Жемчужина крайт-дракона. Книга IV

На следующий рассвет Энакина привезли в резиденцию. Настоящий корусантский рассвет не имел почти ничего общего с утрами на живых планетах. Он не поднимался из-за горизонта широким светом, не ложился на землю росой, не менял цвет неба медленно и честно. Столица просыпалась слоями: сначала в окнах нижних магистралей гасли ночные рекламные ленты, затем по стеклянным стенам башен проходил холодный отблеск далекого солнца, после этого транспортные потоки плотнели, и город начинал звучать громче, будто ночь была только короткой паузой в его бесконечном дыхании. Элара почти не спала. Накануне вечером она все-таки пришла к нему в Императорский лечебный комплекс, как и обещала. Пробыла рядом меньше часа: слишком много обработок, слишком много медиков, слишком мало сил у них обоих для разговора, которого требовала вся обрушившаяся жизнь. Энакин держал ее пальцы до последнего, пока его снова не увели за стерильную перегородку, а Патч не сказал тоном, не допускающим спора, что теперь отдыхать будет уже она. Она лежала в большой кровати, которая пока оставалась слишком новой, слишком безличной, слушала приглушенные шаги охраны за пределами жилого крыла и смотрела в потолок, не пытаясь обмануть себя закрытыми глазами. Патч настоял на седативной смеси перед сном. Она выпила ее, чтобы не спорить. Смесь приглушила острые края мыслей, но не смогла сделать ночь тем, чем она когда-то была. Ночью раньше можно было ждать возвращения с задания. Сейчас она ждала Энакина из Императорского лечебного комплекса. Эта разница почему-то ощущалась сильнее, чем должна была. Сигнал внутреннего доступа прозвучал негромко, почти деликатно. Резиденция не позволяла резким звукам тревожить тех, кого сюда поселили. Забота была встроена даже в предупреждение о чьем-то прибытии. Элара сразу села. Через секунду в стеновой панели появился короткий текст: «Перевод лорда Вейдера подтвержден. Вход в жилой блок через семь минут». Она несколько мгновений смотрела на сообщение. Лорд Вейдер. Система не знала другого имени. Элара встала с кровати, накинула светлый длинный халат поверх мягкой домашней туники и провела рукой по волосам. Те рассыпались по плечам неровной волной, слишком свободной для бывшего генерала и слишком небрежной для будущей придворной фигуры, о которой она еще не хотела думать. Она не стала их собирать. Пусть хотя бы здесь ничего не будет подготовлено к чужому взгляду. В гостиной уже ожидал Патч. Когда он успел войти, Элара не услышала. Он стоял у стола с открытым медицинским датападом и таким выражением лица, будто весь лечебный комплекс Корусанта лично оскорбил его профессиональные представления. - Они отпускают его рано, - сказал он вместо приветствия. - Ты сам разрешил перевод. - Я согласовал перевод в защищенную резиденцию при условии соблюдения режима. Это не то же самое, что «отпустить». - Энакин будет соблюдать режим. Патч поднял на нее взгляд. - Вы сказали это серьезно? Элара устало посмотрела на него. - Я попытаюсь сделать так, чтобы он соблюдал режим. - Уже честнее. У двери стоял Вард. Полная броня, шлем под мышкой, взгляд собранный и неподвижный. В новом доме он выглядел одновременно на своем месте и болезненно чужим. Бело-золотая броня Эгиды среди светлых стен казалась последней честной вещью в пространстве, где каждую панель кто-то утвердил заранее. - Маршрут чист, - сказал он. - Имперская медгруппа доводит его до внешнего периметра. Дальше забираем мы. Элара кивнула. Патч уже собирался произнести еще одно замечание о том, что Вейдеру нельзя поднимать тяжести, раздражаться, игнорировать перевязки и в принципе вести себя как Вейдер, но дверь внешнего крыла открылась раньше. Сначала вошли двое бойцов 707-го. Следом - медицинский офицер сопровождения в темной форме. А за ним Энакин. Элара не двинулась в первый миг. Она слишком долго представляла себе эту секунду, и реальность все равно выбила дыхание. Он был без доспехов, без плаща, без знаков новой власти. На нем была темная свободная туника, застегнутая выше обычного, чтобы ткань не цепляла повязки на плече и боку, и мягкие брюки вместо плотной военной ткани. Левое предплечье закрывала тонкая лечебная повязка, край другой виднелся у плеча под высоким воротом. Бок он берег почти незаметно, но Элара увидела это сразу. Двигался он ровно, упрямо ровно, как человек, которому десять раз сказали не ускорять шаг и который решил выполнить распоряжение ровно настолько, чтобы не дать повода задержать его снова. Но он шел сам. Живой. Элара сделала шаг. Потом второй. Энакин остановился посреди комнаты, будто все двери, охрана, медики и новые титулы исчезли, как только она приблизилась. Его лицо изменилось. Не полностью. Усталость и темная тяжесть последних дней не ушли. Но из взгляда убралось то холодное напряжение, которое, возможно, уже начинало становиться привычным для всех, кто видел лорда Вейдера в коридорах нового дворца. - Элара, - сказал он. Она больше не выдержала расстояния. Обняла его осторожно, почти испугавшись собственного движения в последнюю секунду, вспомнив ожоги, повязки, слова Патча. Но Энакин сам замкнул руки вокруг нее, не сильно, не до боли, зато так немедленно, будто эти несколько дней разлуки были еще одним полем боя, которое он наконец прошел. Элара уткнулась лбом в его плечо, туда, где ткань не скрывала тепла тела. Пальцы сомкнулись на его спине. Он дышал. Ровно ли, сдержанно ли - неважно. Дышал. Она почувствовала, как по нему проходит дрожь. Не судорога боли. Не слабость. Что-то глубже. Откат человека, который удерживал себя весь путь до этой комнаты только потому, что знал: в конце будет она. Сила сама вытянулась к нему тонким течением. Элара не формировала поле сознательно. Не собирала его, как на мостике перед боем. Просто позволила тишине, что еще оставалась в ней, коснуться его плеч, висков, напряженной грудной клетки. Не погасить чувства, не стереть мысли - только дать миру вокруг них стать на один звук тише. Энакин выдохнул. Его руки на ее спине чуть ослабли, но не разомкнулись. - Я говорил, что выйду раньше, - тихо произнес он ей в волосы. Элара почти рассмеялась. Почти. - Патч считает, что тебя вообще не стоило выпускать. - Патч любит власть больше, чем признает. - Патч любит, когда его пациенты остаются живы. - Излишняя привязанность к деталям. За ее спиной кто-то негромко кашлянул. Скорее всего Патч. Элара не повернулась. Энакин тоже. - Лорд Вейдер, - сухо произнес медицинский офицер сопровождения, явно решив, что мягкая семейная сцена не должна мешать соблюдению назначения, - повторю: нагрузки ограничить, перевязки не снимать без допуска. Следующий осмотр через шесть стандартных часов. Энакин, не отпуская Элару, повернул голову к нему. - Я запомнил с первого раза. Медицинский офицер выдержал взгляд достойно, но быстрее обычного обратился уже к Патчу: - Полный лечебный протокол передан вашему персоналу. - Получил, - ответил Патч. - Прочитал. Часть из них недостаточно строгая, но это исправимо. Энакин закрыл глаза на секунду, будто уже пожалел, что добился выписки. Элара почувствовала это и все-таки улыбнулась, уткнувшись щекой ему в плечо. - Вот теперь ты дома, - сказала она. Он опустил подбородок к ее волосам. - Да. Слово прозвучало так, что на мгновение она сама почти поверила: дом может начаться с простого «да». *** Когда медицинский офицер ушел, а Вард после короткого доклада забрал с собой внешний контур сопровождения, Патч задержался еще на несколько минут. Проверил, удобно ли Энакин сел в кресло у окна. Убедился, что в резиденции действительно установлены необходимые медицинские панели. Напомнил, где лежат препараты на случай резкой боли. Потом посмотрел на Элару так, словно передавал ей самый проблемный объект из всех, с которыми когда-либо работал. - Через шесть часов я вернусь, - сказал он. - Нам угрожают или обещают? - спросил Энакин. - Да. - Патч, - мягко сказала Элара. - Я понимаю, - отозвался он. - Ухожу. У двери он остановился. - Если станет хуже, вызывайте сразу. Не через полчаса, когда уже решите, что терпеть неудобно. Сразу. - Слышишь? - спросила Элара Энакина. - Слышу заговор против свободы пациента. - Это называется медицина. - В новой Империи уже всё так называют? Патч не ответил. Только посмотрел на него еще секунду, затем вышел. Дверь закрылась. Впервые с Мустафара они остались вдвоем без свидетелей, без угрозы немедленного приказа, без лавовых разломов за спиной и без чужих глаз в медотсеке. Элара стояла перед креслом, в котором сидел Энакин, и вдруг не знала, что делать с руками. Подойти снова. Сесть рядом. Сказать то, что следовало сказать на Мустафаре, если бы мир дал им хотя бы пять спокойных минут. Спросить, как сильно болит. Спросить, помнит ли он Мейса, падающего из окна. Спросить, как после этого смотреть на нее и говорить «дом». Энакин протянул руку первым. Не приказом. Не требованием. Просто ладонью вверх. Элара вложила в нее пальцы. Он потянул осторожно, и она села рядом на широкий край кресла, почти на подлокотник. Энакин повернулся к ней боком, насколько позволяли повязки, и прижал ее ладонь к губам. Поцелуй вышел медленным, почти недвижимым. Он дольше держал руку у лица, чем действительно целовал. Элара смотрела на него сверху вниз. Так близко усталость была виднее. Под воротом угадывался край повязки, левую руку он держал чуть осторожнее обычного, а дыхание иногда сбивалось почти незаметно, когда тело напоминало о боковой ране. Он не выглядел сломанным. Не выглядел уничтоженным. Но Мустафар все-таки оставил на нем метки, и от мысли, насколько иначе могла закончиться та дуэль, у Элары холодели пальцы. Энакин заметил. - Не смотри так. - Как? - Будто проверяешь, не исчезну ли я, если моргнешь. Она опустила глаза к их сцепленным пальцам. - А если я все еще проверяю? Он не ответил сразу. - Тогда продолжай, пока не убедишься. Элара медленно подняла свободную руку и коснулась его щеки. Энакин замер. Не от боли. От того, как мало в последние дни было прикосновений, не связанных с перевязками, осмотрами и приказами. Она провела пальцами вдоль линии скулы, к виску, задержалась там на мгновение. - Болит? - Иногда. - Сейчас? - Меньше. - Потому что я рядом или потому что препараты действуют? - Ты хочешь медицински точный ответ? - Нет. - Тогда потому что ты рядом. Элара закрыла глаза. Это была та нежность, которую она знала. Та прямота, из-за которой когда-то раздражалась, потом смеялась, потом начала ждать. Энакин умел говорить так, будто скрывать главное - пустая трата времени. В этом всегда была его сила. И его слабость. Когда она снова посмотрела на него, вопрос, которого они избегали с первых минут, уже стоял между ними. - Ты знаешь, что это не отменяет ничего, - сказала Элара. Энакин не спросил, чего именно. - Знаю. - Я рада, что ты жив. Я не жалею, что поставила щит. Если бы пришлось снова - я сделала бы то же самое. Он едва заметно сжал ее пальцы. - Я знаю. - Но это не значит, что я могу смотреть на все произошедшее так, как смотришь ты. Тишина за окнами не существовала. Корусант за стеклом гудел, светился, двигался. И все же в комнате вдруг стало слышно только их дыхание. Энакин отвел взгляд к городу. - Старый мир не был таким, каким ты хочешь его помнить. - Я не хочу помнить его без ошибок. - Тогда ты знаешь, что он уже ломался. - Ломался, - согласилась Элара. - Но не все, что сломано, нужно добивать. Его лицо стало жестче. Не к ней. К словам, которые затронули слишком многое. - Совет отправлял тебя на операции, после которых ты едва стояла. Снова и снова. Республика показывала твое лицо в Голонете, пока ты держала эвакуации на собственных плечах. Когда тебя забрали, тебе велели ждать. Мне велели ждать. Они говорили о расчетах и рисках, пока Вентресс держала тебя без Силы. - И ты думаешь, я забыла? Энакин резко посмотрел на нее. Элара не отступила. - Думаешь, я не помню, что они ошибались? Что Совет мог быть медленным, жестким, страшно уверенным в правильности того, что причиняло людям боль? Что Орден иногда требовал выдержки там, где сам человек уже трещал изнутри? Я помню. Я все помню. Она сама удивилась, как ровно звучит ее голос. - Но Мейс не был только ошибкой. Пло не был только частью плохой системы. Шаак Ти не была препятствием на пути к новому миру. Дети в Храме не были ценой за то, чтобы мы перестали скрываться. Энакин отпустил ее пальцы. Не грубо. Просто рука медленно разжалась, словно прежнее соприкосновение стало слишком острым. Элара почувствовала это сразу. Боль отступления. Желание схватить обратно, не дать разомкнуться. Она не поддалась. Если они будут жить рядом теперь, между ними должны остаться слова, которые нельзя покупать объятием. - Я знаю, что ты не убивал из-за нашей любви, - сказала она тише. - Не превращу себя в оправдание того, что сделал Палпатин. И не позволю тебе сделать это. Энакин долго молчал. В его лице боролось многое. Ярость, которую он привык направлять наружу. Защита, потому что каждое слово о Храме царапало то место, куда он сам пока не хотел смотреть. И рядом - узнавание ее правоты, пусть не всей, пусть не принятой до конца, но услышанной. - Я не хочу оправдываться тобой, - произнес он наконец. Элара не шевельнулась. - Тогда чем? Он перевел взгляд обратно на город. - Тем, что иначе нас бы снова загнали туда же. Тебя - в новые невозможные операции. Меня - в новый выбор между приказом и тем, кого я люблю. Палпатин показал мне, что этот круг можно разорвать. - Палпатин показал тебе дверь, за которой сам стоял с замком. Энакин усмехнулся бы раньше. Сейчас только чуть опустил ресницы. - Ты не примешь его. - Нет. - Даже если он даст тебе возможность помогать? - Я приму возможность помогать. Не его право считать, будто он купил этим мое согласие. На этот раз Энакин посмотрел на нее дольше. - Он будет пытаться. - Я знаю. - Использовать тебя. Нас обоих. Элара задержала дыхание. Слова прозвучали не как раскаяние и не как признание собственной ошибки. Скорее как понимание ближайшей угрозы, которую он видел и все же считал меньшей, чем возвращение к прежнему миру. Но даже этого сейчас было больше, чем она ожидала. Она снова взяла его руку. Теперь сама. Он не сразу ответил. Потом пальцы сомкнулись. - Я осталась с тобой не потому, что считаю все правильным, - сказала Элара. - И не потому, что мир без Республики вдруг стал лучше. Я осталась, потому что ты был там. Один. И потому что даже после всего я люблю тебя. Энакин опустил голову. Некоторое время он смотрел на их руки, будто каждое ее слово укладывалось не в разум, а где-то глубже, куда приказами и доводами не добраться. - Я думал, ты уйдешь, - сказал он. Элара замерла. - На Мустафаре? - После. Когда все станет тише. Когда увидишь больше. Когда кто-нибудь даст тебе путь. Оби-Ван дал. Воспоминание вспыхнуло сразу: жар, щит, лицо Оби-Вана за бело-золотой стеной, его боль и его последние слова. Если защита станет тюрьмой - искать выход не будет предательством. Если однажды понадобится место, где не спросят, почему она пришла так поздно, он не оттолкнет. Элара не опустила взгляд. - Я не знаю, что будет через год. Через пять. Не знаю, что сделает Империя из этого мира. Не знаю, что она потребует от тебя, от меня, от всех нас. Энакин напрягся, но не перебил. - Но сегодня я здесь, - продолжила она. - И это мой выбор. Его пальцы сжали ее руку сильнее. - Мой тоже. - Да. - Даже если ты будешь спорить со мной. - Особенно тогда. С краем его губ снова произошло едва заметное движение, почти тень улыбки. - Это звучит как угроза. - Это звучит как реальность брака, если верить тому, что я видела у обычных людей. Энакин поднял глаза. Тишина изменилась. Элара поняла, что слово вылетело прежде, чем она успела его обдумать. Брак. Просто оборот в фразе, почти шутка, случайный поворот разговора. Но Энакин услышал его целиком. Он не заговорил сразу. Медленно выпрямился в кресле, поморщившись от движения, но не обратив внимания на собственную боль. Его ладонь осталась поверх ее руки, а взгляд стал таким сосредоточенным, каким бывал перед решением, которое он принимал не из мимолетного порыва, а после того, как давно носил внутри и только ждал, когда слова наконец догонят. - Элара. Она уже знала. Не смысл. Не форму. Но что-то в его голосе стало другим, и сердце отозвалось раньше мысли. - Да? - Я не хочу больше называть тебя тем, кем ты уже являешься для меня, только в закрытых комнатах. Она смотрела на него молча. - Не хочу, чтобы между нами и дальше стояли чужие правила. Чтобы любой офицер, любой сенатор, любой человек при дворе считал, будто твое место рядом со мной временно, пока новый порядок не решит иначе. Не хочу, чтобы ты была моим тайным домом, который приходится прятать даже после того, как весь прежний мир рухнул. Элара почувствовала, как дыхание становится неровнее. Энакин наклонился чуть ближе, насколько позволяли ожоги и повязки. - Я хотел сказать это раньше, - продолжил он. - После Ардан-Три. Потом снова - после твоего возвращения из Храма. В те редкие дни, когда мы уже знали все главное, но все еще жили так, будто любовь можно откладывать до более удобного времени. Каждый раз казалось: еще не сейчас, еще опасно, еще нас увидят, еще нужно дождаться чего-то правильного. Потом Селор. Потом Харрон. Потом... все. Он на секунду замолчал. - Я больше не хочу ждать правильного времени. Его не будет. Будет только то, что мы выберем сами. Элара не могла отвести глаз. В его словах была опасность. Она чувствовала ее. Та самая яростная часть Энакина, которая больше не хотела, чтобы мир когда-либо решал за него, звучала и здесь. Но вместе с ней была любовь. Не маска, не политический расчет, не рука Палпатина на плече. Энакин говорил как человек, который прошел через гибель всего и отчаянно хочет оставить хоть одну вещь неразрушенной и названной по правде. - Выходи за меня, - сказал он. Очень просто. Без титулов. Без великой сцены. Без обещания трона, защиты, новой власти. В темной свободной тунике, среди чужой заранее подготовленной резиденции, где еще не было ни одной их общей вещи, кроме скрытого в стене меча Элары. - Стань моей женой. Элара не ответила сразу. Не потому, что не знала. Потому что знала слишком много. Палпатин сделает из этого событие. Он не оставит союз нового Вейдера и Элары Вейр частным. Превратит в знак примирения, в символ новой Империи, в церемонию, о которой будут говорить все каналы Голонета. Возможно, уже сейчас, прежде чем Энакин произнес эти слова, Император понимал, что они однажды прозвучат. Возможно, ждал их. Возможно, рассчитывал, как именно обрамить. Если она скажет «да», эту радость попытаются присвоить. Но если она скажет «нет» только потому, что Палпатин сумеет воспользоваться их счастьем, разве это не будет другой формой его власти? Элара смотрела на Энакина, на напряжение в губах, которое он не умел скрыть от нее, на темные глаза, ожидающие ответа так, будто после всех побед и падений именно эта секунда способна окончательно решить, остался ли у него дом. Она любила его. Не образ до Мустафара. Не память о мальчике с Татуина, не рыцаря, который улыбался ей с трапа «Решительного», не только мужчину, который впервые признался, что больше не может делать вид, будто она для него «просто Элара». Его. Целиком, страшно, сложно, больно. Любила даже сейчас, когда эта любовь уже не спасала от правды. Быть его женой означало не закрыть глаза. Означало войти рядом в жизнь, где глаза придется держать открытыми постоянно. - Да, - сказала Элара. Энакин не двинулся. Словно ждал, не изменится ли ответ, если дать ему еще мгновение. Она поднесла свободную руку к его щеке. - Да, Энакин. Я выйду за тебя. Он закрыл глаза. В этом движении было такое облегчение, что Элара едва не расплакалась. Не расплакалась только потому, что сама уже слишком устала от слез, а эта минута заслуживала чего-то иного. Она наклонилась и поцеловала его первой. Осторожно, помня о ранах. Медленно, без голода, который мог бы сделать эту близость бегством от разговора. Энакин ответил почти сразу. Его пальцы поднялись к ее волосам, задержались у виска, затем легли на затылок, не притягивая сильнее, а просто удерживая ее в той близости, которую он сам только что попросил назвать на весь мир. Когда они отстранились, лоб Элары остался прижат к его лбу. - Палпатин будет доволен, - сказала она еле слышно. Энакин открыл глаза. - Это не ради него. - Я знаю. - Если он попробует сделать из этого только свою церемонию... - Попробует, - перебила Элара. - Тогда мы оставим себе то, что его не касается. Она посмотрела на него. - Что именно? Энакин чуть повернул голову и коснулся губами ее ладони. - Это. Она не улыбнулась. Но тепло под ребрами возникло. Маленькое. Упрямое. Живое. - Тогда нужно решить, что будет нашим до того, как придут протоколисты, - сказала Элара. - Уже решено. - Правда? - Я прошу тебя без свидетелей. Ты отвечаешь без свидетелей. Остальное может смотреть вся галактика, если ей так хочется. Это случилось здесь. Он оглядел пустую гостиную, новый стол, город за окном, слишком широкие окна резиденции, которую им подготовили чужие руки. Элара вдруг поняла: когда через годы она будет вспоминать предложение, ей не придется вырезать из памяти Империю. Она будет в кадре. В дверях, в доступах, в стенах. Но не в самом выборе. Сам выбор принадлежал им. - Тогда у нас должен быть свой обет, - сказала она. Энакин внимательно посмотрел на нее. - Сейчас? - Сейчас. - До свадьбы? - До всего, что устроят вокруг нее. Он медленно кивнул. Элара взяла обе его руки. Правая была теплее, левая чуть напряженнее, словно некоторые движения еще отдавались болью. Она не стала обращать на это внимание словами. Только расположила пальцы так, чтобы ему было удобно. - Я не обещаю быть удобной, - сказала она. Энакин тихо хмыкнул. - Это было бы подозрительно. - Не перебивай. - Молчу. - Я не обещаю соглашаться с тобой, когда ты неправ. Не обещаю принимать ложь, даже если она будет защищать нас. Не обещаю забыть тех, кого мы потеряли. И не обещаю, что рядом со мной тебе всегда будет легко. Он слушал так серьезно, что ей пришлось на секунду сделать паузу, чтобы голос не дрогнул. - Но я обещаю, что мое «да» сегодня настоящее. Что я не останусь рядом из страха и не уйду только потому, что кто-то захочет назвать мою любовь ошибкой. Я буду говорить с тобой, даже когда ты не захочешь слушать. Буду держать тебя, когда смогу. И если когда-нибудь между тобой и последней дверью к свету останется только мой голос, я все равно буду говорить. Энакин долго молчал. Его лицо не смягчилось в простую нежность. Напротив, в глазах появилась боль. Он понимал достаточно, чтобы услышать в ее обете не только любовь, но и границу. Она не клялась следовать за ним в любую бездну. Она клялась быть рядом настолько, насколько рядом может оставаться человек, не предавший себя. Потом он поднял ее руки к своим губам и коснулся костяшек обеих по очереди. - Я не обещаю быть спокойным, - сказал он. Элара едва заметно улыбнулась. - Это тоже было бы подозрительно. - И не обещаю, что перестану бояться за тебя. Я уже пытался. Не вышло. Он посмотрел прямо на нее. - Но я обещаю, что ты никогда не будешь для меня должностью. Символом. Чьим-то красивым доказательством правильности нового мира. Они могут называть тебя как захотят. Для меня ты останешься Эларой. Женщиной, которую я выбрал до всего этого. Которую выбираю сейчас. И которую буду выбирать, даже если галактика решит, что знает о нас больше. Элара не дышала. - Я обещаю, что наш дом будет твоим не по разрешению, а по праву. Что рядом со мной ты не обязана быть сильной каждую минуту. Что я буду защищать тебя, когда смогу, и слушать, когда ты скажешь, что защита становится стеной. - На последних словах его голос стал ниже. - Я постараюсь услышать. Это «постараюсь» было честнее любого совершенного обещания. Элара сжала его руки. - Этого достаточно для начала. - Для начала? - Нам же предстоит брак. Говорят, это долго. Он притянул ее ближе, уже не руками, а тем особым движением плеча и груди, которым можно позвать только того, кто и так хочет быть рядом. Элара осторожно пересела к нему на колени боком, следя, чтобы не задеть перевязки. Энакин тихо выдохнул, но не остановил. Она положила голову ему на плечо, на безопасную сторону, где под тканью было только тепло. Некоторое время они молчали. Сила вокруг них оставалась спокойной. Не безмятежной - после всего пережитого безмятежность была бы ложью. Но в комнате стало меньше острых краев. Элара чувствовала, как его боль еще живет под кожей, как гнев и усталость не исчезли, как где-то глубже темная новая плотность его присутствия отзывается глухим жаром. Она не могла растворить это. И не пыталась. Только сидела рядом. Впервые после Мустафара не удерживая щит. Не спасая. Не выбирая между двумя смертями. Просто рядом с человеком, который попросил ее стать его женой. Через несколько минут Энакин заговорил почти ей в волосы: - Ты без меча. Элара открыла глаза. Вопрос не прозвучал. Только наблюдение. - Да. - Сама решила? - Да. Он не стал спрашивать, где он. Не спросил, вернет ли она его на пояс. Не предложил носить снова. Не сказал, что Империя должна видеть бело-золотой клинок рядом с ним. Элара почувствовала это молчание и поняла, что запомнит его так же, как сам вопрос. - Хорошо, - сказал Энакин. Только это. Она закрыла глаза снова. - Хорошо? - переспросила все-таки. - Он твой. Значит, и решение твое. Элара медленно вдохнула. - Спасибо. - За что? - За то, что не попытался решить за меня. Энакин молчал дольше, чем требовал простой ответ. - Я не всегда буду помнить об этом сразу, - сказал он наконец. В ее груди что-то дрогнуло. Не обещание совершенства. Не красивая реплика для будущих лет. Признание опасности в себе самом. Возможно, маленькое. Возможно, еще недостаточное. Но настоящее. - Тогда я напомню, - ответила Элара. - Напомни. За окнами город окончательно вошел в утро. Транспортные линии стали ярче, ниже по уровням зажглись дневные информационные ленты. На одном из соседних фасадов уже закончили монтаж новой имперской эмблемы. Черный знак лежал на светлой стене строго и уверенно, будто никогда не существовало другого. Элара видела его через плечо Энакина. Он держал ее так, словно хотел закрыть от всего за окном одним телом. Когда-то это казалось ей только нежностью. После похищения - еще и страхом. Теперь в этом жесте была вся будущая жизнь: любовь, убежище, риск стать стеной слишком плотной. Она не отстранилась. Только положила ладонь ему на грудь, туда, где сердце билось под темной тканью, и тихо сказала: - Мы выбрали это сами. Энакин накрыл ее руку своей. - Да. Империя еще не знала о свадьбе. Палпатин еще не назначил дату, не выстроил зал, не определил, в какой миг Голонет покажет миру лицо новой пары у трона. Никто за стенами этой комнаты не слышал их обетов. В документах пока не существовало ни одной строки, которая закрепляла бы их союз официально. Но именно здесь он начался. В доме, который приготовили для них другие. В городе, который уже менял знаки. В мире, где слишком многое оказалось украдено, сломано или названо заново. Эта часть все еще принадлежала им.