Глава 16. Разбитые стёкла и чужие раны
19 июня 2026 г., 00:56
Сонхва всегда гордился своей внимательностью. В их банде он был тем самым «тихим центром» — человеком, который замечает каждую деталь, каждый изменившийся взгляд или фальшивую ноту в чужом голосе. Именно поэтому он первым понял то, что остальные предпочитали в упор не видеть.
Хонджун встречался с Уджином.
Эта мысль уже несколько месяцев тупой, ноющей иглой сидела в голове Сонхвы. Хонджун учился на класс младше него, в одной аудитории с Минхо и Чанбином из чановских, и в последнее время возвращался в общежитие слишком поздно. Сонхва ненавидел себя за то, как тщательно он высчитывал минуты до его прихода. Его до безумия раздражало, как Уджин по-хозяйски закидывал руку Хонджуну на плечо, как забирал его после занятий и как сам Хонджун — обычно резкий, гордый и независимый — послушно шёл за лидером, едва заметно краснея.
Сонхва долго пытался убедить себя, что это просто дружеская забота, страх за младшего. Но каждый раз, когда он видел их вместе, внутри закипала удушающая ярость. Понемногу, сжигая себя изнутри, Сонхва начинал осознавать самую страшную правду: он банально и безнадёжно ревновал. Ревновал Хонджуна к человеку, который этого парня абсолютно не заслуживал.
Они ведь были знакомы с самого детства. Жили в одном небольшом провинциальном городке, где, казалось, время застыло. Только декорации у них были совершенно разными.
У Сонхвы семья была, мягко говоря, неблагополучной. Дома вечно пахло перегаром, дешёвым табаком и безысходностью. Родителям было абсолютно плевать как на него самого, так и на его старшего брата. Брат, спасаясь от вечных скандалов, неделями зависал у каких-то сомнительных друзей, а маленькому Сонхве оставалось только одно — сбегать. Он ненавидел стены собственного дома, поэтому часами бродил по холодным, продуваемым улицам, кутаясь в потрепанную куртку.
В один из таких серых, промерзших дней ему и повстречался Хонджун. Мальчик был младше него всего на каких-то полгода, но казался выходцем из совершенно другого, параллельного мира. У Хонджуна была прекрасная, любящая семья, и это читалось в каждой детали: в его чистой, дорогой одежде, в ярком шарфе и в открытом, незащищённом взгляде.
Хонджун как раз лениво катался на качелях на площадке прямо у своего дома, взлетая высоко в небо и что-то весело напевая под нос. Сонхва, уже окоченевший от сырого ветра, просто остановился у забора, со стороны наблюдая за чужим счастьем.
Ким заметил его почти сразу. Он затормозил кроссовками по пожухлой траве, раскачиваясь на цепях, и внимательно посмотрел на замерзшего мальчика.
— Эй! — звонко крикнул Хонджун, спрыгивая с качелей. — Ты чего там стоишь? У тебя аж нос посинел. Ты чей вообще? Из какого дома?
— Ни из какого, — хмуро буркнул Пак, сильнее пряча подбородок в воротник. — Просто гуляю.
— В такой дубак? — Хонджун подошёл ближе, критически осматривая его легкую куртку. — Ты сумасшедший. Заболеешь же. Пошли ко мне? У меня мама как раз пирог с яблоками и корицей испекла. Горячий! И чай есть.
Сонхва диковато посмотрел на этого странного, слишком дружелюбного мальчишку. Ему было стыдно, дико и непривычно, что кто-то чужой вдруг проявил к нему интерес.
— Не надо мне твоего чая. Меня дома ждут, — соврал он, отводя глаза.
— Да ладно тебе врать, — Хонджун без церемоний схватил его за ледяную ладонь своей маленькой, но удивительно тёплой рукой. — Пошли. Моя мама никого в обиду не даёт. Погреешься и уйдёшь, если захочешь.
С того самого дня они больше не расставались. Сонхва буквально поселился в доме семьи Ким. Мать Хонджуна, добрая и проницательная женщина, сразу всё поняла по одному взгляду на истощённого Пака, поэтому никогда не была против его присутствия — наоборот, всегда накладывала ему порцию побольше и стелила футон рядом с кроватью сына. Отцу Хонджуна было в целом всё равно на семейные дела, он просто очень любил детей и радовался, что у его сына появился такой преданный и тихий друг.
Вместе они взрослели, вместе делили одни наушники на двоих, прячась в комнате Джуна, и вместе втайне от всех мечтали о большой сцене. Музыка стала их общим спасением. Когда пришло время, они оба твёрдо решили стать трейни. Ради этой мечты, будучи ещё совсем мелкими, они оставили родной город, переехали в огромный, пугающий Сеул и заселились в тесное общежитие для стажёров.
Сонхва, как старший, поступил в Академию искусств первым. Именно там, на первом курсе, он совершил свою главную ошибку — подружился с Уджином, который оказался его одноклассником и по совместительству стажёром из того же агентства. Уджин тогда казался харизматичным, сильным лидером, за которым хотелось идти.
Время пролетело незаметно. Вокруг Уджина постепенно сформировалась банда, и людей становилось всё больше. Сначала к ним примкнули Юнхо и подросший Хонджун, следом подтянулись мрачный Минги и взрывной Чонхо. Последним в их компанию попал Уён — парень, которого Уджин буквально привязал к себе компроматом и кровью, заставив жестоко избить Феликса. Того самого Феликса, младшего брата Бан Чана — бывшего лучшего друга, а теперь заклятого врага Уджина.
С тех пор их жизнь превратилась в бесконечный кошмар из сплошных разборок. Сколько было этих бессмысленных, грязных драк за углом школы, сколько разбитых костяшек и взаимных проклятий с чановскими… Сонхва безумно устал от этого. Каждый раз, смывая кровь с лица после очередной стычки, он ловил себя на мысли, что хочет просто забрать документы, уйти из банды и забыть всё это как страшный сон. Но он не мог. И все из-за одного парня, которого он сейчас пытается дождаться.
Сонхва стоял у окна в тёмном коридоре общежития трейни, бездумно глядя на капли дождя, стекающие по стеклу. Хонджуна в комнате до сих пор не было, хотя время давно перевалило за полночь. Пак слишком хорошо знал, где сейчас находится младший — дома у Уджина.
В отличие от Чонхо, который жил в доме родителей, и Уёна, у которого тоже было своё жильё, Уджин обустроил свой быт иначе. Как лидер банды, он занимал просторную квартиру вместе со своим отцом — человеком строгим, влиятельным и мало интересующимся тем, кого его сын приводит к себе поздними вечерами. Именно туда, в это закрытое от посторонних глаз место, Хонджун теперь сбегал при первой же возможности.
Сонхва до боли сжал кулаки, представляя, как прямо сейчас в той тёплой комнате Хонджун доверчиво улыбается Уджину, слушает его притворно-сладкие речи и отдаёт всего себя без остатка. Сердце Сонхвы в очередной раз сжалось в тугой, болезненный узел от осознания собственного бессилия.
Он безумно устал от этой грязи, от вечной вражды с Чаном, от чувства вины за избитого Феликса, к которому их банда приложила руку. Сонхва ушёл бы из этого ада прямо завтра, если бы не Хонджун. Но оставить этого гордого, слепого дурака один на один с Уджином он просто не имел права. Сонхва останется в этой проклятой банде. Он будет молча стоять за спиной Хонджуна, терпеть удушающую ревность и караулить в темноте, готовый поймать его и склеить по кусочкам, когда Уджин наиграется со своей «игрушкой» и решит выбросить её, окончательно сломав Киму жизнь.
И вот, ближе к полуночи, Хонджун наконец показался в конце тёмного коридора. Он шёл тихо, уставший, шурша полами снятого школьного пиджака, который теперь просто перекинул через плечо. Заметив силуэт Сонхвы у окна, младший удивлённо притормозил и покачал головой:
— Ну и чего ты тут стоишь в темноте? Спать бы пошёл, уставший вечно. Пойдём давай.
Хонджун мягко подтолкнул Пака в плечо, открывая дверь, и они вместе зашли в комнату. Щёлкнул выключатель, накрывая пространство тусклым, привычным светом настольной лампы.
В полумраке тесной комнаты в общежитии, где из мебели была только двухъярусная кровать, заваленный тетрадями стол и маленький шкаф для одежды, младший казался кем-то совершенно нездешним. Сейчас, когда они оба учились в старшей школе и одновременно сгорали на изнурительных тренировках, его внешность была чем-то за гранью привычного.
Сонхва часто ловил себя на том, что разглядывал друга, пока тот допоздна сидел над текстами или домашкой. В тусклом свете настольной лампы Хонджун выглядел удивительно хрупким. Его тонкие, почти девичьи запястья и бледные пальцы быстро порхали над клавиатурой ноутбука. Ногти на его руках были покрыты грубым чёрным лаком — он красил их сам, абсолютно игнорируя редкие замечания учителей. Хонджун был самым невысоким среди банды, всего 172 сантиметра, и мешковатая школьная форма сидела на нем чуть небрежно. Но стоило ему кастомизировать скучный пиджак — незаметно вколоть пару булавок под воротник и нашить изнутри гранжевую ткань, — как он превратился в подиумный авангард. Стоило Хонджуну выпрямить спину, как вся эта подростковая угловатость исчезала. В развороте его натренированных плеч уже сейчас читалась гордая, капитанская осанка.
Сонхве нравилось наблюдать за лицом Кима в эти моменты ночного затишья. Его красота была чистой, резкой и естественной. Острый, кошачий разрез глаз, аккуратные, чётко очерченные губы и упрямая линия челюсти. Хонджун хмурился, покусывал губу, когда работа не ладилась, и в эти секунды выглядел пугающе взрослым. Но стоило Сонхве тихо окликнуть его и протянуть банку холодного кофе, как этот строгий фасад мгновенно рушился. Хонджун оборачивался, его лицо озаряла мягкая, уставшая улыбка, а у глаз собирались те самые, невероятно тёплые лучики-морщинки.
Его волосы были отдельным произведением искусства. Наперекор всем школьным правилам Хонджун носил дерзкий, текстурированный маллет. Сегодня его пряди были выкрашены в сумасшедший сплит: половина волос глубокого чёрного цвета, а вторая — платиновый блонд с мятным отливом. Он постоянно взъерошивал их, когда нервничал, и эти яркие локоны вспыхивали под лампой, словно неоновое пламя. Его уши были усыпаны проколами — целая россыпь серебряных каффов и тонких колечек тихонько позвякивала при каждом движении головы. Этот блеск металла в сочетании со школьными брюками делал его похожим на бунтаря, который случайно забрёл на урок.
Сонхва смотрел на него — взлохмаченного, в растянутой домашней футболке, которую тот накинул вместо школьного пиджака, — и внутри росла странная, непоколебимая уверенность. В этом невысоком парне, который прямо сейчас засыпал на стопках нотных листов, было столько скрытой силы, что весь этот безумный мир шоу-бизнеса рано или поздно просто обязан будет лечь к его ногам.
Ложась на свою кровать, Сонхва отвернулся к стене и прикрыл глаза, удушаемый собственной беспомощностью. Хонджун был рождён для чего-то великого, яркого и чистого. И мысль о том, что прямо сейчас его крылья планомерно подрезал грязный, эгоистичный Уджин, отравляла кровь эффективнее любого яда.
Сонхва так и не смог заснуть. Сон не шёл, сколько бы он ни ворочался на своей постели на нижнем ярусе двухъярусной кровати, вслушиваясь в тяжёлое, мерное дыхание Хонджуна, который в какой-то момент просто отключился, уронив голову на сложенные перед ноутбуком руки.
Ближе к трём часам ночи в комнате раздался тихий шорох. Ким Хонджун завозился, медленно поднялся со стула и замер, забавно моргая отчаянно слипающимися глазами. Сонный, со взлохмаченным и примятым с одной стороны маллетом, он непонимающе озирался по сторонам, пытаясь сообразить, где находится, который сейчас час и сколько он вообще проспал над своими черновиками. Наконец его блуждающий взгляд сфокусировался на Сонхве, который лежал на первом ярусе и в упор смотрел на него. Заметив блеск его открытых глаз в темноте, Хонджун хрипло выдохнул:
— Эй, ты чего не спишь? О чём опять задумался?
Сонхва медленно сел на кровати, свесив ноги на пол. Напряжение, копившееся в нём неделями, сейчас достигло своего пика. Тянуть дальше не было сил.
— О тебе, — тихо, но чертовски отчётливо произнёс Пак Сонхва. — Я знаю, что ты встречаешься с Уджином.
Хонджун на секунду замер. Сонливость с его лица словно ветром сдуло, взгляд мгновенно стал колючим, а плечи напряглись. Он скрестил руки на груди, защищаясь:
— И что?
— Оно тебе не надо, Хонджун, — Сонхва поднялся на ноги, заглядывая другу в глаза с отчаянной, болезненной серьёзностью. — Пойми ты наконец, ты для него — просто красивая, талантливая игрушка, которой приятно хвастаться перед другими и которую удобно использовать, чтобы тешить своё эго лидера. Ты раскрываешь ему душу, пишешь музыку, горишь этим, а он… он пустой, Джун. Он погряз в разборках, в грязных драках и манипуляциях. Он тянет тебя за собой на дно, и когда он наиграется, он просто выбросит тебя и сломает тебе жизнь. Ты заслуживаешь кого-то, кто будет ценить и любить тебя, а не воспринимает как какую-то вещь или игрушку!
Слова Сонхвы, пропитанные искренней болью и замаскированной ревностью, ударили Хонджуна по живому. Младший вспыхнул мгновенно. Его губы упрямо сжались, а серебряные каффы на ушах тихо звякнули, когда он резко вскинул голову.
— А можно я сам буду решать, с кем и как мне встречаться, м? — процедил Хонджун, и в его голосе звенящей сталью прорезался тот самый капитанский характер. — Ты мне не отец, Сонхва, и не старший брат, чтобы читать нотации! Уджин со мной совсем другой, ты ничего о нас не знаешь!
— Я знаю Уджина дольше, чем ты! — не выдержал и повысил голос Сонхва, делая ещё шаг, так что между ними почти не осталось расстояния. — Я вижу, как он смотрит на тебя, будто ты его собственность. Ты ослеп от своих чувств и не замечаешь, во что превращается наша жизнь из-за его амбиций! Я просто хочу защитить тебя!
— Защитить? Или контролировать каждый мой шаг?! — в упор выкрикнул Хонджун, его глаза лихорадочно блестели в тусклом свете настольной лампы. — Если ты так устал от нашей компашки и от Уджина — уходи! Тебя никто не держит. Но в мою личную жизнь лезть не смей. Никогда.
Это было жестоко. Слова Хонджуна наотмашь полоснули Сонхву по сердцу, заставив его замолчать на полуслове. Защитный барьер, который он так долго строил, рухнул, оставив после себя лишь выжженную пустыню и глухую обиду. Хонджун ведь даже не догадывался, что Сонхва до сих пор торчит в этом кошмаре только ради него одного.
В комнате воцарилась удушливая, тяжёлая тишина. Никто из них больше не произнёс ни слова — аргументы закончились, уступив место глухой стене непонимания.
Хонджун резко отвернулся, выключил настольную лампу, погружая комнату в сумрак, и быстро поднялся по деревянной лесенке на второй ярус кровати. Демонстративно не глядя вниз, он лёг и с головой накрылся одеялом. Сонхва постоял посреди темноты ещё пару минут, сжимая кулаки до белых костяшек, а затем молча опустился на свой нижний ярус. Они легли спать, разделённые хлипким деревянным каркасом и огромной, теперь уже непреодолимой пропастью, не желая больше разговаривать и задыхаясь от собственной правоты и боли.
*****
На следующий день в Академии атмосфера казалась ещё более удушливой. После бессонной ночи Пак Сонхва чувствовал себя разбитым, но настоящие проблемы начались сразу после обеда. У классов 3-1 и 2-3 по расписанию в это время стояла общая физкультура. Чан, Минхо и Чанбин уже переоделись в спортивную форму и задерживались в дальнем конце огромной школьной раздевалки, бурно обсуждая новые демки Чана. Из-за массивных железных шкафчиков их не было видно, но когда входная дверь с грохотом распахнулась, чановские мгновенно замолчали, почуяв неладное. В раздевалку стремительно вошёл Уджин, а следом за ним, едва успевая закрыть дверь, заскочил Сонхва. Последний из вошедших выглядел взбешённым. — Ты совсем страх потерял, Сонхва?! — рявкнул Уджин, резко разворачиваясь к парню. — Какого хрена ты лезешь к Хонджуну со своими дебильными советами? Кто дал тебе право открывать рот за моей спиной? — Я просто открываю ему глаза на то, какой ты ублюдок! — Сонхва не стал прогибаться, его голос сорвался на крик. — Ты используешь его, Уджин! Он для тебя просто удобная вещь, трофей! Ты тащишь его за собой в дерьмо, из которого он потом не выберется. Ему не место в твоих грязных играх! Чан, Минхо и Чанбин переглянулись за шкафчиками. Перебивать чужую разборку они не спешили — они никогда не вмешивались во внутренние распри вражеской банды, но масштаб драмы поражал. — Да что ты говоришь? — Уджин злобно усмехнулся, сделав шаг вперёд и хватая Сонхву за грудки школьного пиджака. — А может, ты просто завидуешь, м? Хонджун — мой. И он сам прибегает ко мне по первому щелчку. А ты так и останешься никчёмной тенью, которая… Договорить Уджин не успел. Дверь раздевалки снова распахнулась, и на пороге появился Хонджун. Его лицо было бледным, а взгляд — абсолютно безумным от ярости. Он слышал последние фразы Сонхвы. — Хонджун… — выдохнул Сонхва, пытаясь перехватить руку Уджина. Но Хонджун даже не стал слушать. Вся та ночная обида и ярость за то, что лучший друг детства лезет в его личную жизнь и подрывает его авторитет перед лидером, вскипели в нём в один секунду. Сорвавшись с места, Хонджун с размаху ударил Сонхву кулаком в челюсть. Сонхва от неожиданности и силы удара отлетел назад, больно ударившись спиной о железные шкафчики и рухнув на холодный кафельный пол. Из разбитой губы тут же брызнула кровь. Он ошарашенно поднял глаза на Хонджуна, не веря, что парень, ради которого он жертвовал всем, сейчас стоит над ним с тяжело вздымающейся грудью и сжатыми костяшками. — Я же просил тебя не лезть, — ледяным, дрожащим от злости голосом произнёс Хонджун, глядя на Сонхву сверху вниз. — Ты мне больше не друг, Сонхва. Убирайся из моей жизни. Уджин победно и сыто ухмыльнулся. Он по-хозяйски приобнял Хонджуна за плечи, увлекая за собой к выходу. Хонджун послушно пошёл за ним, ни разу не обернувшись на лежащего на полу Пака. Дверь за ними с грохотом захлопнулась. В раздевалке воцарилась звенящая тишина. Сонхва остался совсем один. Точнее, он так думал. Вдруг его плечи судорожно затряслись. Слёзы, которые он сдерживал годами, хлынули из глаз сплошным потоком. Сонхва забился в угол между шкафчиками, подтянул колени к груди и разрыдался — громко, навзрыд, задыхаясь от жгучей, разрывающей грудную клетку боли. Это была настоящая, дикая истерика человека, у которого только что отобрали последний смысл жизни и растоптали его ногами. Он выл от бессилия, пачкая кровью и слезами воротник своей белой рубашки. Из-за шкафчиков медленно, стараясь не шуметь обувью, вышли Чан, Минхо и Чанбин. Они молча смотрели на эту картину. Видеть старшего из банды врагов в таком раздавленном, уничтоженном состоянии было странно и даже жутко. Чан глубоко вздохнул, оценивая ситуацию, и сделал шаг вперёд. — Похоже, сегодня физкультуры для нас не будет, — негромко, но твёрдо разрезал тишину голос лидера. Сонхва от неожиданности вздрогнул, его рыдания на секунду прервались, и он испуганно, дикими глазами уставился на подошедшую троицу. — Чанбин, сходи к физруку, скажи, что мы у медсестры, — скомандовал Чан, не сводя глаз с Пака. Чанбин коротко кивнул и тут же выскочил из раздевалки. Бан Чан подошёл ближе и опустился на корточки перед Сонхвой. Тот попытался сжаться в комок, ожидая, что сейчас чановские решат его добить, пользуясь моментом. Но Крис лишь аккуратно, но крепко подхватил Сонхву под мышки и спину, с лёгкостью поднимая его истощённое, обмякшее тело на руки. Сонхва был слишком слаб и морально уничтожен, чтобы сопротивляться — он просто уткнулся лбом в плечо Чана, продолжая тихо и судорожно всхлипывать. — Минхо, прикрой сзади, чтобы за нами никто не увязался, — бросил Чан через плечо. Минхо кивнул, быстро подхватил рюкзак Сонхвы с пола и пошёл вперёд, проверяя коридор. Чан уверенно понёс Пака по тёмным, малолюдным переходам Академии, минуя медицинский кабинет. Он направлялся прямиком в их заброшенный класс на верхнем этаже — место, куда посторонним вход был заказан. Так, абсолютно разбитый, преданный самым близким человеком и потерявший всякий смысл бороться, Пак Сонхва и оказался в самом логове своего главного врага. Парня аккуратно посадили на единственный приличный стул в центре класса, после чего Чан скрылся в небольшой захламлённой подсобке. Сонхва даже не шевельнулся — он сидел, сгорбившись, и тупо смотрел в одну точку на полу, пока крупные слёзы всё ещё бесшумно скатывались по его щекам, смывая капли крови. Вскоре из подсобки вышел Бан. В его руках была старая школьная аптечка. Он молча опустился на корточки перед Паком, достал антисептик с ватным диском и аккуратно, стараясь не причинять лишней боли, начал обрабатывать его разбитую губу. Сонхва не сопротивлялся. Ему было абсолютно плевать, что прямо сейчас лидер вражеской банды обрабатывает его раны. Внутри выжгло всё до основания. Через пару минут в класс вернулись Минхо и Чанбин. Минхо молча прошёл к стене, с грохотом распахнул старое окно, впуская в душную комнату прохладный воздух, и достал из кармана помятую пачку сигарет. Чиркнула зажигалка. Минхо сделал затяжку, а затем, секунду поколебавшись, выудил ещё одну сигарету и протянул её Сонхве. Чан на этот раз не был против. Обычно в их логове действовал строгий запрет на курение, но сейчас, глядя на покойничью бледность Сонхвы, лидер лишь молча кивнул, позволяя парням нарушить правило. Сонхва дрожащими пальцами взял сигарету, Ли поднёс огонь, и они вместе встали у открытого окна, молча затягиваясь едким дымом. Неожиданно тишину коридора нарушил скрип, и тяжёлая деревянная дверь заброшенного класса распахнулась. На пороге появился… профессор Квон. От неожиданности чановские буквально повскакивали со своих мест, инстинктивно напрягаясь и пряча сигареты за спину. Попасться учителю, да ещё и в заброшенном крыле с куревом в руках — это был гарантированный вылет из Академии. Однако Джиён лишь усмехнулся. Его цепкий, подведённый карандашом взгляд скользнул по перепуганным лицам учеников и остановился на «раненом» Сонхве с ватным диском у губы. — Что, раны зализываете? — лениво протянул профессор Квон, проходя внутрь. — Да не бойтесь вы меня, расслабьтесь. Я ж ваш временный препод, мне ваши прогулы и вредные привычки глубоко до одного места. К удивлению парней, Джиён, совершенно не заботясь о чистоте своего дорогого дизайнерского костюма, опустился прямо на пыльный пол. Он полез в карман пиджака и достал пачку своих сигарет. — Ну и противные у вас сигареты на запах, дешёвка корейская, — поморщился он, выуживая одну и протягивая Сонхве взамен его потухшей. — На, держи нормальные. Сонхва на автомате принял дорогую сигарету с фильтром, удивлённо глядя на преподавателя. Джиён щёлкнул своей бензиновой зажигалкой, прикурил, выпустил идеальное кольцо дыма и внимательно посмотрел на Пака: — Ну, рассказывай, что у тебя стряслось… Сонхва, да? Парень едва заметно кивнул. — Я на тебя не собираюсь давить, просто поделись, — голос Джиёна стал мягче, в нём прорезалась несвойственная учителям глубинная умудрённость человека, который сам прошёл через весь возможный ад. — Вижу, что плакал. Выговорись, станет лучше. Перед пацанами не стыдись, они тебя сюда на руках принесли не для того, чтобы потом стебать. И тут Сонхву прорвало. Накопившееся за долгие годы одиночество, страх, адское ментальное истощение и финальный удар от Хонджуна разрушили последние барьеры. Забыв, что перед ним сидят его заклятые враги из чановской банды и школьный учитель, он выдал всё. Сбивчиво, глотая слова и заново начиная всхлипывать, Сонхва рассказал о своём кошмарном детстве, о безразличии родителей, о замерзающих пальцах на качелях и о том, как Хонджун стал для него целой вселенной. Он говорил о том, как безумно боится за него теперь, как готов выть от беспокойства, потому что Хонджун связался с Уджином — человеком, который уничтожит его и выбросит как сломанную вещь. Джиён слушал чертовски внимательно, ни разу не перебив. Чан, Минхо и Чанбин застыли у стен, потрясённые этим откровением. Они-то думали, что банда Уджина — это просто сборище жестоких отморозков, а перед ними сейчас сидел парень, который буквально сжигал себя заживо ради спасения друга. Когда Сонхва наконец замолчал, судорожно затягиваясь сигаретой до самого фильтра, в классе повисла тяжёлая тишина. Джиён медленно выпустил остатки дыма и тихо спросил: — Он тебе нравится, да? Хонджун, — Сонхва замер. Дым застрял в его лёгких. Он отвёл взгляд, уставившись в окно, и после долгого, мучительного молчания хрипло выдавил: — Я… я не знаю. Я никогда об этом так не думал. Он просто мой самый близкий человек. — Знаешь, — Джиён грустно и понимающе улыбнулся, глядя куда-то сквозь пыльное стекло заброшенного класса. — То, с каким надрывом и теплом ты о нём сейчас говорил… это не просто дружба. Ты можешь обманывать себя сколько угодно, но чувства — упрямая сука. В своё время, когда мы с Топом были такими же школьниками, как вы сейчас, мы тоже думали, что это просто пацанская привязанность. Мы вместе прогуливали уроки, читали рэп на улицах, дрались плечом к плечу и делили одну сигарету на двоих на крышах. Мы строили из себя железных, непробиваемых парней, отрицали очевидное и до безумия боялись признаться даже самим себе, что между нами что-то гораздо большее. Мы прятались за масками крутых бунтарей, откладывая важные слова на потом, — Джиён сделал долгую, тяжёлую затяжку, и его взгляд на секунду стал пугающе отстранённым, словно он заново переживал старую боль. — И вот, это «потом» наступило, и стало слишком поздно. Когда Топ ушёл из группы, между нами всё окончательно рухнуло. Мы жутко поссорились — так, что летели щепки и земля горела под ногами. Гордость, обида, глупые недомолвки… Всё то, что мы копили годами, выстрелило в один момент. И знаешь, чем всё закончилось? Он просто заблокировал меня везде. Отрезал от своей жизни одним кликом, словно всех тех лет, что мы дышали друг другом, никогда и не было. И эта недосказанность, эта стена, которую мы сами же построили из собственного страха и молчания, едва не стоила нам обоим рассудка. Не повторяй чужих ошибок, парень. Гордость и страх — хреновые советчики, когда речь идёт о ком-то, без кого ты не можешь дышать. После его слов снова наступило глубокое, звенящее молчание. Каждый из присутствующих погрузился в свои мысли. Чан думал о своей ответственности за парней, Минхо крутил в руках зажигалку, вспоминая свои скрытые мотивы, а Сонхва переваривал то, что его самый жуткий внутренний секрет только что озвучили вслух. Тишину прервал сам Джиён. Он тяжело вздохнул, поднялся с пола и лениво отряхнул свои брюки от пыли, размышляя вслух: — Ну и почему я вообще лезу выяснять и разбираться в отношениях школьников? — он раздражённо усмехнулся собственной сентиментальности и покачал головой. — В своих бы разобраться до конца… Ладно, бывайте, ребятки. На физру можете не идти, я прикрою. Джиён подошёл к окну, ловким щелчком выкинул бычок на улицу и, не оборачиваясь, вышел из заброшенного класса, оставив парней наедине с новой, оглушительной правдой. Когда шаги Джиёна окончательно затихли в пустом коридоре, в классе снова повисла тяжёлая, давящая тишина. Сонхва сидел, уставившись в пол, чувствуя себя абсолютно голым и выпотрошенным после своего внезапного признания, а чановские переваривали услышанное. Тишину первым прервал Минхо. Он лениво оттолкнулся от подоконника, затушил сигарету о внешнюю сторону рамы и хмыкнул, качая головой: — Я, конечно, догадывался, что у вашей банды какой-то пиздец происходит, но не думал, что всё настолько весело… И зачем мы в это ввязались, а, Чанни? Опять ты за всех волнуешься, о себе бы хоть раз подумал. Чан, который всё это время стоял со скрещенными на груди руками, лишь тяжело вздохнул и устало потёр переносицу. — Прекрати, Минхо, — негромко отозвался лидер. — Ты сам прекрасно видел, в каком он был состоянии. Что мы должны были сделать? Оставить его там валяться на съедение Уджину? — Да я не про то, что надо было мимо пройти, — Минхо подошёл ближе к Сонхве и критически осмотрел его бледное, осунувшееся лицо с разбитой губой. — Я про то, что у нас своих проблем выше крыши. А тут мы буквально укрываем в своём логове правую руку нашего главного врага. Представляешь, что начнётся, если Уджин узнает, где Пак? Скажет, что мы его похитили, и пойдёт стенка на стенку. Чанбин, до этого хранивший молчание у двери, подал голос: — Уджину насрать. Судя по тому, что мы только что услышали, Уджин сейчас слишком занят своей новой «игрушкой», чтобы прочёсывать Академию ради Сонхвы. К тому же… Хонджун сам его приложил. Думаю, для Пака это сейчас хуже любого нашего удара. Сонхва при упоминании имени Хонджуна вздрогнул, словно от физической боли, и сильнее сжал пальцами края стула. Его костяшки побелели. Было дико слышать, как чановские — те самые парни, с которыми они ещё неделю назад дрались до полусмерти за школьными гаражами — сейчас абсолютно спокойно, без злобы и злорадства обсуждают его личную катастрофу. Крис сделал пару шагов вперёд и остановился прямо перед Сонхвой. Его взгляд был тёплым и лишённым какой-либо враждебности. — Эй, Сонхва, — тихо позвал он. Пак медленно поднял на него глаза. — Тебе есть куда идти, кроме общежития? Насколько я понимаю, в вашей общаге с Хонджуном вы вряд ли сможете нормально находиться в одной комнате, после такого. Сонхва сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как к горлу снова подступает ком. Чан был прав. Возвращаться в ту тесную комнатку, где на втором ярусе спал человек, который только что растоптал их тринадцатилетнюю дружбу, было выше его сил. — Мне… мне некуда идти, — хрипло, едва слышно признался Сонхва, переводя взгляд на свои грязные кеды. — Родителям плевать. Да и я не знаю, где они сейчас. В Сеуле у меня кроме него никого нет. Чан обернулся к Минхо, который всё ещё стоял у окна, и вопросительно приподнял бровь: — Минхо, может, к вам с Ханом в общагу его?.. — Нет, — отрезал Минхо, даже не дав Чану закончить фразу. Его голос прозвучал жёстко и бескомпромиссно. — Твёрдое «нет», Чанни. Хан и так дёрганый после всех этих разборок, а если я притащу в нашу комнату правую руку Уджина, у Джисона случится инфаркт. Я не собираюсь устраивать у себя дома проходной двор для врагов и нервировать Ханни. Сонхва лишь сильнее сжался, готовый к тому, что его сейчас просто выставят на улицу. Но тут от двери отошёл Чанбин. Он поправил лямку своего рюкзака и спокойно посмотрел на Пака. — Ладно, без паники. Пошли ко мне, — буркнул Чанбин, закидывая руки в карманы спортивных брюк. — Я живу дома с родителями, места полно. Моя мама будет только рада — она вечно жалуется, что я никого из друзей не привожу, и пытается закормить до смерти любого, кто переступает наш порог. А тут как раз откормить человека надо, а то смотреть тошно, — Сонхва ошарашенно округлил глаза, переводя взгляд с Чана на Чанбина. — Вы… вы серьёзно? — его голос сорвался от непонимания. — Со, я ведь из банды Уджина. Мы избивали ваших парней. Уён… Уён избил брата Чана! Почему вы помогаете мне?! — Чан подошёл ближе, положил свою широкую, тяжёлую ладонь Сонхве на плечо и слегка сжал его, заставляя успокоиться. — Потому что я вижу разницу между жестокими ублюдками вроде Уджина и парнем, который просто пытался защитить того, кто ему дорог, — спокойно ответил Чан. — Ты не такой, как они, Сонхва. Ты устал от этой грязи. Вражда враждой, но оставлять человека ломаться в одиночку — это не по-нашему. Чанбин подошёл к Сонхве, протянул ему руку и слегка подтолкнул к выходу: — Поднимайся давай. Пойдём через чёрный ход, пока уроки не закончились и коридоры пустые. Маме я по дороге напишу, чтобы приготовила побольше еды. Сонхва медленно поднялся со стула, всё ещё не до конца веря в происходящее. Так, преданный собственной бандой и человеком, ради которого он жил, Пак Сонхва уходил из школы под защитой тех, кого ещё утром считал своими злейшими врагами. Когда шаги Чанбина и тихо шуршащего кроссовками Сонхвы окончательно затихли в глубине школьного коридора, Чан и Минхо остались в заброшенном классе одни. Прохладный ветер из распахнутого окна шевелил шторы, унося остатки табачного дыма. Минхо подошёл к подоконнику, облокотился на него спиной и внимательно посмотрел на лидера, который устало опустился на тот самый стул, где только что сидел разбитый Сонхва. — Ну и дела, — негромко произнёс Минхо, качая головой. — Пак Сонхва в доме у Бинни. Если бы мне кто-то сказал об этом вчера, я бы лично проверил этого человека на вменяемость. — Человеку нужна была помощь, Минхо, — тихо ответил Чан, подперев подбородок ладонью и глядя на пустую аптечку. — Ты же видел его глаза. Он был на грани. Если бы мы оставили его в той раздевалке, Уджин сожрал бы его с потрохами, а сам Сонхва просто… сломался бы окончательно. Из него будто стержень выдернули. Знаешь, каково это — обнаружить, что всё, ради чего ты терпел дерьмо годами, оказалось пустышкой? — Знаю, — Минхо помрачнел, отводя взгляд к окну. — Разочаровываться в людях всегда паршиво. Особенно в тех, ради кого ты готов под танки лезть. Но меня больше удивил не Пак. Меня удивил профессор Квон. Чан поднял голову, и на его лице отразилось такое же глубокое, задумчивое выражение. — Джиён… — протянул Чан. — Да. На секунду показалось, что он пришёл сюда не как учитель, а как один из нас. Просто старший, который уже прошёл этот круг ада. — Ему чертовски грустно, Чанни, — Минхо скрестил руки на груди, вспоминая отрешённый, тяжёлый взгляд преподавателя, когда тот говорил про Топа. — Ты заметил? За этим его пафосом, дорогими шмотками и ленивой ухмылкой прячется такое одиночество, что им можно всю эту Академию заморозить. Он ведь неспроста наблюдает за нами, лезет в эти наши детские, по его меркам, разборки. — Он пытается спасти нас от того, что когда-то разрушило его самого, — мягко озвучил мысль Чан. — Джиён видит в нас себя. Свои ошибки, свою гордость, свои упущенные шансы. Тот его рассказ про Топа… Про то, как они из-за глупой ссоры и недосказанности потеряли друг друга, и этот блок в соцсетях… Это же до сих пор у него внутри болит. Каждый день. Он смотрит на Сонхву, на Хонджуна, да даже на нас с тобой — и видит призраков своего прошлого. — Думаешь, поэтому он и возится со школьниками? — Минхо хмыкнул, хотя в его голосе не было и капли иронии. — Зализывает собственные раны через нас? — Возможно. Когда ты не можешь исправить собственную жизнь и вернуть человека, которого потерял, единственное, что тебе остаётся — это попытаться удержать от падения тех, кто идёт по твоим стопам. Он хочет, чтобы мы были умнее. Чтобы Сонхва не молчал, чтобы мы не поубивали друг друга из-за амбиций Уджина. Минхо молчал несколько секунд, переваривая слова друга. Профессор Квон Джиён из далёкого, недосягаемого айдола и легенды поколения сегодня превратился для них в обычного, глубоко несчастного человека, запертого в клетке собственного прошлого. — Ладно, — Минхо выпрямился и похлопал Чана по плечу. — Философ из тебя отличный, Чанни. Но нам пора закругляться. Если физрук пойдёт проверять раздевалки или медпункт, Чанбину придётся выдумывать сказки на ходу. Пошли в раздевалке посидим, пока нас и правда кто-нибудь не застукал. Чан коротко улыбнулся, поднялся со стула и закрыл аптечку. Напряжение этого сумасшедшего дня постепенно спадало, но в голове по-прежнему роились сотни тяжелых мыслей. Весь этот хаос с Сонхвой, Уджином и Хонджуном завязывался в тугой, опасный узел. Но теперь среди всех этих тревог в мыслях Чана внезапно укоренилась ещё одна — совершенно безумная, почти невозможная и бредовая: помирить Топа и Джиёна. Как? Он сам пока не имел ни малейшего понятия. Масштаб этой задачи казался абсурдным — где они, обычные школьники из Сеула, и где две легенды корейской музыкальной индустрии, не разговаривающиедруг с другом вот уже несколько лет. Но Чан слишком хорошо запомнил этот полный боли взгляд профессора Квона. Оставлять всё как есть он просто не мог. Чан ещё не знал, с чего начать, но внутри росла упрямая уверенность: он обязательно что-нибудь придумает.
