Глава 3. Тень кошмара, свет реальности
15 мая 2026 г., 23:55
Феликс задыхался во сне. Вокруг была лишь густая, липкая темнота, пахнущая сыростью и тем самым дорогим парфюмом, который он узнал бы из тысячи. Этот запах сейчас означал только одно — опасность.
— Неужели ты думал, что сможешь просто так уйти от меня, Ликс-а? — голос раздался прямо над ухом, холодный и вкрадчивый.
Феликс хотел обернуться, но ноги словно вросли в бетон. Из темноты медленно выступил знакомый силуэт Уёна. Он выглядел так же, как в их последнюю встречу в прошлой школе: безупречно уложенные волосы, ледяной блеск в глазах и эта пугающая, едва заметная улыбка, от которой внутренности сковывало холодом.
— Ты нашел себе новых друзей? — Уён сделал шаг вперед, и тени вокруг него задвигались, словно живые. — Думаешь, Бан Чан сможет тебя спрятать? Ты ведь знаешь... я всегда забираю то, что считаю своим.
На глазах у Феликса черты лица Уёна вытянулись, стали тоньше и изящнее. Волосы удлинились, рассыпаясь по плечам светлым шелком, а взгляд из просто злого превратился в ледяной и одержимый. Перед ним стоял Хёнджин.
— Ты ведь знаешь... я всегда забираю то, что считаю своим, — прошептал Хёнджин, сокращая дистанцию до минимума.
Ликс хотел закричать, позвать брата, но голос пропал, застряв комом в горле. Хёнджин протянул руку, его пальцы коснулись щеки Феликса, обжигая холодом. Он наклонился к самому уху, обдавая кожу ледяным дыханием, а затем медленно, с пугающей властностью, накрыл губы Феликса своими в глубоком, лишенном тепла поцелуе. В этом жесте не было любви — только заявление на право собственности.
— Проснись... Мы скоро увидимся, — прошептал Хёнджин прямо в его губы.
Феликс резко дернулся, распахивая глаза. Сердце колотилось в ребра так сильно, что стало больно. Он тяжело хватал ртом воздух, пытаясь осознать, что он в безопасности.
Вокруг было тихо. Мягко светили затухающие гирлянды, отбрасывая на стены причудливые тени. Ликс почувствовал тяжесть теплого одеяла и мерное, успокаивающее дыхание рядом. Чан спал посередине, разделяя младших собой, словно живой щит. С одной стороны от него посапывал Чонин, который даже во сне не выпускал руку старшего, доверчиво прижимаясь к его плечу.
Феликс, лежавший по другую сторону от брата, дрожащими пальцами коснулся своих губ. Ему всё еще казалось, что он чувствует на них мертвенный холод из сна. Этот поцелуй Хёнджина ощущался слишком реальным, как метка, которую невозможно смыть.
Ликс осторожно, стараясь не разбудить Чонина, придвинулся вплотную к Чану. Он уткнулся лбом в его свободное плечо, вдыхая знакомый запах родного человека. Только так, чувствуя надежное тепло брата, он мог хоть немного унять дрожь.
Чан, даже не просыпаясь, словно почувствовал тревогу младшего. Он едва заметно шевельнулся и покрепче прижал Феликса к себе, надежно укрывая обоих мальчишек.
Ликс зажмурился. В этой комнате, среди гирлянд и плакатов, было безопасно, но внутри всё равно ныло недоброе предчувствие. Сон, где Уён превращается в Хёнджина, был странным, пугающим и символичным. Прошлое не просто напоминало о себе — оно уже начало просачиваться в их новую жизнь, принимая новые обличья.
Тихо тикали часы на стене. Феликс лежал, слушая, как бьются три сердца в унисон, и молился только об одном: чтобы завтрашний день не принес с собой ничего из того, что он только что увидел в темноте.
Чан проснулся от того, что его плечо затекло, но он не спешил шевелиться. Первым делом он открыл глаза и прислушался к дыханию парней. Чонин все еще спал глубоким, исцеляющим сном, уткнувшись носом в его сгиб локтя, а вот со стороны Феликса веяло чем-то другим.
Чан медленно повернул голову. Феликс не спал. Он лежал неподвижно, глядя в одну точку перед собой, и в полумраке комнаты его лицо казалось болезненно бледным. Брат то и дело нервно закусывал нижнюю губу, а его пальцы судорожно комкали край одеяла.
Чан сразу все понял. Такое состояние у Ликса бывало только после тех самых кошмаров, которые преследовали их еще с прошлого города.
— Эй, — шепотом позвал Чан, стараясь не разбудить Чонина. Он осторожно высвободил руку и накрыл ею ладонь брата, останавливая его нервные движения. — Ликс-а, посмотри на меня.
Феликс вздрогнул и медленно перевел взгляд на Чана. В его глазах все еще плескался тот липкий, первобытный ужас, который не успел раствориться после пробуждения.
— Снова он? — так же тихо спросил Чан. Он не произносил имени, но в этом не было необходимости. Оба знали, о ком идет речь.
Феликс сглотнул и едва заметно кивнул, подтягивая колени к груди. Чан почувствовал, как внутри него закипает холодная ярость на человека, который даже на расстоянии умудрялся отравлять жизнь его брату. Но сейчас нельзя было злиться. Нужно было быть опорой.
— Это просто сон, — Чан придвинулся чуть ближе, насколько позволял спящий с другой стороны Чонин, и мягко погладил Феликса по волосам. — Он далеко. Я рядом, и я никуда не уйду. Слышишь?
Ликс прикрыл глаза, делая глубокий вдох, стараясь вытеснить из памяти холодный вкус того поцелуя и шепот, обещающий скорую встречу.
— Хён, во сне был не только Уён. Там был Хёнджин, который был на него похож... а потом стал собой, — едва слышно прошептал Феликс. — Мне кажется, это не просто так.
Чан нахмурился. Он не хотел повторения истории, не хотел, чтобы его брат опять страдал. И он не мог позволить брату окончательно провалиться в эту паранойю.
— Это просто твой страх играет с тобой, — Чан тепло улыбнулся, пытаясь приободрить его. — Посмотри на Чонина. Он спит так спокойно, потому что знает — мы его защитили. И тебя я защищу. Давай, попробуй еще немного поспать. Скоро Джису придет звать нас на завтрак, а нам еще нужно придумать, как незаметно вывести тебя и меня из квартиры, чтобы дядя Йенни не устроил допрос.
Феликс слабо улыбнулся в ответ, чувствуя, как тепло рук Чана постепенно вытесняет ледяной холод сна. Он кивнул и, наконец, расслабил плечи, позволяя себе закрыть глаза, пока Чан продолжал мерно поглаживать его по голове, охраняя их общий покой.
Старший лежал в тишине, не сводя взгляда с бледного лица Феликса. Каждое прерывистое дыхание брата отзывалось в нем глухой болью. Он невольно вернулся мыслями в те времена, когда всё было проще. Когда мир не делился на «своих» и «псов Уджина».
Он хорошо помнил их дружбу. Уён и Феликс были неразлучны, как две стороны одной медали. Чан часто наблюдал за ними со стороны, и сердце его наполнялось спокойствием: у его маленького брата был человек, которому можно доверять.
Он помнил, как они вдвоем сидели на заднем дворе старого дома их бабушки, уплетая мороженое и споря о каких-то комиксах. Помнил, как Уён всегда отдавал Ликсу лучшую половину своей порции, как Уён помогал Феликсу с изучением корейского, которым в то время Ликси еще плохо владел, как они вместе репетировали танцы до изнеможения, и как Уён заливисто хохотал, когда Феликс путал движения.
— Хён, смотри! — кричал тогда Уён, закидывая руку на плечо Феликса. — Мы с Ликсом станем лучшими танцорами в стране! Я буду его охранять, не переживай. — Чан тогда верил ему. Он видел искренность в глазах Уёна и радовался, что у Ликса есть такой преданный друг.
Всё начало рушиться в восьмом классе. Чан до сих пор не знал, как именно Уджин заманил Уёна в свои сети. Возможно, это была жажда признания или банальный страх перед старшими. Но Уён начал меняться: в его взгляде появилась тень, он стал скрытным, а их встречи с Феликсом становились всё короче и напряженнее.
Уджин, который уже тогда ненавидел Чана за его независимость и твердость, быстро раскусил его слабое место. Ему мало было просто избить Феликса — он хотел уничтожить Чана морально. И лучшим инструментом для этого был Уён.
— Выбирай, — поставил условие Уджин, когда Уён окончательно завяз в делах банды. — Либо ты докажешь, что предан нам, либо мы сделаем с этим веснушчатым парнем такое, что он больше никогда не встанет на ноги. Сделай это сам, Уён. Быстро и жестко. — Чан никогда не забудет тот вечер за школьными гаражами. Он прибежал на крик, но опоздал.
Картина, которую он увидел, выжглась в его памяти каленым железом. Феликс лежал на земле, закрывая голову руками, а над ним стоял Уён. Тот самый Уён, который когда-то обещал его защищать. Он наносил удары механически, с застывшим, каменным лицом, в то время как за его спиной гоготали парни Уджина.
Когда Чан бросился к ним, банда скрылась в тени. Уён уходил последним. На секунду он обернулся, и Чан увидел в его глазах не только холод, но и бездонную пропасть чего-то, что нельзя было простить.
— Это было твоим вступительным билетом, предатель? — прохрипел тогда Чан, прижимая к себе рыдающего Феликса. Уён не ответил ни слова. Та дружба, которая казалась нерушимой, умерла в ту же секунду под подошвами тяжелых ботинок.
Чан сжал кулаки, возвращаясь в реальность. Он посмотрел на Феликса, который до сих пор вздрагивал во сне. Тень Уёна, превратившегося из лучшего друга в самого опасного врага, продолжала преследовать их даже спустя годы. Чан понимал: то, что началось в восьмом классе, еще не закончено.
Старший тяжело вздохнул, убирая со лба Феликса прилипшую от пота прядь волос. Ликс выглядел таким хрупким в этом неверном свете гирлянд, будто одно неосторожное движение могло окончательно сломать его. Феликс еще не до конца отошел от событий прошлого, и неизвестно, когда отойдет.
Но было кое-что еще, что не давало Чану покоя, заставляя его сердце сжиматься от предчувствия новой беды. Он видел это в случайных взглядах брата, в том, как тот замирал при упоминании одного имени, в его болезненной одержимости кошмарами. Чан боялся признаться себе в страшной догадке: Феликса, вопреки здравому смыслу, вопреки всей перенесенной боли, неосознанно тянуло к Хёнджину.
Это казалось странным и даже безумным. Хёнджин всегда был воплощением льда. Он держался особняком, ни с кем не общался и, казалось, его не интересовало ничего, кроме идеальной учебы. Он был как неприступная стена — холодный, закрытый и абсолютно равнодушный к окружающим.
Однако Чан помнил и другие моменты. Он видел, как Хёнджин, несмотря на всё своё безразличие, иногда вставал на защиту Феликса и Чонина. Он делал это молча, без лишних слов, просто оттесняя обидчиков своим ледяным присутствием. Именно эти моменты не давали Чану покоя.
Ему стало казаться, что эта отстраненность Хёнджина — всего лишь маска. Слишком идеальная, слишком прочная, чтобы быть настоящей. Возможно, за этой стеной скрывался кто-то совсем другой, и Феликс, со своей чуткостью, это чувствовал. Ликса тянуло к этому холоду, словно он надеялся найти под ним хоть каплю живого тепла.
Чан крепче прижал брата к себе. Его пугала эта связь. Хёнджин был загадкой, а загадки часто приносят разочарование. Но если эта «маска» когда-нибудь спадет, Чан не знал, что за ней обнаружится — спасение для Феликса или его окончательное разрушение. Чан пообещал себе быть рядом, даже если Ликс решит идти навстречу этому опасному льду.
Феликс, наконец, успокоился и снова провалился в сон, крепко прижавшись к плечу брата. Чан продолжал сидеть неподвижно, боясь потревожить этот хрупкий покой, как вдруг почувствовал копошение с другой стороны.
Чонин резко сел, испуганно оглядываясь по сторонам. Его глаза были затуманены сном, а волосы смешно торчали в разные стороны. Он явно не сразу сообразил, где находится и почему рядом с ним спят люди.
— Хён?.. — прошептал он, протирая глаза. — Что... что случилось? Я проспал? — Чан тихо хмыкнул и, протянув руку, легонько взъерошил и без того растрепанную шевелюру младшего.
— Да ничего не случилось, хлебушек. Спишь ты просто как сурок, — с доброй усмешкой ответил Чан. Он посмотрел сначала на спящего Феликса, потом на сонного Чонина и покачал головой. — Вот за какие такие грехи вы двое на мою голову свалились, а? Один в кошмарах летает, второй просыпается с таким видом, будто за ним черти гонятся. — Чонин смущенно улыбнулся и немного расслабился.
— Прости, хён. Просто непривычно... но с вами очень спокойно, правда. Спасибо вам.
— Да не за что. Ты все-таки теперь свой, — Бан Чан улыбнулся, успокаивая младшего. Они просидели так несколько минут, негромко переговариваясь о всяких пустяках, пока тишину не нарушил громкий, бесцеремонный стук в дверь. Она распахнулась так резко, что ударилась о стену.
— Подъем, сони! — на пороге стояла сияющая Джису. — Хватит валяться, завтрак уже на столе! — Чонин испуганно приложил палец к губам, кивая на спящего Феликса:
— Тише ты! Разбудишь же... И вообще, где дядя и брат? Они нас не видели? — Джису махнула рукой, проходя в комнату.
— Да расслабьтесь вы. Папа и Доюн-хён уехали по делам еще час назад, их до вечера не будет. Дома только Тэён осталась. Она, кстати, когда узнала, что у тебя друзья ночевали, ни капли не рассердилась. Наоборот, расцвела вся и приготовила целую гору еды на всех! Так что живо на кухню, пока всё не остыло.
Чан легонько растолкал Феликса, и тот, жмурясь от яркого света, начал потихоньку приходить в себя. Парни умылись по очереди и начали спускаться вниз, в саму квартиру. В коридоре их встретил запах домашней еду, который, казалось, был лучшим лекарством после тяжелой ночи.
На кухне было непривычно шумно и уютно. Тэён, девушка старшего брата Чонина сразу понравилась братьям: веселая и заботливая, она расставляла на столе кучу тарелок, перекидываясь шуточками с Джису: тут был и горячий омлет, и ароматный рис, и несколько видов закусок.
— Ешьте больше! — приговаривала она, когда все расселись, подкладывая Феликсу и Чану лучшие кусочки. — Чонин-а не приводил домой друзей, я так рада, что у него в Сеуле появилась такая компания.
Чонин, всё еще немного смущенный, старательно жевал, стараясь не встречаться взглядом с Чаном, который всё равно по-доброму подшучивал над его аппетитом. Феликс, окончательно придя в себя после кошмара, с аппетитом уплетал завтрак, искренне хваля кулинарные таланты Тэён.
— Это безумно вкусно, — улыбался Ликс, и его веснушки на лице, казалось, сияли ярче. — В нашем общежитии мы обычно едим что-то на скорую руку, так что это просто пир.
За столом не прекращался смех. Джису вовсю расписывала Тэён, как парни вчера «оккупировали» комнату Чонина, а те в ответ припоминали смешные моменты из своих школьных будней. На какое-то время все тяжелые мысли о бандах, Уёне и холодном взгляде Хёнджина отступили на второй план, сменившись простым человеческим теплом.
После завтрака пришло время прощаться. Чан и Феликс помогли прибраться на кухне, несмотря на протесты Тэён.
— Ну всё, герой, нам пора, — сказал Чан, похлопывая Чонина по плечу уже в прихожей. — Отдыхай сегодня, лечи спину. Увидимся в школе в понедельник.
— Спасибо вам за всё, — искренне ответил Чонин, провожая их до двери. — И... за то, что остались.
Когда за братьями закрылась дверь, Чонин еще долго стоял в коридоре, чувствуя, что этот выходной стал самым важным за всё время его жизни в Сеуле.
Чан и Феликс шли к машине в тишине, наслаждаясь свежим уличным воздухом. Феликс выглядел намного спокойнее. Он подставил лицо утреннему солнцу и негромко произнес:
— Знаешь, Чанни... У Чонина дома так хорошо. И ему с нами спокойно было…Мне кажется, мы теперь за него в ответе.
Чан кивнул, открывая дверцу машины.
— Так и есть, Ликси. Так и есть.
Они разъехались по домам: братья — в свое тесное, но родное общежитие, а Чонин остался в уютной квартире, впервые за долгое время не чувствуя себя одиноким в этом огромном и порой жестоком городе.
Дорога до общежития пролегала через тихие спальные районы, которые в субботнее утро выглядели сонными и безобидными. Чан вел машину уверенно, поглядывая на Феликса — тот наконец-то выглядел расслабленным, рассматривая мелькающие за окном витрины. Но идиллия закончилась на одном из перекрестков.
— Хён, притормози... — внезапно прошептал Феликс, вжимаясь в стекло.
Чан прищурился. Возле черного тонированного фургона разыгрывалась сцена, мало похожая на дружескую беседу. Двое крупных мужчин в строгих, но помятых костюмах, похожих на типичных коллекторов или гопников, настойчиво пытались затащить в салон знакомого парня. Тот отчаянно упирался, его волосы растрепались, а лицо, обычно неподвижное как маска, сейчас исказилось от ярости и отвращения.
— Это Хёнджин! — воскликнул Феликс, и в его голосе смешались страх и необъяснимая решимость. — Чан, они его сейчас заберут! — Чан не раздумывал. Он резко крутанул руль, подрезая фургон, и ударил по тормозам.
— Ликс, как только я их отвлеку — тащи его в нашу машину. Быстро! — Чан выпрыгнул из салона с самым беззаботным видом, какой только мог изобразить. — Эй, мужики! — крикнул он, размахивая руками и перегораживая им путь. — Слушайте, вы не подскажете, где тут ближайшая ветеринарка? У меня там хомяк в машине икает, боюсь, до дома не довезу! Очень породистый, сирийский, жалко зверюшку!
Охранники опешили. Они замерли, глядя на этого странного парня, который с серьезным лицом нес какую-то чушь про икающего хомяка.
— Парень, вали отсюда, не до тебя сейчас, — рыкнул один из них, ослабив хватку на плече Хёнджина и делая шаг к Чану.
Этого момента Феликсу хватило. Он выскочил из салона, подбежал к онемевшему от шока Хёнджину и, не говоря ни слова, крепко схватил его за ледяную ладонь. Хёнджин, чьи глаза расширились от шока при виде Феликса, даже не сопротивлялся. Он позволил затащить себя на заднее сиденье. Как только дверь захлопнулась, Чан, мгновенно растеряв весь свой «хомячий» энтузиазм, запрыгнул на водительское место.
— Эй! Стоять! — опомнились мужчины, но Чан уже вдавил педаль в пол. Машина с визгом сорвалась с места, оставляя фургон позади.
В салоне воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Хёнджин сидел сзади, тяжело дыша и пытаясь привести в порядок растрепанные волосы. Его пальцы всё еще подрагивали.
— Ты в порядке? — осторожно спросил Феликс, поворачиваясь к нему. — Мы увидели, как они тебя крутили, и...
— Зря вы вмешались, — перебил его Хёнджин. Голос его звучал глухо и неестественно ровно. Наступила тишина. Он долго молчал, глядя в окно на мелькающие серые здания, прежде чем нехотя, словно каждое слово давалось ему с трудом, добавил: — Это были не гопники. Это охрана моего отца. У него... своеобразные методы напоминать мне о моем месте. — Хёнджин на мгновение сжал челюсти, и в его взгляде промелькнуло что-то горькое.
— Мои родители в разводе, — продолжил он, не глядя на братьев. — Сейчас я живу один, и меня это вполне устраивает. Но отец никак не может с этим смириться. Он одержим контролем и считает, что я должен быть под его присмотром двадцать четыре часа в сутки.
Хёнджин умолчал о том, что его мать оказалась в психиатрической клинике из-за тирании отца, и что его одиночество в пустой квартире — это единственная форма свободы, которую он смог себе отвоевать. Об этом он не собирался рассказывать никому, тем более этим двоим, которые только что так нелепо ворвались в его личное пространство.
Он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, снова надевая свою привычную ледяную маску. Чан и Феликс переглянулись. Стало ясно, что за безупречным фасадом жизни «золотого мальчика» и его внешним безразличием скрывались стены, которые были покрепче любой тюрьмы.
— Куда тебя отвезти? — тихо спросил Чан, понимая, что сейчас лучше не лезть парню в душу.
— К моему дому, — коротко бросил Хёнджин, назвав адрес элитного жилого комплекса. — Только высадите за пару кварталов. Не хочу, чтобы охрана зафиксировала вашу машину. Вам и так сегодня достанется, если они успели запомнить номера.
Доехали они молча. Чан и Феликс высадили парня у маленькой неприметной кафешки в паре кварталов от жилого комплекса. Хёнджин вышел из машины молча — не попрощавшись, не кивнув, не сказав ни слова благодарности. Он просто закрыл дверь и зашагал прочь, спрятав руки в карманы куртки.
Он дошел до своего дома, поднялся на десятый этаж и, едва переступив порог пустой квартиры, бессильно опустился прямо на пол в коридоре. Тишина ударила по ушам. Здесь, за закрытой дверью, маска холодного и идеального отличника мгновенно осыпалась. Лицо осунулось, а в глазах отразилась бесконечная усталость.
Хёнджин долго сидел неподвижно, глядя в стену. Мысли путались. Он думал о матери, запертой в стенах клиники, о тирании отца и о той обжигающей ненависти, которую он питал к нему за разрушенную жизнь их семьи. А потом, неожиданно для самого себя, он вспомнил тепло ладони Феликса. То, как решительно этот веснушчатый парень схватил его за руку и потянул за собой.
Ему было приятно. Впервые за долгое время кто-то помог ему не потому, что был должен, а просто так. Но признать это — значило стать уязвимым, а Хёнджин не мог себе этого позволить.
Пытаясь заглушить навязчивые образы и унять дрожь в руках, он поднялся и прошел вглубь квартиры. В самом конце коридора была комната без мебели. Когда-то здесь был кабинет его матери, наполненный запахом бумаги и цветов, но теперь она стояла пустой. Это было единственное место, где Хёнджин чувствовал себя собой.
Он не включал музыку. В абсолютной тишине он начал двигаться. Танцы всегда были его единственным спасением — способом выплеснуть гнев и обиду, которые невозможно облечь в слова. Он делал резкие выпады, ломаные движения, прыжки, отдаваясь процессу до полного изнеможения. Каждое движение вытесняло мысли о прошлом и настоящем, оставляя только физическую усталость и чистый, ничем не замутненный ритм его собственного сердца.
*****
Когда машина тронулась с места, оставляя фигуру Хёнджина у входа в маленькое кафе, Феликс ещё долго смотрел в зеркало заднего вида. Он видел, как Хёнджин уходит — не оборачиваясь, с прямой, как струна, спиной. В голове у Феликса был полный хаос. В сердце до сих пор пульсировало странное тепло в том месте, где он сжимал чужую ладонь. Рука Хёнджина была такой холодной, почти ледяной, но в тот момент, когда Ликс потянул его за собой, ему на секунду показалось, что пальцы Хёнджина дрогнули и едва заметно сжались в ответ. Ёнбок вспомнил свой сегодняшний кошмар. Тот Хёнджин из сна был пугающим, властным и одержимым, он забирал то, что считал своим, и оставлял после себя лишь чувство бессилия. Но Хёнджин, которого он увидел сегодня на улице — растрёпанный, окружённый охранниками-псами своего отца — был совсем другим. «Он не монстр», — пронеслось в мыслях у Ликса. — «Он просто загнанный в угол». Феликсу стало не по себе от осознания того, какую цену Хёнджин платит за свою «идеальность». Жить одному в огромной квартире, скрываться от собственной семьи, не иметь возможности даже просто погулять по городу без риска быть пойманным охранниками... Это было похоже на персональный ад, скрытый за дорогим костюмом и холодным взглядом. Ликс прислонился лбом к прохладному стеклу машины. Его пугало это противоречие. С одной стороны — страх перед прошлым и теми тенями, что преследовали их с братом. С другой — непреодолимое желание подойти к этому «ледяному» парню и спросить, как он на самом деле себя чувствует. Он понимал, что Чан прав: Хёнджин опасен. Но сегодня Феликс увидел не врага. Он увидел человека, которому тоже некуда бежать. И этот образ настоящего, уязвимого Хёнджина теперь переплелся с образом из кошмара, создавая внутри Феликса странную, болезненную связь, которую он не мог — а может, уже и не хотел — разрывать. Чан обеспокоенно поглядывал на младшего. видел, как пальцы Феликса нервно перебирают край толстовки — верный признак того, что в голове у младшего идет напряженная работа. Машина мерно гудела, но тишина в салоне казалась Чану слишком тяжелой. Он знал этот взгляд Ликса. Это было не просто замешательство, это была та самая опасная эмпатия, которая всегда заставляла Феликса искать оправдание даже для тех, кто этого не заслуживал. Чан понимал, что в сознании брата сейчас происходит столкновение двух разных людей: демонического Хёнджина из сна, который пугал до дрожи, и того одинокого подростка, которого они только что оставили у кафе. — О чем думаешь? — негромко спросил Чан, прерывая затянувшиеся раздумья брата. — О том, что всё не так однозначно, как кажется? Феликс вздрогнул и медленно кивнул, не отрывая взгляда от окна. — Хён, во сне он был… как хозяин. Уверенный, страшный. А сегодня у него были такие глаза, когда он смотрел на этих охранников… В них была не злость, а какая-то пустота. Словно он привык, что его ломают. Чан крепче сжал руль. Его пугало, что Феликс начинает сопереживать Хёнджину. Это была тонкая грань: от жалости до зависимости один шаг, а Хёнджин, каким бы «загнанным» он ни был, всё еще оставался частью того мира, от которого они бежали. — Ликс-а, послушай меня, — серьезно произнес Чан. — То, что у него проблемы с отцом, не делает его нашим другом. Да, возможно, он тоже жертва, но вспомни Уёна. Он тоже когда-то казался нам хорошим, пока не ударил тебя. Холодность Хёнджина может быть защитой, а может быть его истинной натурой. Не давай своему сердцу обмануть тебя. Феликс промолчал, но в глубине души он не мог перестать думать о том, как Хёнджин на долю секунды замер, когда их руки соприкоснулись. Для Чана это была просто «операция по спасению», а для Феликса — момент, который перечеркнул все его прежние представления об этом парне. Он всё еще боялся его, но теперь к этому страху примешалось жгучее, болезненное любопытство, которое обещало принести еще немало проблем. Они подъехали к общежитию. Возле здания стоял Минхо, сидевший на корточках возле знака «Место для курения» и уставшим взглядом смотрел на подъехавшую машину. Он ждал Чанбина, как всегда опаздывающего на тренировку Они подъехали к общежитию. Возле здания стоял Минхо, сидевший на корточках возле знака «Место для курения» и уставшим взглядом смотрел на подъехавшую машину. Он ждал Чанбина, как всегда опаздывающего на тренировку. Увидев Чана и Феликса, Минхо медленно поднялся, разминая затекшие ноги, и затушил сигарету. — Где вас черти носили? — лениво спросил он, подходя к ним. — Вид такой, будто вы только что банк ограбили или от погони уходили, — Чан заглушил мотор и вышел из машины, устало потирая переносицу. — Почти. Мы Хёнджина из рук охраны его отца вырывали, — Минхо вскинул брови, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на интерес. — О, «ледяной принц» попал в беду? И как он? Сказал «спасибо» или просто обдал вас холодом своего величия? — Угадай с первого раза, — хмуро буркнул Чан, выгружая вещи из багажника. — Вышел из машины и ушел, даже не кивнув. Знаешь, Минхо, я всё больше сомневаюсь, что нам стоит вообще к нему соваться. От него одни проблемы, и характер там — не сахар, — Минхо облокотился на капот, задумчиво глядя вдаль. — А я думаю, что парень он нормальный. Просто жизнь у него — дерьмо похуже нашего. — Нормальный? — Чан резко обернулся к другу. — Он ведет себя так, будто мы все — пустое место. Он никого к себе не подпускает, а его семейка натравливает на нас шкафов в костюмах. Это, по-твоему, «хороший парень»? Он холодный как лед, и я не хочу, чтобы Феликс или кто-то из наших пострадал, пытаясь этот лед растопить, — Чан устало прикрыл глаза. — Ладно, может, про шкафов я и загнул, — поправился он, немного смягчив тон. — Его охрана охотилась за ним, а не за нами. Но сам факт, Ли Ноу! Из-за него мы могли влипнуть в такие неприятности, которые нам сейчас вообще не нужны. Он — ходячая проблема. Он холодный, непредсказуемый, и я не хочу, чтобы Феликс или кто-то из наших пострадал, пытаясь этот лед растопить. — Чан, ты судишь по обертке, — спокойно парировал Минхо, прищурившись. — Вспомни, как он прикрыл Чонина в прошлый раз. Стал бы настоящий подонок подставляться под удар ради какого-то младшего? Нет. Он закрывается, потому что если он откроется, его добьют. Его холодность — это просто броня. Ему не нужны друзья, ему нужны люди, которые не будут от него ничего требовать. — Или он просто одиночка, которому плевать на всех, — отрезал Чан. — Я не уверен в нем, Минхо. В нашем мире доверие стоит слишком дорого, чтобы разбрасываться им ради парня, который даже «спасибо» сказать не может. — Время покажет, — пожал плечами Минхо, заметив наконец бегущего к ним запыхавшегося Чанбина. — Но иногда те, кто кажется самыми колючими, просто больше всех боятся получить новый удар. Ладно, нам пора на тренировку. Не накручивай себя, хён. Чан проводил их взглядом, чувствуя, как внутри всё равно скребется беспокойство. Он посмотрел на Феликса, который всё это время молча стоял рядом, и понял: слова Минхо только подлили масла в огонь его сомнений. Что, если за этой маской действительно скрывается кто-то, кто нуждается в помощи? И что, если эта помощь обернется для них новой катастрофой? Парень устало вздохнул и отправился на тренировку вслед за друзьями и братом. Сегодняшний день обещал быть выматывающим: несколько часов изнурительных танцев до седьмого пота, затем вокал, где нужно было выдать максимум эмоций, когда внутри — только пустота и усталость. Но на этом его день не заканчивался. После основных занятий Чану нужно было задержаться, чтобы помочь девчонкам из TWICE. Они дебютировали не так давно, и на них сейчас давило всё: графики, бесконечные репетиции и, что самое ужасное, строжайшие диеты. Чан, как «старший брат» для всех в этом здании, не мог спокойно смотреть, как они бледнеют с каждым днем. У него уже был отработанный план. Проходя мимо пустого кафетерия, он, как обычно, незаметно стащит лишнюю пачку талонов на еду. Позже, когда в коридорах станет тихо, он проскользнет к их тренировочному залу. — Опять ты за своё, Чан-и? — шепотом спросит кто-то из девочек, глядя на зажатые в его руке талоны. — Тише вы, — усмехнется он, впихивая им в руки билеты на «запретную» еду. — Сходите вечером, возьмите нормальный ужин. Только чтобы менеджеры не пронюхали. Для него это был риск, но видеть их улыбки и знать, что они не лягут спать голодными, было важнее любых правил. Чан привык тащить на себе заботу о других — будь то избитый Чонин, запутавшийся в чувствах Феликс или измотанные диетами подруги. В этом был весь он: пока другие строили стены, Чан строил мосты и пытался накормить тех, кто в этом нуждался. Зайдя в зал, он включил музыку. Мощный бит заполнил пространство, вытесняя лишние мысли. Сейчас ему нужно было забыться в движении, чтобы завтра снова быть той опорой, в которой так нуждались все окружающие. Тренировка пролетела как в тумане. Тело работало на автопилоте, подчиняясь заученным ритмам, пока мысли Бан Чана то и дело возвращались к пустому взгляду Хёнджина. После занятий, когда залы опустели и в здании остался лишь дежурный свет, Чан выполнил свой «ритуал» с талонами и передал их благодарным девчонкам, которые пообещали съесть по порции мяса за его здоровье. Вернувшись в общежитие поздно ночью, старший застал Феликса на балконе. Младший не спал, он просто сидел, глядя на огни ночного Сеула. — Всё еще думаешь о нём? — тихо спросил Чан, подходя ближе. Феликс вздрогнул, но не обернулся. — Хён, я зашел в чат школы... Там обсуждают, что Хёнджин завтра не придет, потому что он якобы «заболел». Но мы-то знаем, что это из-за тех людей в костюмах. — Ликс, это не наше дело, — мягко попытался пресечь разговор Чан. — Но он защитил Чонина! — Феликс резко обернулся, его глаза лихорадочно блестели. — А сегодня мы видели, как его пытаются похитить собственные охранники. Минхо прав, он не плохой. Он просто... в ловушке. Я хочу написать ему. Чан замер. Внутри него боролись два чувства: защитный инстинкт, кричащий о том, что от Хёнджина нужно держаться подальше, и человеческое сострадание. — Он не ответит, — наконец произнес старший. — Такие, как он, не принимают жалость. — А я не буду жалеть, — упрямо ответил Феликс. — Я просто напишу, что мы благополучно доехали. И всё. На следующее утро в школе место Хёнджина действительно пустовало. В классе было необычно тихо без его холодного присутствия. Чонин выглядел подавленным, он постоянно оглядывался на дверь, надеясь увидеть высокую фигуру старшего. А в это время на десятом этаже элитной высотки Хёнджин стоял посреди своей пустой комнаты для танцев. Его телефон, брошенный на подоконник, коротко завибрировал. Он подошел и взглянул на экран. «Надеюсь, ты добрался без приключений. Спасибо, что помог нам с Чонином тогда. Отдыхай, если нужно. Ликс» Хёнджин долго смотрел на это сообщение. Пальцы зависли над клавиатурой, готовые набрать привычное «Не пиши мне больше». Но вместо этого он просто заблокировал экран и прислонился лбом к холодному стеклу окна. Впервые за долгое время ему не хотелось выпускать когти. А через час в дверь его квартиры позвонили. Это не был настойчивый стук охраны или требовательный звонок отца. Это был неуверенный, короткий звонок. На пороге стоял Чанбин. Он выглядел серьезным и почему-то держал в руках пакет с горячими булочками, которые так любил Чонин. — Минхо сказал, что ты «приболел», — буркнул Чанбин вместо приветствия. — А я не люблю тренироваться, когда в классе некого бесить своим шумом. Пустишь? Хёнджин замер. Стены его ледяной крепости дали первую серьезную трещину. Те, кого он считал лишь случайными прохожими, почему-то решили, что он стоит того, чтобы за него бороться. С Чанбином они познакомились в первый день в школе. Когда Хёнджин нашел неиспользованный класс и решил, что это самое лучшее место для тренировок. Он включил музыку, и начал уже было танцевать, как вдруг, в класс кто-то вошел. — Не думал, что кого-то еще встречу в этом богом забытом классе, — сказал незнакомец. — Привет. Я Чанбин. Ты у нас новенький? — Хёнджин лишь кивнул, продолжая свою танцевальную практику. Но Чанбин не из тех, кто понимает намёки на то, что пора уйти. Он просто сел на один из старых подоконников, болтая ногами, и стал наблюдать за чёткими, почти болезненно идеальными движениями Хёнджина. — Техника у тебя крутая, — подал голос Чанбин, перекрывая музыку. — Но ты двигаешься так, будто пытаешься кому-то что-то доказать. Или от кого-то убежать. Слишком много напряжения в плечах. Хёнджин замер. Он выключил музыку и наконец посмотрел на незваного гостя. Взгляд парня был колючим, защитным. — Ты эксперт в танцах? — холодно спросил он, вытирая пот со лба. — Я эксперт в том, как люди пытаются спрятаться за тем, что они делают, — Чанбин спрыгнул на пол и подошёл ближе. — Я рэпер. Мы с друзьями пишем музыку у меня в гараже. И я знаю, когда ритм идёт от сердца, а когда — от желания выплеснуть злость. Хёнджин ничего не ответил, но и не выставил его за дверь. В тот день они проговорили почти час. Чанбин рассказывал о Чане, об их странной компании и о том, что в этой школе выжить в одиночку почти невозможно. Хёнджин тогда почти не открывал рта, но почему-то не чувствовал привычного желания оттолкнуть этого шумного парня. С тех пор, они часто пересекались в этом классе. Хёнджин танцевал, а Чанбин приходил к нему. Иногда следил за движениями парня, иногда писал собственные текса и зачитывал их в классе, бывало, пытался вывести на разговор не настроенного на него парня. Но Хёнджин ни разу не пытался выгнать этого шумного парня со второго класса. Он даже… привык к его присутствию и ...и даже начал ловить себя на мысли, что в те дни, когда Чанбин не приходил, в пустом классе становилось как-то слишком холодно. Хёнджин привык к скрипу двери, к шуршанию тетрадных листов, на которых Чанбин набрасывал свои резкие, рваные тексты, и к специфическому запаху его дешевого, но стойкого парфюма. Иногда, когда музыка затихала, и Хёнджин тяжело дышал, прислонившись к пыльной стене, Чанбин зачитывал ему свежие строчки. Это был агрессивный, мрачный рэп, полный боли и борьбы — полная противоположность изящным и плавным движениям Хёнджина, но в этом хаосе они находили странный резонанс. — Знаешь, — сказал однажды Чанбин, не отрываясь от тетради, — ты танцуешь так, будто хочешь стереть себя из этого мира. А я пишу так, чтобы мир не смог меня стереть. Мы с тобой два полюса одной беды, — Тогда Хёнджин впервые не промолчал. — Твои тексты... в них слишком много шума, — ответил он тихо. — Но иногда этот шум заглушает тот, что у меня в голове. Спасибо. Это было их негласное соглашение: Чанбин не лез в душу с прямыми вопросами о родителях или о том, почему у Хёнджина вечно печальные глаза, а Хёнджин позволял ему быть свидетелем своих редких минут слабости. И вот сейчас, Хёнджин смотрит на Чанбина, стоящего на пороге его квартиры. Он не ожидал, что кто-то из этой компании действительно придет к нему домой. Тем более после того, как он ушел из машины лидера, даже не поблагодарив парней за помощь. — Ты как сюда попал? — тихо спросил Хёнджин, пропуская Чанбина внутрь. — Здесь везде охрана на въезде. — Сказал, что я твой репетитор по математике, — Чанбин усмехнулся и потряс пакетом с булочками. — Видел бы ты лицо твоего консьержа. Он явно не поверил, но мой грозный вид и пакет с едой творят чудеса. Хёнджин закрыл дверь и прислонился к ней спиной. В квартире было слишком тихо, слишком пусто и слишком чисто — типичное «жилье одиночки». — Зачем ты пришёл? — Хёнджин сложил руки на груди, пытаясь вернуть себе маску безразличия. — Затем, что Феликс места себе не находит, думает, что ты на него злишься за то, что он втянул тебя в машину, а Чан ворчит как старый дед, пытаясь убедить всех, что ему всё равно, — Чанбин прошёл на кухню и по-хозяйски выставил булочки на стол. — А ещё потому, что я помню тот день в пустом классе. Ты тогда тоже выглядел так, будто тебе нужно, чтобы кто-то просто посидел рядом, — Хёнджин сел напротив, вертя в руках остывшую булочку. — Я не злюсь, — наконец произнес он. — Просто... мне непривычно. Отец всегда говорил, что люди подходят ко мне только ради выгоды. Или потому, что он им приказал. — Ну, от тебя выгоды сейчас — ноль целых, хрен десятых, — хохотнул Чанбин, беспардонно хлопая Хёнджина по плечу. — Учитывая, что за тобой гоняется охрана, общаться с тобой — это вообще чистый убыток для нервной системы. Так что расслабься. Мы здесь, потому что ты нам нравишься. Даже если ты ведешь себя как ледяная статуя. Хёнджин опустил голову, пряча за чёлкой едва заметную улыбку. В этой стерильной квартире, где каждый звук отдавался гулким эхом, присутствие Чанбина казалось чем-то инородным, но удивительно правильным. Однако, вспомнив о реальности, он снова посерьёзнел. — Мой отец... он скоро снова пришлёт людей, — глухо сказал Хёнджин. — Общение со мной — это лишние проблемы. Передай это Чану. — Чан сам коллекционирует проблемы, — отмахнулся Чанбин. — Так что одной больше, одной меньше — ему без разницы. Ешь давай. И рассказывай, как ты вчера умудрился от охраны улизнуть? Феликс в восторге от того, как Чан самозабвенно врал про икающего хомяка. На губах Хёнджина впервые за день появилась слабая улыбка. Он откусил булочку, чувствуя, как внутренний холод начинает понемногу отступать. Группа этих странных парней явно не собиралась оставлять его в покое, и, к своему собственному удивлению, Хёнджин понял, что он этому даже рад. Они просидели на кухне до самого заката, пока длинные тени не вытянулись по стерильно чистому полу. Горячий чай давно остыл, а пакет из-под булочек опустел, но уходить Чанбину не хотелось, а Хёнджину — впервые за долгое время — не хотелось оставаться одному. В какой-то момент Хёнджин поймал себя на том, что больше не контролирует свою осанку и не подбирает слова. Маска идеального, холодного юноши просто растаяла. — Знаешь, — тихо произнес Хёнджин, глядя в окно на зажигающиеся огни города, — в этой квартире слишком много места. Иногда мне кажется, что я просто растворяюсь в этой пустоте. Отец ненавидит эту квартиру. Он делает всё, чтобы я отсюда уехал, чтобы я вернулся под его контроль. Но я не могу, — он обвел взглядом кухню, где каждая мелочь напоминала о другом времени. — Это квартира моей матери, — голос Хёнджина дрогнул, но он не отвел взгляда. — Всё здесь принадлежит ей. И то, что я живу здесь один... это моя единственная победа над ним. Он присылает охрану, пытается выкурить меня отсюда, превращает мою жизнь в бесконечную охоту, но я не сдамся. Это единственное место, где я еще чувствую себя собой, а не его проектом. Чанбин слушал молча, понимая, что сейчас Хёнджин доверяет ему не просто секрет, а часть своей израненной души. Он видел, как парень судорожно сжал пальцы на кружке, и понял, почему тот так отчаянно упирался, когда его тащили к черному фургону. Это была борьба не за прогулку по городу, а за право на собственную жизнь. — Значит, это твой замок, — серьезно сказал Чанбин, отодвигая пустую чашку. — А за замки принято сражаться. Слушай, Хёнджин... Мы не из тех, кто боится чужих отцов, какими бы влиятельными они ни были. Если он снова решит прислать своих псов — просто дай знать. — Почему вы это делаете? — спросил он почти шепотом. — Зачем вам эти проблемы с моим отцом? — Потому что в гараже, где мы пишем музыку, есть одно правило, — Чанбин улыбнулся и подмигнул. — Своих не бросаем. А ты, кажется, стал «своим» еще в тот день, когда не выгнал меня из того заброшенного класса, — Чанбин поднялся и ободряюще сжал плечо Хёнджина. — Ты не один в этом замке, даже если спишь в нем в одиночестве. Завтра в школе мы будем ждать тебя. И попробуй только не прийти — я лично притащу сюда Чана, и он снова будет нести бред про хомяков, пока ты не сдашься. Хёнджин искренне, хоть и негромко, рассмеялся. Этот смех был слабым, но настоящим. Когда Чанбин ушел, квартира больше не казалась Хёнджину такой пустой. Стены всё еще хранили память о матери и боли развода, но теперь в них поселилось что-то новое — отзвук чужого смеха и запах свежих булочек. Он прошел в комнату матери, где танцевал днем, и просто сел на пол, обнимая колени. Сегодня он впервые почувствовал, что его крепость стала чуть более неприступной, потому что теперь её охранял не только он сам.
