Глава 15. Эффект MAMA: вне зоны видимости
8 июня 2026 г., 23:45
Из-за триумфального и долгожданного выступления на премии MAMA 2024 в Японии профессор Квон Джиён был вынужден на время приостановить свои занятия в Академии. Сначала эта новость не на шутку огорчила студентов — его лекции и практические разборы все ждали как главный праздник недели. Но уныние быстро сменилось диким, фанатичным предвкушением. Вместо того чтобы грустить над учебниками, практически вся Академия и, конечно же, компания Бан Чана застыли в ожидании прямой трансляции, готовые ловить каждое движение своего любимого преподавателя на экранах.
Специально для этого масштабного просмотра вся компания Чана оккупировала просторную основную гостиную в доме Чонина. Места хватило всем: на огромном диване и прямо на полу, усыпанном подушками, расположились Чан, Чанбин, Минхо и Джисон, который теперь открыто сидел под боком у своего хёна, не боясь косых взглядов. В единственном кресле сидел Хёнджин, на коленях которого по-хозяйски расположился Феликс. К ним ещё присоединились старший брат Чонина и его девушка, которые помогли заказать на всю ораву несколько коробок пиццы и колу.
Атмосфера в гостиной накалилась до предела, когда на экране наконец стартовало долгожданное выступление.
Первые звуки заставили всех мгновенно притихнуть. Из динамиков полились пронзительные, меланхоличные аккорды «Untitled, 2014». Пространство огромной сцены погрузилось в полумрак, и Джиён появился перед публикой словно призрак из прошлого. Вся первая половина песни прошла так, будто он сознательно оставался в тени: из-за выстроенного сверху сложного, приглушённого освещения его лица практически не было видно. Он пел и двигался в этой загадочной полутьме, и этот минималистичный, завораживающий танец создавал ощущение невероятного интимного откровения, от которого у парней в гостиной побежали мурашки по коже.
Но стоило песне закончиться, как картинка резко взорвалась сочными красками. Заиграл дерзкий, качающий бит его нового сольника — «POWER». В этот момент Джиён предстал во всём своём эпатажном великолепии: на нём был кастомный розовый костюм, пиджак которого украшали массивные переливающиеся цепи и его фирменная, узнаваемая брошь в виде маргаритки без одного лепестка. На голову артиста была натянута белая кепка, из-под которой на плечи спускался яркий разноцветный платок.
Джиён буквально царил на сцене, раскачивая многотысячную арену своей бешеной харизмой. Ближе к середине трека, прямо во время движения по длинному подиуму, он лёгким, театральным жестом снял с себя кепку с платком и заменил её на массивную розовую корону. Однако интрига сохранялась: под ободком короны отчётливо виднелись пряди волос, но из-за неоновых вспышек и безумного студийного освещения всё ещё было невозможно точно разобрать, какого же они цвета.
Следом за сольным блоком бабахнула долгожданная «HOME SWEET HOME». Зал взревел, когда на сцену к Джиёну наконец вышли остальные ребята из группы. На этой песне, словно сбрасывая с себя пафос королевского величия, Джиён лёгким движением руки снял корону. Именно в этот момент все, кто смотрел трансляцию, и парни в гостиной Чонина хором ахнули, наконец-то чётко разглядев его обновлённый образ.
— Офигеть, он покрасился! — первыми восторженно завопили Джисон и Феликс, когда камера крупным планом выхватила Джиёна. Профессор Квон предстал перед публикой с огненным, ярко-рыжим цветом волос, который идеально подчёркивал его бунтарский дух.
После этого тёплого, семейного трека наступило время для, как говорится, «тяжелой артиллерии». Арена содрогнулась от первых, культовых аккордов «BANG BANG BANG». К этому моменту Джиён окончательно вошёл в раж: на нём остались те самые эпатажные розовые штаны, но сверху он накинул огромную, роскошную шубу. Его рыжие волосы были безумно взлохмачены, превращая артиста в дикого, первобытного рок-кумира. На стадионе в Японии началось настоящее безумие. Люди в зале кричали так, словно увидели сошествие богов на землю. Айдолы в вип-зоне, артисты нового поколения — все как один повскакали со своих мест, качая головой и полностью отдаваясь этому безумному ритму.
В гостиной Чонина творилось не меньшее сумасшествие. Чанбин и Хан на пару читали рэп-партии, прыгая посреди комнаты, Феликс восторженно хлопал, а Минхо, заворожённый профессионализмом Джиёна и его парней, не мог отвести глаз от их идеально выверенных движений. Следом зал добили нестареющей «FANTASTIC BABY», превратив премию в один сплошной, гигантский рейв.
Когда выступление закончилось под нескончаемый гул и овации, парни, тяжело дыша и смеясь, начали заваливаться обратно на диван. Эйфория всё ещё бурлила в крови, все наперебой делились восторгами.
И лишь Бан Чан сидел молча, задумчиво глядя на гаснущие титры выступления. На его лице блуждала сложная, понимающая улыбка. Посмотрев на уставших, но счастливых друзей, Чан неожиданно тихо, но веско произнёс:
— Это было невероятно. Но… там явно не хватает ТОПа.
В гостиной мгновенно воцарилась секундная, понимающая тишина. Минхо при этих словах внутренне дрогнул, тут же вспомнив свой недавний разговор с Джиёном в курилке за спорткомплексом, его уставшие глаза и горькие слова о любимом человеке, которого он потерял из-за собственной глупой гордости и ревности. Ли Ноу незаметно перевёл взгляд на Хана и ещё крепче сжал его ладонь, безмолвно благодаря судьбу за то, что они успели спасти друг друга от такой же пустоты.
— Да, — негромко отозвался Чанбин, первым нарушив молчание и закидывая в рот кусок пиццы. — С его низким тембром на контрасте это была бы совсем другая мощь. Без него картинка не полная.
— Абсолютно, — согласился брат Чонина, а за ним и остальные парни закивали головами.
Все в комнате единогласно сошлись на том, что эпоха была великой, но шрамы, оставленные временем на этой группе, уже никогда не затянутся до конца. И всё же, этот вечер подарил будущим «Бродячим детям» чёткое осознание: они сделают всё, чтобы сохранить свою команду целой, чего бы им это ни стоило.
******
В понедельник, за десять минут до начала первого урока, по коридорам Академии искусств разнёсся оглушительный гул. Старосты классов 1-1 и 1-2 одновременно ворвались в свои аудитории с ошарашенными и счастливыми лицами: министерская проверка отменилась, расписание перекроили, и сегодня вместо физкультуры оба потока ждало долгожданное, объединённое занятие с профессором Квоном, который только-только вернулся из Японии. Коридоры мгновенно превратились в бурлящий улей. Студенты возбуждённо переговаривались, на ходу вспоминая детали того самого зубодробительного перформанса на MAMA. — Как думаете, он оставил рыжий цвет?! — А шубу розовую притащил?! — Да какая шуба, дебилы, он наверняка заставит нас сдавать практику после двух недель прогулов! В толпе студентов Хёнджин, Феликс и сияющий Чонин бурно обсуждали отмену физры. Чуть поодаль, у окна, держались своей компанией Уён, Минги и Чонхо. Минги выглядел хмурым и периодически бросал мрачные взгляды в сторону двери. У дверей большого хореографического зала их уже ждал класс 1-2. Хан и Сынмин стояли рядом, о чём-то тихо переговариваясь, а неподалёку ошивались уджиновские Сан и Есан. Стоило Хану заметить Минхо и остальную старшую компанию Чана, которая подошла поддержать младших, Джисон незаметно подмигнул своему хёну. Минхо ответил едва заметной улыбкой. Рядом Сынмин упрямо смотрел в пол, демонстративно не замечая, как Чонхо буквально прожигает в нём дыру своим тяжёлым взглядом. Когда двери зала распахнулись, оба класса завалились внутрь и притихли. В центре зала, спиной к огромным зеркалам, на высоком барном стуле сидел Квон Джиён. На нём были свободные чёрные брюки, простая белая футболка и объёмный кардиган, но главное — его волосы. Огненно-рыжие, слегка растрёпанные, точно такие же, как на экране телевизора два дня назад. Профессор лениво листал что-то в планшете, а когда поднял взгляд на притихших первокурсников, его губы тронула фирменная, слегка лукавая ухмылка. — Ну привет, ребята, — негромко сказал Джиён, и его голос, слегка охрипший после стадионных криков, эхом разнёсся по залу. — Садитесь прямо на пол. Поговорим. Студенты послушно побросали рюкзаки и устроились полукругом. Воцарилась благоговейная тишина. Все ждали, что профессор начнёт хвастаться, рассказывать бэкстейдж премии или заставит их разбирать хореографию к «POWER». Но Джиён удивил всех. — Я знаю, что вы все смотрели трансляцию, — Джиён отложил планшет и спрыгнул со стула, засунув руки в карманы. — И я знаю, о чём вы думали. «Вау, какой масштаб, сколько света, какой дикий кач». Но сегодня мы поговорим о том, с чего это выступление началось. Кто помнит первые две минуты? — Вы стояли в полной темноте во время «Untitled», — подал голос Хёнджин, внимательно ловя каждое слово наставника. — Вас почти не было видно, только силуэт. — Именно, — кивнул Джиён, прохаживаясь перед строем студентов. — Большинство молодых артистов совершают одну и ту же ошибку: они боятся остаться без света. Им кажется, что если на них не направлен прожектор, если они не прыгают и не орут в микрофон, то зритель о них позабудет. Но настоящая магия начинается там, где вы умеете управлять темнотой. Тема сегодняшнего урока — энергетический вакуум. Как заставить многотысячную толпу смотреть на твой силуэт в тени так, будто от этого зависит их жизнь. Профессор подошёл к пульту и выключил основной свет в зале, оставив лишь тусклую диодную подсветку у самого пола. Пространство мгновенно погрузилось в густой, таинственный полумрак. Зеркала начали отражать лишь размытые контуры сидящих ребят. — Хёнджин, Минги, Сан, — скомандовал Джиён. — На середину. Без музыки. Просто пройдите от одной стены к другой. Но сделайте это так, чтобы я, сидя в темноте, почувствовал, что мимо меня идут лидеры, а не напуганные стажёры. Ребята поднялись. Первая попытка оказалась провальной — в темноте парни двигались неуверенно, Минги слишком зажимал плечи, а Сан излишне суетился. Джиён безжалостно останавливал их, заставляя начинать заново, правил осанку и разворачивал плечи. Затем настала очередь Хана и Феликса. Джиён заставил их пройтись, удерживая баланс и фиксируя точки. Из темноты профессор комментировал каждое движение: — Хан, хорошо. У тебя правильный наклон головы. Зритель не видит твоих глаз в темноте, но он видит линию подбородка. Держи его так, будто на тебе корона, даже если на тебе дешёвая кепка. Феликс, добавь веса в шаги. Сделай так, чтобы твоё присутствие считывалось по звуку твоего дыхания. Под конец Джиён неожиданно вызвал Сынмина и Чонхо, заставив их встать друг напротив друга в этой полутьме и просто удерживать зрительный контакт в абсолютной тишине. Между парнями мгновенно проскочила такая дикая, искрящаяся волна напряжения и неловкости, что даже сидящие на полу Хан и Ликс невольно затаили дыхание, во все глаза уставившись на эту сцену. Чонхо смотрел нагло, с привычным вызовом, словно испытывая чужую выдержку на прочность. Сынмин же, несмотря на свою видимую мягкость, держал спину идеально ровно и упрямо не отводил взгляда. Внутри у Кима в этот момент всё буквально плавилось и трещало по швам. Ему стоило колоссальных, нечеловеческих усилий сохранять это каменное, безразличное выражение лица. Те глубокие, болезненные чувства к Чонхо, которые он не так давно осознал и принял, сейчас глухими ударами выбивали пульс в висках. Стоять так близко, в полумраке, чувствовать чужое дыхание и делать вид, что этот парень для тебя — всего лишь враг, было настоящей пыткой. Но Сынмин не позволил себе дрогнуть. Он заставил свой взгляд стать холодным, почти стеклянным, отвечая на немой вызов Чонхо с такой глухой силой, что профессор Квон в темноте удовлетворённо хмыкнул. Джиён, как никто другой, умел считывать этот внутренний надрыв артиста, превращённый в сценическую энергию. — А теперь, — негромко разрезал тишину голос Джиёна, и в полумраке зала послышался шорох его одежды. — Сократите дистанцию. Чонхо, сделай шаг вперёд. Сынмин — не двигайся. Покажи, что твоя тень принадлежит ему, но твой разум — по-прежнему твой. Чонхо послушно, рвано ступил вперёд. Расстояние между ними сократилось до непозволительного минимума — теперь они едва не соприкасались грудными клетками. Наглый взгляд Чонхо на секунду скользнул к губам Сынмина, и у Кима внутри всё перевернулось от этой мимолётной, острой заминки. — Руки, — скомандовал Джиён. — Обозначьте тактильный захват. Но без агрессии. Передайте доминирование через мягкость. Чонхо среагировал мгновенно. Его широкая, тёплая ладонь уверенно поднялась и легла Сынмину сзади на шею, чуть надавливая пальцами на затылок, заставляя Кима податься ближе. Вторая рука Чонхо грубовато, но властно опустилась на его талию, притягивая к себе почти вплотную. Сынмин почувствовал, как чужой школьный пиджак смялся под его собственными пальцами — повинуясь какому-то животному инстинкту, он сам вцепился руками в плечи Чхве, отвечая на это сумасшедшее, импровизированное объятие. Это выглядело как странный, гипнотический танец на грани драки и отчаянной нежности. Чонхо наклонил голову, утыкаясь лбом в лоб Сынмина, из-за чего их дыхание смешалось в одно на двоих. Сынмин задохнулся от этой близости. Его пальцы судорожно сжались на ткани чужой одежды, сминая её до белых костяшек. В этом полуобъятии-полузахвате было столько скрытой, запретной и безумной химии, что Хан на полу испуганно пихнул Феликса локтем в бок. — Достаточно, — резко оборвал Джиён, возвращая зал к реальности, и щёлкнул тумблером. Медленно зажёгся основной свет, безжалостно разрушая интимный сумрак. Парни тут же отпрянули друг от друга, мгновенно разрывая контакт. Чонхо дёрнул плечом, пряча руки в карманы и возвращая на лицо привычную маску безразличия, хотя его грудная клетка тяжело вздымалась. Сынмин же быстро опустил глаза, судорожно поправляя воротник рубашки, лишь бы никто в зале не заметил, как от этого простого учебного задания у него до сих пор мелко дрожат руки. Профессор Квон вернулся на свой барный стул, взял в руки стакан с ледяным американо и окинул взглядом притихшие, вымотанные классы. — Запомните, — подвёл итог Джиён, переводя взгляд с одного ученика на другого. — На сцене, как и в жизни, самое сложное — это не тогда, когда на вас направлены все камеры мира и вы в розовой шубе взрываете зал. Самое сложное — это удержать внимание, когда музыка затихает, а свет гаснет. Если вы научитесь быть убедительными в тишине и одиночестве, то когда включится музыка, вам останется просто дыхнуть в микрофон, и зал упадёт к вашим ногам. На сегодня всё. Все свободны. Зал взорвался дружными, искренними аплодисментами. Студенты начали медленно подниматься, собирая вещи и наперебой обсуждая новые инсайды. Сынмин уже закидывал рюкзак на плечо, собираясь выйти вместе с Ханом и Феликсом, как вдруг надтреснутый, спокойный голос профессора остановил его: — Сынмин, задержись на пару минут. Хан удивлённо притормозил в дверях, но Сынмин лишь слабо махнул ему рукой, мол, идите без меня, я догоню. Когда дверь захлопнулась и в огромном зеркальном зале воцарилась абсолютная, звенящая тишина, Ким медленно подошёл к барному стулу, на котором сидел Джиён. Внутри у парня всё сжалось от нехорошего предчувствия. Профессор не спеша сделал глоток кофе, внимательно разглядывая первокурсника. На его лице не было привычной насмешливой ухмылки — только глубокая, профессиональная проницательность. — Знаешь, Ким Сынмин, за время моих лекций я, кажется, ни разу тебя не хвалил, — мягко начал Джиён, отставляя стакан. — Но сегодня ты был великолепен. У тебя потрясающий внутренний стержень и редкое умение держать фокус. Однако… я кое-что заметил, когда вы с Чонхо выполняли моё задание. Сынмин сглотнул, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Он заставил себя вежливо спросить: — И что же, профессор Квон? — Твоё тело кричало, Сынмин, — Джиён слегка наклонил голову, и его рыжие пряди упали на лоб. — Когда Чонхо подошёл ближе, у тебя перехватило дыхание. Твои пальцы так отчаянно вцепились в его плечи, будто ты тонул, а он был твоим единственным спасательным кругом. И то, как ты смотрел на него из этой темноты… Такую бурю эмоций невозможно сымитировать ради оценки. Отсюда у меня к тебе вполне логичный вопрос. Сынмин, тебе Чонхо нравится? Сынмин резко округлил глаза, а его сердце, казалось, пропустило удар. Лицо мгновенно обдало жаром. Он ожидал критики, разбора ошибок, да чего угодно, но только не этого безжалостного выстрела в упор. Парень растерялся, судорожно подбирая слова, чтобы всё отрицать, но Джиён лишь негромко усмехнулся, заметив его панику. — Да не волнуйся ты так, — примирительно поднял ладони профессор. — Мне просто интересно. Да и некому мне рассказывать твои секреты, поверь, у меня своих забот хватает. Так что? Сынмин несколько секунд боролся с собственной гордостью, но, глядя в понимающие глаза наставника, наконец сдался. Опустив голову, он тихо, почти шёпотом признался: — Да. Да, профессор, он мне нравится. — Будешь признаваться? — прямо спросил Джиён. — Нет, — Сынмин горько покачал головой, до боли сжимая лямку рюкзака. — Я не могу. Чонхо сложный, закрытый, он меня, скорее всего, просто ненавидит. Зачем портить то, что и так едва держится? — А ты попробуй, — веско перебил его Джиён, и в его голосе вдруг прорезалась глухая, застарелая тоска. — Даже если твои чувства окажутся невзаимными, поверь моему опыту, так будет намного легче. Жить в неведении и копить эту недосказанность — самый надёжный способ сожрать самого себя изнутри. Но самое главное, Сынмин… я ведь сегодня наблюдал не только за тобой. Я видел Чонхо. Видел, как у него дрогнули руки на твоей талии, как он на секунду замер, прежде чем прижаться к твоему лбу. Он может сколько угодно строить из себя непробиваемую стену, но у него тоже есть к тебе чувства. Он пытается их скрыть под своей наглостью, но у него чертовски плохо выходит. Так что давай, дерзай. Сынмин поднял на него удивлённый, полный сомнения взгляд. Джиён тяжело вздохнул, сошёл со стула и подошёл ближе, положив руку Кимy на плечо. — В своё время я совершил огромную ошибку, — тихо, но с железной мотивацией в голосе произнёс Джиён. — Был один человек… Обладатель самого чертовски низкого, пробирающего до костей тембра, который когда-либо слышал этот мир. Мы годами стояли на одной сцене, дышали одним воздухом и сгорали от чувств, но оба были слишком гордыми, слишком трусливыми, чтобы просто сесть и поговорить без масок. Мы прятались за амбициями, за чужими ожиданиями, за глупыми обидами. И знаешь, к чему это привело? Теперь на МАМА мы стоим втроём. А его партии звучат только в моей голове. Пустота внутри — это самое страшное наказание, Сынмин. Не повторяй мой сценарий. Пока у тебя есть шанс коснуться его не только на моих уроках в темноте — иди и поговори с ним. Выбей из него эту дурь. Слова профессора Квона, подкреплённые его личной, кровоточащей драмой, ударили Сынмина под дых. Вся нерешительность Кима куда-то испарилась, уступая место отчаянной, робкой надежде. Он глубоко вздохнул, расправил плечи и уверенно посмотрел на учителя. — Я… я попробую, профессор Квон. Спасибо вам. За всё. Сынмин вежливо поклонился и быстрым, решительным шагом направился к выходу из хореографического зала. Джиён проводил его взглядом до тех пор, пока парень не скрылся за дверью. Когда в зале снова воцарилось одиночество, рыжеволосый артист устало потёр переносицу, запустил пальцы в растрёпанную шевелюру и тихо, с лёгкой иронией пробормотал сам себе под нос: — Мда… В этой школе, походу, концентрация проблемных парочек зашкаливает. И зачем я вообще лечу чужую личную жизнь, когда свою просрал подчистую? Старпёр хренов. Джиён усмехнулся собственным мыслям, подхватил свой планшет и, тихо напевая под нос мотив «Untitled», побрёл на выход, надеясь, что хотя бы у этих детей финал истории окажется счастливым.*****
Сынмин вылетел из хореографического зала как на крыльях, подгоняемый эхом слов профессора Квона. Сердце бешено колотилось в груди, а в голове стучала одна-единственная мысль: «Только бы не передумать, только бы успеть». Ему повезло. Чонхо, отпустив Минги и Уёна вперёд, одиноко и неспешно шёл по полупустому коридору в сторону лестницы. Сынмин догнал его в два счёта, резко схватил за локоть и, не давая опомниться, потащил за собой — вниз по ступеням, мимо учебных классов, прямиком в полутёмный, глухой школьный подвал, где обычно хранился старый спортивный инвентарь и куда почти никто никогда не заглядывал. — Эээ… Сынмин? Ты чего творишь? Зачем мы здесь?.. — Чонхо ошарашенно отпрянул, когда Ким с силой захлопнул за ними тяжёлую железную дверь, отрезая их от остального мира. — Молчи! — резко выдохнул Сынмин, разворачиваясь к нему. Его дыхание было рваным, а щёки горели ярче рыжих волос их преподавателя. — Молчи и просто дай мне сказать. Если я сейчас остановлюсь, я больше никогда этого не повторю. Чонхо замер, удивлённо приподняв брови. В тусклом свете подвальной лампы его наглость куда-то испарилась, уступая место искреннему замешательству. — Я знаю, о чём ты думаешь каждый раз, когда смотришь на меня, — начал Сынмин, его голос слегка дрожал, но взгляд оставался твёрдым. — Я понимаю, что ты до сих пор считаешь себя виноватым за то, что было. За ту ночь. За то, как всё обернулось… Но я не держу на тебя зла. Слышишь? Я простил тебя за изнасилование. И простил не просто потому, что ты мне дорог как друг или как человек, с которым мы делили один воздух… Сынмин на секунду замолчал, чувствуя, как слова застревают в горле. Он начал взволнованно ходить взад-вперёд по цементному полу, отчаянно подбирая правильные слова, буквально ломаясь под грузом собственного страха. Он лил воду, ходил вокруг да около, оттягивая неизбежное: — Просто… понимаешь, в жизни всё гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд. Мы делим мир на чёрное и белое, на «своих» и «чужих», строим какие-то баррикады, но чувства… чувства не подчиняются этим правилам. Я долго копался в себе, пытался убедить себя, что это просто стокгольмский синдром или глупая привязанность, возникшая из-за безысходности… Чонхо молча наблюдал за этой хаотичной, путаной речью, внутри которой росло штормовое напряжение. И тут Сынмин резко остановился, шумно вобрал в лёгкие воздух и выдал на одном дыхании, почти выкрикнул: — …Ты, блять, мне нравишься, Чонхо! Ещё с того самого дня, как я начал жить с тобой в твоём гараже! В подвале повисла мёртвая, звенящая тишина. Чонхо застыл, словно его громом поразило. Весь его образ непробиваемого, опасного парня осыпался, как сухая штукатурка. Он смотрел на Сынмина широко раскрытыми, полными шока и неверия глазами. — Ты… что? — хрипло, едва слышно выдавил Чонхо, делая шаг назад, будто Ким только что признался в чём-то противозаконном. — Сынмин, ты в своём уме? Даже… даже несмотря на то, что я сделал с тобой тогда? Но… как? Я же сломал всё… Он выглядел настолько растерянным и беззащитным в своей раскаянии, что у Сынмина окончательно сорвало все предохранители. Страх отступил, уступая место безумной, пьянящей смелости. — Ой, да заткнись ты уже! — в сердцах бросил Сынмин. Он сделал стремительный шаг вперёд, схватил Чонхо за воротник его школьной рубашки, потянул на себя и отчаянно, собственнически впился в его губы поцелуем. Чонхо вздрогнул от неожиданности, его тело на долю секунды напряглось, словно натянутая струна. Но уже в следующее мгновение он глухо застонал прямо в поцелуй и ответил с такой силой, что у Сынмина подкосились колени. Широкие ладони Чонхо мгновенно взлетели вверх, точно так же, как на уроке у Джиёна, но теперь уже по-настоящему: одна рука властно зарылась в волосы на затылке Кима, а вторая намертво прижала его за талию к себе, стирая между ними любое свободное пространство. Чхве целовал Мина жадно, глубоко, словно пытался выплеснуть через этот поцелуй всю ту вину, страх и глухую нежность, которые носил в себе месяцами. Сынмин крепко зажмурился, чувствуя, как внутри всё затапливает долгожданное, сумасшедшее тепло. Все условности, недомолвки и страхи отступили на второй план — здесь, в холодном полумраке подвала, под мерное дыхание друг друга, они наконец-то позволили себе быть настоящими. Поцелуй, казалось, длился целую вечность, пока лёгким окончательно не перестало хватать воздуха. Когда они, тяжело дыша, наконец отстранились друг от друга, Чонхо не выпустил Сынмина из объятий — он бережно прижался своим лбом к его, точно так же, как на уроке Джиёна, но теперь в его движениях не было ни капли наигранности. Только непривычная нежность. — Ты сумасшедший, Ким Сынмин, — хрипло выдохнул Чонхо. Его пальцы, всё ещё покоящиеся на затылке Кима, слегка дрожали, сминая воротник его аккуратной школьной рубашки, а яркие красные пряди Чонхо щекотали Сынмину лоб. — Я ведь… я ведь правда думал, что ты меня ненавидишь. Я каждую ночь в том чёртовом гараже проклинал себя за то, что натворил. Сынмин слабо улыбнулся, чувствуя, как бешено колотится сердце Чонхо прямо напротив его собственной грудной клетки, скрытой под плотным школьным пиджаком. — Я знаю, — тихо ответил Сынмин, поднимая руку и касаясь коротких красноволосых прядей на затылке парня, краем сознания замечая, как нелепо и контрастно они сейчас выглядят в этих строгих школьных пиджаках посреди грязного подвала. — Профессор Квон сказал, что у тебя чертовски плохо получается скрывать свои чувства. И он оказался прав. Чонхо удивлённо приоткрыл рот, осознав, кто именно подтолкнул этого тихого отличника на такой безумный шаг: — Так это рыжий тебя надоумил? Ну, Квон Джиён… устроил нам практику. Рыжий красному помог, получается. — Скажи ему спасибо, — хмыкнул Сынмин, окончательно расслабляясь в чужих руках. Весь тот огромный, давящий груз, который он тащил на себе, испарился без остатка. Они простояли в полумраке подвала ещё несколько минут, просто привыкая к новому статусу между ними — без масок врагов, без глупого напускного безразличия. Чонхо то и дело невесомо касался губами виска Сынмина, словно до конца не верил, что этот парень сейчас стоит здесь, прижавшись к нему своей идеальной школьной формой, и добровольно обнимает в ответ. — Ладно, пошли отсюда, — наконец тихо произнёс Чонхо, нехотя разжимая руки на талии Кима и бережно разглаживая ладонями складки на его помятом школьном пиджаке. — Если Минги или Уён вернутся и не найдут меня, они перевернут всю Академию. Да и твои «бродячие дети» наверняка уже с ума сходят. Хан караулит у входа? — Скорее всего, грызёт ногти от паники, — рассмеялся Сынмин, быстро поправляя съехавший набок галстук. Они подошли к тяжёлой железной двери. Прежде чем толкнуть её, Чонхо на секунду притормозил, перехватил ладонь Сынмина и крепко, до боли сжал его пальцы, заглядывая прямо в глаза: — Мы ещё поговорим об этом. Нормально. И без кучи воды, ладно? — Ладно, — кивнул Сынмин, чувствуя, как по телу разливается приятное тепло. Они вышли из подвала порознь, с интервалом в минуту, быстро отряхивая брюки и пиджаки от подвальной пыли, чтобы не привлекать лишнего внимания учителей и не провоцировать новые слухи между бандами. Но внутри у каждого из них уже горел совсем другой, тихий и надёжный свет, который больше не нужно было прятать в темноте хореографического зала.
