?! Он серьёзно?! Злость нахлынула на неё горячей, удушающей волной. Она не знала, что бесит её больше. Тот факт, что мужчина позаботился о ней, — дал ей этот чёртов выходной, прикрыл перед командованием, оградил от лишних вопросов. Или тот факт, что она что-то к нему испытывает — что-то настолько сильное, что это пугало. Или тот факт, что она только сейчас, стоя в мятой пижаме посреди комнаты, осознала: этот грёбаный говнюк ей нравится. По-настоящему нравится. Или тот факт, что она не может сдержаться при нём. Теряет контроль. Тает. Отвечает на его поцелуи. Просит его. Аранда не была слепой. Она прекрасно видела, как реагирует на этого мужчину. Это был не Дик, не Ричард, не какой-то смазливый реком, которых на базе пруд пруди. Этот мужчина был полковник. Мужчина, который забирал у неё весь её здравый смысл, топтал его и делал так, что Аранда думала лишь о нём. Только о нём. И только сейчас, в этот самый момент, стоя босиком на холодном полу, она наконец призналась себе: он ей нравится. По-настоящему. Без игр. Без масок. Без этой дурацкой театральности. Он будоражил её. Волновал. Заставлял сердце биться чаще. И вчерашний вечер — их поцелуй, эта сумасшедшая, дикая страсть у стены, — был тому доказательством. Но больше всего её бесило другое. Что этот мужчина открыл в ней то, что другие и открыть боялись. Ту, кем она была на самом деле — под всей этой бронёй, под всей этой показной независимостью. Ту, которая хотела, чтобы её вели. Чтобы её брали. Чтобы ей не нужно было контролировать всё. Аранда сжала кулаки до побелевших костяшек. Громко, яростно зашипела сквозь зубы. И одним резким движением распахнула дверь. Она шла к нему. Прямо сейчас. Пусть только попробует не ответить.