From earth to heaven
17 мая 2026 г., 14:06
С течением времени школьные коридоры превратились в арену для тихого и немного печального союза. Кавамура не задавала сложных вопросов, она просто оставалась рядом, словно якорь посреди шторма, пока Накамура отчаянно пытался не утонуть в море лепестков. Она все поняла без единого объяснения: имя, от которого этот проклятый сад расцвел, было Хиросэ. Кавамуре было больно — она спрятала это острое чувство глубоко внутри, она решила, что ее привязанность к Накамуре сильнее собственного разочарования. Если он собирался угаснуть, то она должна была собрать опавшие листья раньше, чем их заметят другие.
Однажды после уроков, во время уборки, Накамура дошел до предела. В классе стояла гробовая тишина, как всегда после уроков, и он остался там один, сжимая в руках черенок метлы, словно это было единственное, что удерживало его от того, чтобы рухнуть на пол в этом мире, который, казалось, вот-вот развалится на части.
— Это несправедливо, Кавамура-сан! — внезапно вырвалось у него, и он разразился громкими, отчаянными рыданиями, которые эхом разносились по пустым классам. — Почему он?! Почему он должен быть таким чертовски идеальным, а я — ходячим.. садом?! У меня болит грудь — такое чувство, будто сквозь ребра прорастают ветки!
Кавамура осторожно подошла к нему и стала смотреть, как тот икает и шмыгает носом в перерывах между приступами рыданий. Накамура выглядел ужасно: форма помята, волосы в беспорядке, глаза налиты кровью. Это было жалкое зрелище, но в его страданиях было что-то такое искреннее и неподдельное, что ей оставалось лишь вздохнуть с бесконечной печалью.
— Накамура-кун, пожалуйста, говори потише… учителя могут услышать, — пробормотала она, неловко похлопывая его по спине, пока он корчился от боли.
— Кавамура-сан… — Накамура поднял голову, его лицо было мокрым от слёз, а губы дрожали. — Ты же рисуешь, да? У тебя хорошо получается… Пожалуйста, умоляю тебя… нарисуй мне мангу. Всего одну. Нарисуй нас с Хиросэ со счастливым концом. Создай мир, где нет цветов, где я не задыхаюсь каждый раз, когда вижу его… мир, где мы просто можем быть вместе.
Эта просьба стала для Кавамуры как пощечина. Видеть, как Накамура умоляет о бумажной лжи, потому что реальность его убивает, — вот что окончательно разбило ее сердце. Она медленно кивнула, выдавив из себя слабую улыбку в попытке дать ему хоть каплю надежды.
И она сдержала обещание. В течение следующих нескольких дней она робко протягивала ему несколько простых страниц, наполненных такой нежностью, что на них больно было смотреть. Это был мир чернил и плавных линий, где Накамура был не больным мальчиком, прячущимся за маской, а храбрым героем, который мог встретиться взглядом с любимым человеком.
Однако это хрупкое бумажное утешение развеялось с наступлением ночи.
В доме Накамуры поначалу все шло своим чередом, пока тишину за ужином не нарушили глухие звуки, доносившиеся сверху. Родители, привыкшие к этому, но уставшие, позвали младшую сестру.
— Кана, сходи, пожалуйста, посмотри, что там с твоим братом. Он опять шумит. Мы не хотим, чтобы соседи жаловались.
Кана с раздраженным видом поднялась по лестнице, насупив брови и уже приготовившись отчитать брата. Но когда она подошла к двери, ее рука замерла, не успев постучать. Изнутри доносились не его обычные драматичные причитания и жалобы. Это был душераздирающий плач, влажный, приглушенный звук, который, казалось, доносился со дна колодца.
— Да заткнись ты уже! — по привычке крикнула она, хотя ее голос слегка дрожал, когда она стучала в дверь. — Как ты можешь так громко шуметь в такое время? Люди пытаются спать, идиот!
— Знаю я! Знаю! — голос Накамуры звучал прерывисто, искажённый из-за того, что ему было трудно дышать. За этим последовал сильный кашель, похожий на рвущиеся на части звуки. И, понизив голос до шёпота, продолжил. — Эта боль невыносима! Мне кажется, что корни оплетают мои лёгкие и вот-вот сломают мне рёбра изнутри!
Кхе-кхе.
Приступ кашля заставил его согнуться над кроватью.
Горсть желтых лепестков, ярких и жестоких в свете прикроватной лампы, пролетела по комнате, словно дождь из проклятого золота, и опустилась на смятые простыни. В полумраке аромат цветов был таким густым, что казался почти ядовитым.
Накамура, с лицом, мокрым от слез, лихорадочно шарил по кровати в поисках манги, которую нарисовала для него Кавамура. Его пальцы так дрожали, что он едва мог переворачивать страницы. Он остановился на рисунке, на котором выглядел смелым, держа Хиросэ за руку под обычным деревом, без цветов и прочих странностей.
— «Ты идеально подходишь мне, Хиросэ-кун. Никогда не меняйся». — Накамура прочитал это шепотом. Он повторил эти слова, словно хотел в них поверить, но слезы не переставали течь.
«Я не могу сказать ему такое... ни за что. Стоит мне открыть рот, чтобы заговорить с ним, как я начну кашлять цветами ему под ноги. Я все испорчу».
Он свернулся калачиком на кровати, прижав бумагу к груди, чтобы хоть как-то убедить себя в том, что хотя бы часть этого — правда.
— Кто сказал, что я не могу быть ему просто другом, даже если у него есть девушка? — прошептал он, пытаясь убедить себя, хотя на сердце у него было невыносимо тяжело. — А как же я? В конце концов… если он счастлив, то и я должен быть счастлив. Если он улыбается ей… я должен быть рад за него, верно?
Кхе-кхе.
Жёлтый лепесток упал прямо на нарисованное лицо Хиросэ.
Накамура закрыл глаза. Запах цветов в его горле был таким сладким, что у него закружилась голова. Он хотел быть таким хорошим другом, который молча стоит в стороне и принимает все как есть, но это была ложь. Чем больше он пытался смириться с тем, что Хиросэ с кем-то другим, тем сильнее чувствовал, как что-то царапает его изнутри. Как бы он ни хотел быть «хорошим», его тело напоминало ему, что на самом деле он хочет, чтобы Хиросэ принадлежал только ему.
Снаружи ночь была спокойной, как будто ничего и не происходило. Но Накамура не мог перестать плакать. Он лежал, обнимая рисунки, пытаясь спрятаться в бумажном мире, который, как он в глубине души понимал, никогда не станет настоящим.
***
На следующий день в классе было душно, как будто не хватало воздуха. Накамура пытался отвлечься, глядя на рисунок Кавамуры, но шум, который поднимали одноклассники, не давал ему покоя. Хиросэ сидел на своем обычном месте, расстегнув пиджак, и с головой погрузился в чтение манги. Накамура не мог оторвать от него глаз. Он запомнил даже то, как Хиросэ слегка приподнимал бровь, когда доходил до захватывающей части истории. Внезапно дверь распахнулась, и вошла Хана со всей энергией мира. Для Накамуры видеть, как она входит, было все равно что наблюдать за приближением проблемы. — Айки! — взволнованно крикнула она. Хиросэ в замешательстве поднял голову. — В чем дело? — Давай сходим в то новое кафе после занятий! — предложила она, не заботясь о том, что все могут услышать. — Тот, который только что открылся, как ты думаешь? Хиросэ почесал щеку, и кончики его ушей покраснели. Он посмотрел в окно и захлопнул мангу, стараясь сделать вид, что ничего особенного не произошло, хотя было очевидно, что он нервничает. — Не проще было просто написать мне? — пробормотал он, стараясь говорить серьезно, но его выдало лицо. — Я правда хотела тебя увидеть, — ответила Хана с широкой улыбкой, не терпящей отказа. Такеучи, стоявший рядом, громко рассмеялся, просто чтобы их подразнить. — Ого, тут вдруг стало жарко! Вы что, не чувствуете, как поднимается температура? — Заткнись, Такеучи! — крикнул Хиросэ, но не мог перестать поглядывать на Хану, сидевшую рядом. Накамура видел все. Ему казалось, что воздух в классе стал тяжелым, как будто ему вдруг перестало хватать кислорода. Он видел, как Хиросэ отложил в сторону свою мангу, совершенно забыв о том, что читал, чтобы поговорить с ней. Больше всего его задело не то, о чем они говорили, а выражение лица Хиросэ. Он выглядел расслабленным. Он выглядел живым. В горле Накамуры возникло першение, которое быстро переросло в невыносимый жар, словно он проглотил горящие угли. Кхе-кхе. Он закашлялся в кулак, стараясь не привлекать внимания. Он почувствовал, как шершавый лепесток царапает нёбо, пытаясь выбраться наружу. «С ней он улыбается чаще, чем со мной», — с горечью подумал он. Эта мысль была подобна холодной воде, выплеснутой на раскаленный металл. Жжение в груди превратилось в тугой узел, сдавливающий сердце, напоминая ему, что, сколько бы он ни мечтал, он по-прежнему находится за пределами этого круга света. Остаток дня тянулся бесконечно. Каждая минута давалась с трудом, и он чувствовал, как с каждым смехом, который он слышал от этой парочки, внутри него распускаются цветы. К тому времени, когда прозвенел последний звонок, Накамура был измотан — не учебой, а тем, что сдерживал слезы и кашлял. Он еле волочил ноги к шкафчикам и присел на корточки, чтобы переобуться. Он двигался как робот, почти не осознавая, что делает, не отрывая взгляда от холодного пола. Все, чего он хотел, — это добраться до своей комнаты, запереть дверь и перестать притворяться, что он не на грани срыва. Он был настолько погружен в свои страдания, что едва заметил, как кто-то легонько толкнул его в плечо. — Ой! Простите! — раздался девичий голос. Накамура увидел, как одна из его ручек упала на пол. Не успел он отреагировать, как Хана уже наклонилась, чтобы поднять ее. Когда она подняла его, ее глаза загорелись при виде маленького брелка. — Ой, какая милая ручка в виде осьминога, — сказала она, возвращая ее с искренней улыбкой. — Прости, что налетела на тебя. Накамура стоял, не в силах вымолвить ни слова, с зажатой в руке ручкой, и сердце его бешено колотилось. Он не мог ее ненавидеть. В этом-то и была проблема. Она была доброй, красивой и приятно пахла; она была всем тем, кем он никогда не смог бы стать. В этот момент подошел Хиросэ, поправляя на плече рюкзак. — Пойдем, Хана, — сказал он. Затем бросил короткий взгляд на Накамуру. — До встречи, Накамура! — Д-да… увидимся, — только и смог сказать Накамура. Его голос звучал тихо, почти как шепот, и растворился в воздухе. Когда они отошли, он услышал, как Хана тихо спросила: — Он твой друг? — Да, — без колебаний ответил Хиросэ. — Он мой друг. Это слово — «друг» — ударило Накамуру под дых. Это было хорошее слово, но в тот момент оно прозвучало как ярлык, означающий «кто-то, кто не имеет значения». Он стоял неподвижно, как статуя, и смотрел, как они идут по коридору. Он видел, как Хиросэ протянул руку Хане, и их пальцы легко переплелись, словно идеально подходили друг другу. Накамура почувствовал резкую боль в груди, как будто корни Ханахаки внезапно сдавили его сердце, наказывая за то, что он надеялся. Глаза жгло, а в горле стоял ком, мешавший дышать. Когда он смотрел, как они идут вместе, ему казалось, что перед ним вырастает стена — стена, за которой он остается один на холоде. Он попытался улыбнуться, но получилась лишь жалкая гримаса, от которой ему стало больно. Накамура изо всех сил желал исчезнуть, чтобы не видеть, как мальчик, которого он любил, уходит с кем-то другим. К счастью, никто не смотрел в его сторону, никто не видел, как его глаза наполняются слезами, пока он стоял один среди шкафчиков. В тот момент ему показалось, что судьба — или вся вселенная — жестоко над ним посмеялась. Ему показалось, что кто-то вонзил нож прямо в сердце, и от острой боли у него перехватило дыхание. Кхе-кхе! Он сильно закашлялся, и на его ботинки осыпалась горсть желтых лепестков. Но на этот раз он не плакал. Он просто стоял и смотрел вслед Хиросэ, пока тот не скрылся в коридоре. Если Хиросэ был счастлив, если эта девушка действительно заботилась о нем, то все, что с ним случилось, уже не имело значения. «Я просто друг», — снова и снова повторял он про себя. Если бы ему пришлось сломаться, чтобы Хиросэ мог продолжать так улыбаться, он бы сделал это. — Я всегда буду здесь… — прошептал он хриплым от цветов голосом. — Я пущу здесь корни. Он пообещал себе, что если кто-то попытается разрушить счастье Хиросэ или причинить вред его миру, он остановит этого человека. Ему было все равно, даже если бы ему пришлось стать садом, защищающим их снизу, даже если бы это означало, что он останется погребенным и одиноким. Он прижал ручку в виде осьминога к груди, чувствуя, как корни все сильнее обвивают его ребра. Дело было уже не только в том, что Хиросэ его не любил; теперь это ощущалось как нечто более серьезное, почти как миссия. Если он не мог быть парнем Хиросэ, то должен был стать тем, кто втайне защитит его счастливый конец — даже если это будет стоить ему жизни.***
Прошло две недели. Пятнадцать дней, в течение которых Накамура каждое утро обматывал грудь бинтами — не из-за раны, а чтобы корни не проросли сквозь ребра. Он научился кашлять беззвучно, проглатывать горькие лепестки прямо на уроке и делать вид, что все в порядке, каждый раз, когда Хиросэ и Хана проходили мимо, держась за руки. Он убеждал себя, что такие страдания того стоят: если ему придется угаснуть, чтобы Хиросэ был счастлив, значит, у этой боли есть цель. В тот день учитель попросил его вынести мусор в контейнер за школой. Накамура шел, волоча ноги, чувствуя тяжесть в груди, словно она была набита землей и цветами, и вдруг увидел их. Хана и Хиросэ были там, вдали от всех. Накамура в ужасе выронил пакеты. «Мне здесь не место. Я только мешаю», — подумал он, чувствуя, как к горлу подступает ком, мешающий дышать. Он развернулся, чтобы убежать, чувствуя, как к горлу подступает приступ кашля, и вдруг почувствовал чью-то руку на своей спине. Удар был несильным, но Накамура чуть не подпрыгнул от неожиданности. — Накамура? — это был Хиросэ. Его голос звучал не так весело, как обычно, — глухо. Накамура быстро обернулся, прикрыв рот рукой, чтобы не выронить лепесток. — Х-Хиросэ-кун? Прости, я просто... Я уходил, не хотел мешать... Хиросэ тяжело вздохнул и прислонился к стене, глядя на оранжевое небо. — Она меня бросила, — внезапно выпалил он. — Мы больше не вместе. Я правда не понимаю женщин, Накамура. Накамура застыл, словно его окатили холодной водой. Из-за нехватки воздуха и обилия цветов в груди он с трудом понимал, что только что услышал. — Что? Но... разве она не была твоей девушкой? — запинаясь, спросил он, не в силах поверить своим ушам. — Была, — с грустной усмешкой ответил Хиросэ. — Но она сказала мне, что... что я скучнее, чем она думала. Что я не такой, каким она меня себе представляла. Серьезно, Накамура... Я сейчас чувствую себя дураком. Как будто со мной что-то не так. Какое-то время они стояли молча. Накамура почувствовал такой сильный прилив гнева, что на секунду даже забыл о своей болезни. Скучный? Как кто-то может так говорить о человеке, который был для него самым важным в мире? — Она просто не понимала тебя, Хиросэ! — не подумав, выпалил Накамура. От усилия у него заболела грудь, но он не остановился. — Она не понимала, какой ты замечательный! Она понятия не имеет, насколько... какой ты невероятный! Хиросэ уставился на него широко раскрытыми глазами. Он был совершенно удивлен, увидев Накамуру таким, мальчиком, который, казалось, всегда хотел исчезнуть или спрятаться от всех. Накамура, осознав, что он только что накричал, покраснел как рак. Он нервно почесал щеку, чувствуя, как холодный пот стекает по лбу, а сердце колотится где-то в горле. — Т-так... ну... — пробормотал Накамура, опустив глаза и пытаясь скрыть покрасневшее лицо, — тебе ведь грустно из-за этого, да? Я имею в виду, это нормально, если тебе хочется плакать или что-то в этом роде... Я никому не скажу. Хиросэ на мгновение замолчал, а затем, к удивлению Накамуры, покачал головой и даже слегка усмехнулся. — Нет, если честно, не особо. Не думаю, что мы с ней по-настоящему «нашли общий язык». Мне казалось, что я должен вести себя определенным образом, но это было не по мне, понимаешь? Я не мог ей многого рассказать... Хиросэ сделал шаг навстречу Накамуре и понизил голос, словно собираясь раскрыть ему величайший секрет на свете. — В конце концов... о некоторых вещах просто легче говорить с парнями. Накамура почувствовал, что мир вокруг него замер. В ушах зазвенело, и он почти перестал дышать. Что он имел в виду? Говорил ли он о доверии? Чувствовал ли он себя с ним более комфортно, чем со своей девушкой? Считал ли Хиросэ женщин «сложными» или предпочитал общество мужчин по какой-то другой причине? Возможно ли, что... он был не таким уж гетеросексуалом, как все думали? Вопросы роились в его голове, как ураган. «Почему он мне это рассказывает? Почему он так со мной сблизился? Значит ли это, что у меня есть шанс, или он просто считает меня своим лучшим другом?» — Давай оставим это между нами, хорошо? — сказал Хиросэ с легкой понимающей улыбкой, какой улыбается только близкому человеку, и направился к выходу. — Только не говори никому, что я такой сентиментальный. Увидимся завтра, Накамура! Накамура остался один среди мешков с мусором. Его грудь тяжело вздымалась, но не только из-за болезни. Хиросэ признался ему в своих чувствах. Он не сказал об этом Такеучи или кому-то из своих популярных друзей... но он сказал ему. Накамуре, парню, который всегда держался в тени. Кхе-кхе! Он сильно закашлялся, и на его ладонь упали два желтых лепестка. Но впервые их появление не показалось ему предупреждением о скорой смерти. Накамура посмотрел на лепестки, а потом на тропинку, по которой только что ушел Хиросэ. В нем вспыхнула крошечная искорка надежды — пугающая, но приятная. Он сказал, что с парнями ему проще... он сказал, что она его не понимает... — Х-Хиросэ-кун! — закричал он, прижимая лепестки к груди с такой силой, что у него даже ребра закололо от переполнявших его чувств. Но это была другая боль, та, что ему нравилась. «Я все еще жив! У меня еще есть шанс!», — подумал он, чувствуя, как сердце колотится со скоростью тысяча миль в час. Ханахаки все еще плотно облегала тело, но впервые за несколько недель Накамура почувствовал, что его легкие могут растянуться еще немного, чтобы впустить в себя воздух. Он понятия не имел, что именно означает этот «секрет», но тот факт, что Хиросэ решил поделиться с ним этой тайной, был для него как глоток свежего воздуха. Наконец-то, спустя столько времени, он почувствовал, что цветы не только несут ему смерть, но и дают повод продолжать бороться. ... Или нет?
