Судьба изменённая волей.

Я почувствовала это раньше, чем он сам понял, что происходит. Утром — обычное утро, он заваривал травы на кухне, я проходила мимо по коридору. И вдруг остановилась. Запах. Лёгкий ещё, едва уловимый — как первый намёк на грозу за несколько часов до дождя. Но я знала, что это такое. Я видела достаточно, чтобы знать. Уже. Я стояла в коридоре секунду — собирала мысли. Потом пошла дальше, не подав вида. Сначала — периметр. Я вышла за ворота ранним утром, пока туман ещё не поднялся с горных склонов. Тропа вниз — узкая, каменистая, единственная нормальная дорога к усадьбе — была первой. Я встала у начала спуска, собрала ци в ладони и начала плести. Это была не грубая работа. Не стена и не преграда — что-то тоньше. Туман, который не рассеивается. Ощущение, что ты уже был здесь, что дорога ведёт не туда, что лучше вернуться. Люди не понимают, почему разворачиваются — просто разворачиваются. Ноги сами несут обратно. Я прошла все три тропы. Восточный склон — там иногда ходили охотники из деревни. Западный — редкий, но возможный путь для тех, кто знает горы хорошо. Северная тропа — совсем узкая, козья, но достаточная для одного человека. На каждой — одно и то же плетение. Ровное, устойчивое, рассчитанное на несколько недель. Никто не поднимется. Я вернулась к воротам, сняла плащ и остановилась у порога. Запах был сильнее. Значительно сильнее, чем час назад. Быстро начинается, — отметила я. — Первая течка всегда непредсказуема. Я вошла во двор. Шень Цзю был в своей комнате. Я поняла это по тишине — он не возился в саду, не гремел посудой на кухне. Просто тишина за закрытой дверью. Я подошла и остановилась перед ней. Постучала. Один раз. Негромко. Тишина. Потом — шорох. И голос — не такой, как обычно. Хриплее, тише, с каким-то странным усилием внутри: — Не входите. Я не вошла. — Шень Цзю, — сказала я ровно. — Я знаю, что происходит. Ты не обязан открывать дверь. Но я хочу, чтобы ты знал — я здесь. Молчание. Долгое. — Мне... мне плохо. — Я знаю. — Я не понимаю, что... Голос оборвался. Я слышала за дверью его дыхание — неровное, слишком частое. — Это течка, — сказала я просто. Без лишних слов. — Первая. Это не болезнь и не опасность. Твоё тело делает то, что должно. Это пройдёт. Тишина. — Почему так... почему так больно? Я прислонилась плечом к дверному косяку. — Первая всегда самая тяжёлая, — сказала я. — Тело не знает ещё, как с этим справляться. Потом будет легче. — Вы уверены? — Да. Пауза. — Все дороги... — Закрыты. Никто не поднимется. Я позаботилась. Ещё одна долгая тишина. Потом — звук. Я не сразу поняла, что это. Он плакал. Тихо, почти беззвучно — так плачут люди, которых долго учили не плакать вслух. Я стояла у двери и слушала. Не уходила. Через какое-то время засов щёлкнул. Дверь приоткрылась — не широко, на ладонь. Я видела краем — он стоял у стены, сполз по ней вниз и сидел на полу. Волосы растрёпаны, рассыпаны по плечам. Щёки горели. Глаза блестели — от слёз или от жара, или от того и другого сразу. Он посмотрел на меня снизу вверх. Красивый. Даже сейчас. Особенно сейчас — что-то в этом было почти несправедливым. — Можете войти, — сказал он. — Если хотите. Я вошла. Аккуратно, не торопясь. Села на пол рядом с ним — не вплотную, на расстоянии вытянутой руки. Прислонилась спиной к той же стене. Он смотрел на меня. — Тебе нужна вода, — сказала я. — И специальный отвар. У меня есть травы — они снимут жар и притупят остроту. Не уберут совсем, но станет легче. — Вы... вы знали, что это случится? Я подумала секунду. — Я предполагала, что скоро, — сказала я честно. — Не знала, что сегодня. Он отвёл взгляд. Смотрел в стену напротив. — На рынке... я слышал, как говорили про омег. Что когда приходит течка, их... Он не закончил. Я знала, что он имеет в виду. И именно поэтому ответила сразу — без паузы: — Здесь этого не будет. Никогда. Он посмотрел на меня снова. — Вы обещаете? — Я обещаю. Что-то в его лице изменилось. Не сразу — медленно, как лёд, который не тает, но начинает терять твёрдость. Он снова закрыл глаза и откинул голову к стене. — Мне очень жарко. — Знаю. Я сейчас сделаю отвар. Я поднялась. — Шень Цзю. Он открыл глаза. — Дверь можешь оставить открытой. Или закрыть — как хочешь. Я не уйду далеко. Он подумал секунду. И не ответил. Но когда я вышла в коридор — дверь осталась приоткрытой. Я работала быстро. Корень белого пиона — для жара. Хризантема и мята — чтобы голова была чуть яснее. Ещё несколько трав, которые я хранила именно для этого случая — знала, что он придёт, готовилась заранее. Пока я перебирала травы, думала. Первая течка. Самая тяжёлая, самая путаная. Тело требует того, чего он ещё не понимает. Разум напуган. Всё, что он слышал об омегах в таком состоянии — только плохое. Я должна была поговорить с ним раньше, — сказала я себе. — Это моя ошибка. Я не поговорила — потому что не хотела пугать раньше времени. Думала, что успею. Что будет медленнее. Первая течка всегда обманывает. Когда я вернулась с подносом, он всё ещё сидел на полу. Я поставила поднос рядом. Чашка с отваром, холодная мокрая ткань для лба, вода. Он посмотрел на всё это. — Вы готовились, — сказал он тихо. Не вопрос — просто наблюдение. — Да. — Почему? Я присела напротив. — Потому что ты живёшь под моей защитой, — сказала я. — Это значит — я думаю о том, что тебе может понадобиться. До того, как ты сам об этом узнаешь. Он смотрел на меня. В глазах — жар, усталость, и что-то ещё. Что-то похожее на облегчение — осторожное, как первый шаг по льду. — Никто никогда... никто не думал обо мне так. Я не ответила. Просто взяла чашку и протянула ему. — Пей. Медленно. Он взял. Послушно, как всегда. Но на этот раз — я видела — послушание было другим. Не выученным. Добровольным. Он пил мелкими глотками, морщась от горечи. Я взяла холодную ткань и, помедлив секунду, осторожно приложила ему ко лбу. Он замер. Не от испуга — просто замер, как замирают от неожиданной нежности, к которой не привыкли. Потом медленно выдохнул. — Спасибо, — сказал он еле слышно. Я убрала руку. Сложила ткань аккуратно. — Тебе нужно лечь, — сказала я. — Не на полу. На постели будет легче. Он попытался встать — слишком резко. Покачнулся. Я поймала его за локоть — быстро, прежде чем он успел упасть. Он застыл. Снова — не от испуга. От того, что чья-то рука держала его, и это было — нормально. Не страшно. Я довела его до постели. Он лёг, укрылся, закрыл глаза. Я отошла к окну. Встала там — молча, спиной к нему, глядя на сад. Слышала, как его дыхание постепенно выравнивается. Как отвар начинает действовать. Через какое-то время — тихо, уже сонно: — Вы уйдёте? Я не обернулась. — Нет. Тишина. — Хорошо, — сказал он. И уснул. Я стояла у окна ещё долго. Смотрела на закрытые тропы внизу, на туман, который держался ровно там, где я его оставила. Никто не поднимется. Никто, — повторила я себе. — Пока я здесь.