When the heart decides to blossom
19 мая 2026 г., 09:47
После того как Хиросэ расстался со своей девушкой, Накамура почувствовал, что время стало идти по-другому. Ханахаки все еще была с ним, но жжение, которое раньше терзало его изнутри, сменилось нервным покалыванием, как будто его грудь чего-то ждала. Он знал, что теперь у него есть шанс, пусть и ничтожно малый, но разум продолжал его подводить. Он не мог перестать все обдумывать, гадая, действительно ли Хиросэ что-то чувствует или ему снова все мерещится.
Кавамура, наблюдавшая за ним со своего места, вздохнула. Она была не из тех, кто произносит мотивационные речи, поэтому просто протянула ему лист бумаги, сложенный вчетверо.
— Если ты сегодня с ним не поговоришь, я нарисую на обложке своего блокнота плачущего осьминога, чтобы тебе было стыдно! Ты хотя бы попробуй.
Накамура сглотнул и почувствовал, как лепесток коснулся его горла. Он попытался собраться с духом, хотя колени так сильно дрожали, что ему казалось, будто он вот-вот рухнет.
В обеденное время Накамура подошел к столику Хиросэ. В своих фантазиях он уже представлял идеальную сцену: он приходит, протягивает ему дынный хлеб с суперкрутой улыбкой — такой, какие бывают в романтических манге, — и говорит что-то вроде:
«Я подумал, что сегодня тебе может понадобиться что-нибудь сладкое».
Хиросэ благодарит его, сверкая глазами, и — бац! — между ними мгновенно возникает связь.
Но в тот момент, когда Хиросэ поднял на него взгляд и искренне улыбнулся, мозг Накамуры просто перестал работать, и весь его романтический план отправился в мусорное ведро.
— Х-Хиросэ-кун! Т-вот, возьми! — выпалил он, протягивая дынный хлеб с такой силой, что чуть не ударил Хиросэ по носу.
Хиросэ пару раз моргнул, совершенно не ожидав такой внезапной атаки.
— Дынный хлеб? Спасибо, Накамура, но… зачем это?
— Просто… дынный хлеб круглый, как твоё лицо! А ещё он.. сладкий! И хрустящий!
Накамура покраснел так, что казалось, из ушей у него повалил пар. Круглый, как его лицо? Серьезно? Ему хотелось провалиться сквозь землю. Он был в шаге от того, чтобы сбежать и больше никогда не возвращаться в школу, уверенный, что только что упустил свой единственный шанс.
Но тут он услышал смех. Это был не насмешливый, а искренний смех Хиросэ, от которого у Накамуры всегда замирало сердце.
— Ты и правда странный, Накамура! — сказал Хиросэ, откусывая большой кусок хлеба. — Но я говорю это как комплимент, ясно? Мне нравится, что ты не такой, как все. С другими людьми я стараюсь следить за тем, что говорю, но с тобой… всегда происходит что-то забавное.
В этот момент Накамура почувствовал, как свежий воздух наконец-то наполнил его легкие. Впервые за весь день тугой комок в груди немного расслабился. Не то чтобы болезнь отступила, но она дала ему передышку.
Он сел рядом с Хиросэ, оставив между ними около тридцати сантиметров для «безопасности», в основном для того, чтобы Хиросэ не слышал, как громко колотится его сердце. Поначалу тишина казалась бесконечной. Накамура уставился на свои руки, отчаянно пытаясь найти тему для разговора, но в голове была пустота.
«Скажи что-нибудь. Что угодно. Не молчи, как идиот», — ругал он себя.
— И… экзамен по английскому… — начал Накамура дрожащим голосом, почти ожидая, что из него вот-вот вылетит лепесток.
— Фу, даже не напоминай! — Хиросэ провел рукой по волосам и расслабился. Кажется, я изобрел совершенно новый язык в разделе грамматики. Ты видел пятый вопрос? Это была настоящая ловушка.
Накамура нервно хихикнул, но, когда он заметил, что Хиросэ действительно его слушает, страх начал отступать. Сам того не осознавая, он начал говорить. Он больше не думал о том, что сказать, чтобы прозвучало умно или круто, — он просто был самим собой.
Они поговорили о коте, которого Хиросэ видел по дороге в школу.
— Он был огромный! Накамура, клянусь, он катился, а не шел!
И Накамура, смеясь, рассказал ему, как однажды собака гналась за ним три квартала только потому, что он нес пакет с печеньем. На мгновение Накамура забыл, что его легкие забиты цветами. Он забыл о тугих бинтах под школьной формой и о горьком привкусе сока в горле.
Он даже осмелился пошутить о том, как плохо у него получается заниматься спортом.
— Если ты бросишь в меня мяч, велика вероятность, что он попадет мне в лицо раньше, чем я успею среагировать, — сказал Накамура, почесывая затылок.
— Что ж, по крайней мере, ты честен, — рассмеялся Хиросэ, откусывая еще один кусочек дынного хлеба. — Но для этого у тебя есть я. Если кто-то бросит в тебя что-нибудь, я встану перед тобой.
От этих слов, сказанных так непринужденно, у Накамуры потеплело на душе. Впервые за несколько недель он не чувствовал, что ему трудно дышать; ему казалось, что воздух поступает в легкие чистый, просто потому, что Хиросэ был рядом и проводил с ним время.
***
Последовавшие за этим дни превратились в череду таких спонтанных моментов. Однажды Накамура пришел с брелком в виде собаки породы Акита-ину, который он купил в автомате. Из их общих историй Накамура знал, что Хиросэ любит собак, и, увидев маленькую фигурку, не мог не вспомнить о нем. — З-здесь, Хиросэ-кун. Я увидел это и... вспомнил, что они тебе нравятся, — сказал он, робко протягивая ему брелок. Хиросэ улыбнулся так, что у Накамуры мурашки побежали по коже, и тут же прицепил брелок к своему рюкзаку. В другой раз Накамура остался после уроков, чтобы помочь ему с уборкой, но в итоге случайно опрокинул ведро с водой и намочил им обоим ноги. Но Хиросэ, похоже, не разозлился, а, наоборот, обрадовался тому хаосу, который устроил Накамура. — Знаешь, — сказал однажды Хиросэ, когда они шли по коридору так близко друг к другу, что их плечи на мгновение соприкоснулись, — в последнее время я чувствую себя спокойнее, когда я с тобой. Как будто… мне не нужно так стараться быть тем, кем все хотят меня видеть. Накамура почувствовал, как его сердце сжалось так сильно, что он едва не сбился с шага. От соприкосновения их плеч по его спине словно пробежал электрический разряд. Он застыл как вкопанный, но ни за что на свете не отодвинулся бы от него; наоборот, ему хотелось, чтобы тот прижимал его к себе вечно. — Мне с тобой тоже хорошо… — пробормотал Накамура, прилагая нечеловеческие усилия, чтобы голос не дрожал. — Хотя иногда мне кажется, что я вот-вот… — он вовремя остановился, чтобы не сказать «выблюю весь сад»… — вот-вот упаду в обморок от волнения. Хиросэ тихо усмехнулся — так, чтобы его услышал только Накамура. На мгновение его рука потянулась к руке Накамуры, и он быстро и нежно коснулся его пальцев, а затем снова спрятал руку в карман, словно смутившись. — Ну, не надо падать в обморок у меня на глазах, — сказал Хиросэ, по-прежнему глядя вперед, но не в силах скрыть улыбку. — Нам еще нужно сходить на тот фильм, о котором говорил Такеучи, помнишь? Ты же не заставишь меня идти одного, правда? — Н-нет! Конечно, ты не пойдёшь один! — почти слишком поспешно ответил Накамура, чем снова рассмешил Хиросэ. — Я имею в виду… Я пойду. Я точно пойду. Я бы не позволил тебе идти одному с Такеучи, он бы весь попкорн съел.***
В тот вечер, вернувшись в свою комнату, Накамура понял кое-что невероятное: ему уже несколько часов не хотелось пользоваться носовым платком. Он подошел к зеркалу и уставился на свое отражение. Он больше не выглядел таким бледным и изможденным; к нему вернулся румянец, а на щеках появилось то самое красноватое сияние, которое появлялось, только когда он думал о смехе Хиросэ или о прикосновении его пальцев. Ханахаки никуда не делась и с каждым вздохом напоминала ему о том, что время не ждет. Но теперь она не казалась ему суровым приговором. Впервые Накамура увидел в зеркале не угасающего на глазах юношу, а человека, у которого наконец появилась причина цепляться за жизнь. Он приложил руку к груди, чувствуя, как учащается сердцебиение — от волнения, вызванного фильмом, а не от недостатка воздуха. Болезнь по-прежнему представляла опасность, но теперь, когда Хиросэ открыл перед ним дверь, Накамура был полон решимости не дать цветам одержать победу. Он не позволит своему саду задушить его, особенно теперь, когда он наконец почувствовал, что может по-настоящему дышать. По крайней мере, так он пообещал себе, укрывшись одеялом. Одно дело — быть смелым в полночь, наедине со своими мыслями, и совсем другое — столкнуться с реальностью следующего дня. Как только он переступил порог школы, этот героический порыв начал угасать. Несмотря на то, что поход в кино был невероятным — в темноте кинотеатра никто не видел, как дрожат его руки, а запах попкорна смешивался с ароматом цветов, — солнечный свет все изменил. В коридоре, в окружении людей и шума, застенчивость Накамуры снова поднялась перед ним, словно неприступная стена, напоминая ему о том, что он еще очень далек от того, чтобы сказать то, что чувствует на самом деле. Однажды в четверг эта уверенность пошатнулась. Проходя через двор, он увидел, как Хиросэ оживленно болтает с группой девочек из другого класса. Они были хорошенькими, уверенными в себе и громко смеялись над каждой глупостью, которую говорил Хиросэ. Они выглядели такими... идеальными. Боль вернулась мгновенно. Резкая, холодная боль прямо под грудиной. — Я не могу с этим бороться, — прошептал себе под нос Накамура, снова ощутив во рту горький привкус сока. Он побежал в туалет и заперся в кабинке. Кхе-кхе! Кхе-кхе! На пол упало несколько желтых лепестков. Их стало меньше, чем раньше, но жжение в груди не утихало. Накамура понимал, что «Ханахаки» — коварная штука: даже если ситуация улучшалась благодаря Хиросэ, его собственная неуверенность в себе по-прежнему была самым опасным «удобрением». Как только он начинал чувствовать себя хуже этих девушек, «корни» снова давали о себе знать. Болезнь не исчезнет полностью, пока он будет считать себя недостаточно хорошим. Когда Накамура вышел из туалета, пытаясь отдышаться, он увидел, что Кавамура ждет его чуть дальше по коридору. Она нервно теребила уголок блокнота, глядя в пол, но, увидев его, маленькими шажками подошла к нему. Она всегда все замечала, даже если ей было трудно подобрать нужные слова, чтобы помочь. — Накамура-кун… — прошептала она, избегая прямого зрительного контакта, потому что тоже стеснялась. — Это… для тебя. Она протянула ему лист из своего блокнота слегка дрожащими руками. Рисунок был прекрасен: маленький осьминог-Накамура взбирается на гору, нарисованный мягкими, нежными линиями. В верхней части рисунка Хиросэ терпеливо ждал, и его глаза слегка поблескивали. — Не… не сдавайся сейчас, — сказала она тихим голосом и с едва заметной застенчивой улыбкой. — Ты ближе, чем думаешь. Если ты остановишься… — она сделала паузу, собираясь с духом, чтобы закончить предложение, — если ты остановишься, то не увидишь прекрасную развязку, которая ждет тебя в конце. Ты справишься! Сказав это, она быстро развернулась и пошла обратно в класс, слегка покраснев от того, что ей пришлось набраться смелости и подбодрить его. Накамура прижал рисунок к груди, чувствуя, как бумага слегка морщится под его пальцами. Кавамура была права: он не мог оставаться в стороне. Несмотря на то, что теперь они смеялись вместе и делились моментами, которые раньше существовали только в его мечтах, между ними по-прежнему была пропасть. Ему казалось, что он кричит, находясь за стеклом: он был рядом с Хиросэ, мог видеть его и дотронуться до него, но правда по-прежнему была заперта в его груди. Ему уже было недостаточно быть «веселым одноклассником» или другом, с которым можно сходить в кино. Эти маленькие радости были как пластыри на незаживающей ране. «Пора действовать!»
