Судьба изменённая волей.

Я принимала посетителей редко. Не потому что не могла — а потому что не хотела. Люди, которые ищут заклинательницу в горах, как правило, уже отчаялись искать ответы внизу. Они приходят с тяжёлыми вопросами, платят хорошо и уходят с тем, что хотели услышать — или с тем, что слышать не хотели вовсе. Второе случалось чаще. Я всегда принимала их в передней комнате у ворот. Специально. Шень Цзю не должен был пересекаться с чужими. Я думала, что этого достаточно. Я ошибалась. Первым пришёл торговец. Толстый, довольный собой мужчина лет пятидесяти, в дорогом халате с пятнами от дороги. Пришёл один, без слуг — видимо, вопрос был из тех, которые не доверяют свите. Сел напротив меня, положил на стол увесистый кошель и сказал, что хочет знать, выгодна ли будет сделка с северными купцами. Я смотрела на него и уже видела ответ — но не торопилась говорить. Дала ему выговориться. Люди, которые платят много, всегда хотят сначала выговориться. Всё шло обычно. До того момента, пока дверь из внутреннего двора не приоткрылась. Шень Цзю не знал о госте. Он просто шёл из сада в дом — с охапкой срезанных трав, волосы слегка растрёпаны от ветра, рукава закатаны. Увидел чужого человека и остановился в дверях. Замер, как замирает животное, почуявшее что-то незнакомое. Секунда. Две. Он уже разворачивался, чтобы уйти — но торговец его увидел. И я увидела, как меняется лицо торговца. Это было неприятно наблюдать. Взгляд, который секунду назад был деловым и усталым, вдруг стал другим — цепким, оценивающим, медленным. Он смотрел на Шень Цзю так, как смотрят на вещь, которую хотят купить, но ещё прицениваются. — Кто это? — спросил он. — Мой ученик, — сказала я ровно. Шень Цзю стоял в дверях не двигаясь. Я видела по его плечам — напряжение вернулось мгновенно, как будто последнего года и не было. — Красивый мальчик, — сказал торговец с улыбкой, которая мне не понравилась. — Сколько ему лет? Мой старший сын ещё не женат, и— — Сделка с северными купцами разорит тебя через два года, — перебила я. Торговец замолчал. — Если подпишешь договор в этом месяце — потеряешь треть. Если подождёшь до весны — потеряешь всё. Выбор за тобой. Он смотрел на меня. Потом снова скосил взгляд на дверь — но Шень Цзю уже ушёл. Тихо, как умеют только те, кто долго учился не занимать места. Торговец взял свой кошель, встал и ушёл молча. Я проводила его до ворот, закрыла засов и вернулась во внутренний двор. Шень Цзю стоял у стены с травами, которые так и не донёс. Смотрел в землю. — Он ушёл, — сказала я. — Я не хотел мешать. Я не знал, что у вас гость. — Ты не помешал. Пауза. — Он смотрел... Он не закончил. Я знала, что он имеет в виду — и именно поэтому не стала делать вид, что не понимаю. — Я знаю, как он смотрел, — сказала я. — И я знаю, что ему ответила. Шень Цзю поднял взгляд. Коротко — но поднял. Потом пошёл в дом, унося свои травы. Я осталась стоять во дворе ещё немного. Нужно принимать гостей иначе, — подумала я. — Или не принимать вовсе. Но я знала, что это невозможно. Люди будут приходить. Они всегда приходят. Вторым был молодой культиватор. Не старше двадцати пяти, из какой-то младшей ветви известного клана — достаточно знатный, чтобы держаться прямо, и недостаточно, чтобы не нервничать. Пришёл с вопросом о духовном пути — будет ли он когда-нибудь достаточно силён, чтобы возглавить клан. Скучный вопрос. Таких я слышала сотни. Я приняла его в той же передней комнате, закрыла все двери и велела Шень Цзю оставаться в саду до вечера. Он кивнул и ушёл с книгой под мышкой — послушно, без вопросов. Всё шло хорошо. До середины разговора, когда молодой культиватор попросил воды. Я встала сама — но он уже поднялся быстрее: — Позвольте, я не хочу вас утруждать, я сам найду— — Сиди, — сказала я. Но он уже открыл не ту дверь. Сад. Шень Цзю на камне у пруда с книгой — в полосе послеполуденного солнца, волосы распущены, щека опирается на ладонь. Он читал и не слышал скрипа двери. Я видела, как культиватор останавливается на пороге. Видела, как меняется его лицо — медленно, как рассвет. Сначала просто удивление. Потом — что-то мягче и опаснее. Шень Цзю почувствовал взгляд и поднял голову. Увидел чужого. Книга закрылась сама собой — он прижал её к груди, будто щит, и стал подниматься. — Извините, я... — Иди в дом, Шень Цзю, — сказала я. Он пошёл — быстро, опустив голову, стараясь пройти как можно дальше от культиватора. Тот посторонился, но взгляда не отвёл. Я закрыла дверь в сад. Культиватор повернулся ко мне. В глазах — восхищение, неловкость и уже складывающийся вопрос. — Кто— — Вода у западной стены, — сказала я. — Садись. Он сел. Помолчал. Потом всё же не выдержал: — Это ваш ученик? Я слышал, что вы живёте здесь одна. Он... он из какого рода? Я не спрашиваю из праздного интереса, я просто— — Ты спрашиваешь из праздного интереса, — сказала я. Он замолчал, слегка покраснев. Я смотрела на него. Молодой, не злой, не жестокий. Просто увидел красивое — и немедленно захотел это красивое иметь. Рефлекс, воспитанный с детства. — Твой духовный путь достигнет предела через семь лет, — сказала я. — Не потому что ты слаб. А потому что ищешь силу снаружи — в статусе, в победах, в том, чем можно владеть. Это ответ на твой вопрос. Он уставился на меня. Потом — медленно, как человек, получивший пощёчину, которую заслужил — кивнул. Встал. Поклонился. Ушёл, не сказав больше ничего о Шень Цзю. Я проводила его до ворот. На обратном пути заглянула в дом. Шень Цзю сидел в своей комнате — книга лежала закрытой на коленях, сам он смотрел в окно. Не читал. Просто сидел. Я не вошла. Постояла у двери секунду. Потом ушла к себе и долго сидела, глядя в стену. Он чувствует каждый такой взгляд, — думала я. — Каждый. И каждый раз что-то в нём снова сжимается. Третьим был пожилой господин из соседней провинции. Этот пришёл с серьёзным вопросом — болезнь в семье, нужно было понять, стоит ли везти жену к известному лекарю на юге или время будет потрачено впустую. Вопрос достойный. Я уважала таких посетителей. Я была внимательна. Закрыла все двери. Велела Шень Цзю не выходить из комнаты. Он не вышел. Судьба оказалась изобретательнее меня. На середине разговора пошёл дождь. Резкий, внезапный — горный дождь, который начинается без предупреждения и заканчивается так же. Где-то в доме хлопнуло незакрытое окно. Через минуту по коридору прошли тихие шаги. Шень Цзю закрыл окно — и возвращался обратно в комнату, думая, что его никто не видит. Он шёл по краю коридора, в полутьме, с чашкой чая в руках — осторожно, чтобы не шуметь. Пожилой господин повернул голову. И я увидела на его лице выражение, которого не ожидала. Не жадность. Не охотничий интерес молодого культиватора. Что-то более сложное — почти растерянность. Как будто он увидел что-то, что не вписывалось в его понимание мира. — Боги, — сказал он тихо, почти себе. — Какой... Шень Цзю услышал. Остановился. Посмотрел на незнакомого пожилого мужчину — и я видела, как он мгновенно всё понял. Опустил взгляд. Чуть сжался. Пожилой господин откашлялся и повернулся ко мне с видом человека, который принял решение. — Простите мою прямоту, — сказал он со всей вежливостью, на которую был способен. — Я вижу, этот юноша живёт под вашей защитой. Мой внук — достойный молодой человек, хорошего рода, с положением. Если юноша не помолвлен, я хотел бы... — Нет, — сказала я. Господин моргнул. — Я ещё не закончил— — Нет, — повторила я так же ровно. — Вы закончили. Молчание. Он смотрел на меня — оценивал, можно ли настаивать. Решил, что нельзя. Человек умный — это я ему отдала должное. — Он ваш родственник? — спросил он осторожно. — Он под моей защитой, — сказала я. — Этого достаточно. Господин помолчал ещё. Потом кивнул — медленно, с достоинством. Мы закончили разговор о его жене. Я сказала, что лекарь на юге поможет — если выехать до новолуния. Он записал. Поблагодарил. Ушёл. У ворот обернулся ещё раз. — Он счастлив здесь? — спросил он вдруг. Просто. Без умысла — я умею отличать. Я подумала секунду. — Он учится быть счастливым, — сказала я. — Это сложнее, чем кажется. Господин кивнул. И ушёл. Вечером того же дня я нашла Шень Цзю в саду. Уже после дождя — трава мокрая, воздух тяжёлый и свежий одновременно. Он сидел у пруда — на своём обычном камне, колени подтянуты к груди. Смотрел на воду. Я села рядом. Молчание длилось долго. Он не прятал лицо и не отворачивался — просто смотрел на воду, и я не могла прочитать его лицо. Потом он сказал: — Они всегда так смотрят? — Кто приходит ко мне? — Люди. Я помолчала. — Не все, — сказала я честно. — Но многие. — Почему? Простой вопрос. Без обиды, без горечи — просто вопрос. Как будто спрашивал про свойство незнакомой травы. Я посмотрела на него — на то, как лунный свет снова ложился на его лицо с той же спокойной жестокостью, что и в первый раз. На то, как он сидел — тихий, настороженный, живой. — Потому что ты красив необычной красотой, — сказала я. — И люди, которые видят что-то необычное, сразу хотят это взять. Он помолчал. — А вы? Я посмотрела на него. — Вы тоже захотели взять. Тогда, на рынке. Это был острый вопрос. Острее, чем я ожидала от него. Я не отвела взгляд. — Да, — сказала я. — Я захотела. Но не тебя. Я захотела забрать тебя у судьбы, которую ты не заслуживал. Он смотрел на меня долго. Дольше обычного. — Разница есть? — Есть, — сказала я. — Те люди смотрели на тебя и видели то, чем хотели владеть. Я смотрела на тебя и видела человека, которому должно быть лучше. Тишина. Вода в пруду чуть рябила от ветра. Где-то в ветвях перебирала крыльями ночная птица. Шень Цзю опустил взгляд на воду. — Я вам верю, — сказал он тихо. Не потому что я убедила его. Я слышала это по голосу. Просто — потому что хотел верить. И позволил себе. Я ничего не ответила. Мы ещё долго сидели у пруда. Вместе. В тишине, которая больше не была напряжённой. И я думала о том, что завтра снова придут люди с вопросами о судьбе. И о том, что буду отвечать им всем одинаково. Нет.