I'm Not Okay (I Promise)

      Сигаретный дым лениво растворялся в сыром воздухе школьной курилки, зажатой между глухой стеной физкультурного корпуса. Хонджун стоял, оперевшись спиной о влажный кирпич, и невидящим взглядом смотрел на тлеющий огонек. Настроение было паршивым. Весь день его не покидало липкое, зудящее чувство тревоги, которое он безуспешно пытался заглушить злостью.       Рядом, листая что-то в телефоне, стоял Чонхо. Он выглядел как обычно спокойно и отстраненно, пока Хонджун наконец не нарушил тишину хриплым от подступающего нервяка голосом:       — Слушай, Чонхо… Сонхва часом не у тебя ночует?       Чонхо оторвался от экрана, удивленно приподняв бровь. Он медленно убрал мобильник в карман брюк и внимательно посмотрел на Хонджуна.       — Нет, — ровно ответил младший, качнув головой. — С чего бы ему ночевать у меня? Мы с ним, конечно, в одной банде, но не настолько близки, чтобы он ко мне домой заваливался. Вы что… поссорились?       Хонджун тяжело вздохнул, выпуская изо рта плотную струю дыма. Прятаться за маской безразличия перед Чонхо не имело смысла — тот слишком хорошо умел считывать чужую ложь.       — Да, — честно ответил Хонджун, и в его голосе против воли прорезалась глухая, давящая боль. — Поссорились. В пух и прах.       Он до сих пор отчетливо помнил глухой звук собственного удара в раздевалке физкультурников, то, как Сонхва отлетел в сторону, и его ошарашенный, полный непонимания взгляд. Хонджун затушил сигарету о кирпичную стену и до боли сжал кулаки, пряча их в карманы куртки.       — Я… я чувствую себя виноватым, Чонхо. Чертовски виноватым, — тихо признался он, глядя куда-то под ноги. — Но, блин, с другой стороны… Если бы он тогда не ушел, я бы просто продолжил злиться. Он перешел черту. Стал лезть туда, куда его вообще не просили, контролировать меня, капать на мозги про Уджина… Возможно, оно и к лучшему, что Сонхва ушел. Нам обоим нужно было остыть.       Чонхо молчал, давая старшему выговориться. Он понимал, что Хонджун сейчас пытается оправдать собственную жестокость, но подсознание все равно не давало ему покоя.       — И всё-таки… — Хонджун нервно взъерошил свой двухцветный маллет, и серебряные каффы на его ушах тихо звякнули. — Я все равно, сука, за него волнуюсь. Он ублюдок, но он мой ублюдок. Ты же знаешь, у Сонхвы в Сеуле вообще никого нет. Семье на него плевать, брат пропал. Если он не в общаге и не у тебя, то где он, мать его, шляется уже сутки с разбитым лицом?       — С разбитым лицом? — Чонхо удивлённо приподнял бровь. Его обычно равнодушный взгляд стал непривычно цепким. — Все настолько хуёво?       Хонджун дёрнул щекой, уставившись на свои поцарапанные костяшки. Вспышка вчерашней ярости уже сошла на нет, оставив после себя лишь горькое, удушливое похмелье совести.       — Я не рассчитал, — глухо бросил он, отводя глаза. — Вломил ему прямо в раздевалке физкультурников. Уджин его прижал, а Сонхва опять за своё: начал орать, что я для Уджина просто игрушка, трофей, что мне ломают жизнь… Ну меня и сорвало.       Чонхо молча выслушал это, даже не шелохнувшись. На его лице не отразилось ни осуждения, ни сочувствия — младший в их банде всегда отличался пугающей эмоциональной стабильностью. Но то, как он медленно перевёл взгляд на зажатую в пальцах Хонджуна сигарету, говорило о том, что ситуация его всё же зацепила.       — Понятно, — ровно отозвался Чонхо, забирая у Хонджуна зажигалку и прикуривая свою сигарету. — Сонхва, конечно, бывает невыносим со своей гиперопекой. Но ты же знаешь, Джун… он никогда ничего не делает просто так. Если он полез на рожон против Уджина, зная, чем это кончится, значит, реально за тебя испугался.       — Да знаю я! — Хонджун резко развернулся, в сердцах стукнув кулаком по рабице. Сетка жалобно зазвенела. — Знаю! От этого и тошно. Но он не имел права лезть в мои отношения. Не имел права выставлять Уджина монстром.       Он шумно выдохнул, пытаясь успокоить бешено заколотившееся сердце, и снова повернулся к Чонхо, в чьих глазах сейчас отражалось понимание всей патовости ситуации.       — И где мне теперь его искать? — тише, почти умоляюще спросил Хонджун. — В общагу он не возвращался. К парням нашим, судя по всему, тоже не прибился. Если он из-за меня полночи шатался по улицам в таком виде… я себе этого никогда не прощу.       — Да вернется он, не переживай, — спокойно отозвался Чонхо, выбрасывая окурок в старую урну. — Пойдём на занятия. Сейчас же у вас профессор Квон будет, да?       Хонджун молча кивнул, напоследок глубоко затягиваясь сигаретой. Едкий дым привычно обжёг лёгкие, но привычного успокоения так и не принёс.       Они были знакомы с Квоном всего-ничего, этот эксцентричный мужчина преподавал у них не так уж и долго. Но Хонджун уже успел чётко уяснить одну вещь: Джиён видит их насквозь. Было в этом ленивом, подведённом карандашом взгляде что-то такое, от чего становилось не по себе. Профессор Квон словно читал по лицам все их скрытые мотивы, драки за гаражами и внутренние кухонные драмы, даже если никто не произносил ни слова. И меньше всего Хонджуну сейчас хотелось сидеть под этим рентгеновским прицелом, чувствуя, как внутри него ворочается тяжёлое, липкое чувство вины.       Выкинув бычок, Хонджун поправил лямку рюкзака, нервно взъерошил свои двухцветные волосы и вместе с Чонхо двинулся в сторону школьного крыльца, тщетно пытаясь выкинуть из головы образ Сонхвы.       Звонок на урок прозвучал как смертный приговор. Хонджун вошёл в объединённую потоковую аудиторию, где сегодня собрали вторые курсы — классы 2-2 и 2-3, чувствуя себя так, словно на него повесили стокилограммовый груз. Разговор с Чонхо в курилке только сильнее разбередил и без того ноющую рану. Слова младшего о том, что Сонхва никогда ничего не делает просто так и полез под удар из-за дикого страха за него, Хонджуна, крутились в голове набатом.       Прошёл уже целый день с того кошмарного утра, когда Хонджун оставил Сонхву на кафельном полу раздевалки, но легче не становилось. Наоборот, после расспросов Чонхо внутри окончательно разрослась глухая, паническая тревога. Сонхва действительно так и не вернулся в общежитие. Его нижний ярус кровати пустовал, пугая Хонджуна мёртвой тишиной. Сонхва не пришёл на пары своего третьего курса ни вчера, ни сегодня. Хонджун не знал и даже не мог предположить, что прямо в эти минуты его лучший друг отлёживается дома у Чанбина — парня из вражеской банды, — где мама Бинни окружила израненного Пака такой заботой, какой тот не видел от собственных родителей за всю жизнь.       Хонджун натянул капюшон толстовки пониже, надеясь слиться со стеной. Атмосфера в кабинете была спокойнее, чем на последнее их занятие. Минхо и Чанбин о чём-то негромко переговаривались на задних партах. Рядом с ними устроилась четвёрка девушек-стажёрок из их же класса — Йеджи, Рюджин, Черён и Юна, которые тихо обсуждали вечерний прогон хореографии. Из параллельного 2-2 класс Хо Юнджин и Чан Вонён сидели на первом ряду, пытаясь привлечь внимание а Хисына и Сону, которые что-то увлеченно обсуждали, не обращая внимание на девушек.       Дверь распахнулась ровно в ту секунду, когда эхо звонка затихло. Профессор Квон вошёл в класс со стаканом ледяного американо в одной руке и тонкой дизайнерской папкой в другой. Сегодня на нём был свободный шёлковый пиджак поверх простой белой майки, а на шее тускло поблёскивала массивная серебряная цепь. Он не стал проходить к трибуне. Вместо этого Джиён вальяжно сел прямо на край учительского стола, закинув ногу на ногу, и обвёл аудиторию своим фирменным, ленивым взглядом.       — Итак, дети, — протянул Джиён, и в классе мгновенно воцарилась идеальная тишина. — Сегодня мы пропустим скучную теорию. Я хочу поговорить с вами о том, что делает артиста артистом. Тема сегодняшнего занятия: «Эстетика деструкции. Как превратить собственное дерьмо в высокое искусство».       По классу прошёл тихий шлепок — Рюджин со смешком толкнула Йеджи локтем, а Юнджин заинтересованно подалась вперёд.       — Шоу-бизнес — это индустрия фальшивых улыбок, — Джиён сделал глоток кофе, и его подведённые карандашом глаза заскользили по лицам учеников. — Вас учат сиять. Визажисты маскируют ваши прыщи, пиарщики — ваши скверные характеры. Но зритель не дурак. Зритель верит только тогда, когда видит на сцене настоящую, неприкрытую боль. Лучшие треки, лучшие камбэки и лучшие перформансы рождаются не от хорошей жизни. Они рождаются, когда вы разбиты в хлам. Когда вас предали, когда вы ненавидите весь мир или… когда вы ненавидите себя.       Хонджун почувствовал, как внутри всё жёстко сжалось. Ему показалось, что на долю секунды взгляд профессора Квона остановился прямо на его бледном лице. Капюшон больше не защищал. Проницательный взгляд Джиёна словно сканировал Хонджуна, который уже вторые сутки сходил с ума от неизвестности и вины.       — Вонён, — неожиданно обратился Джиён к первой парте. — Когда ты в последний раз плакала перед зеркалом, а потом шла на учебу или стажировку и улыбалась так, будто ты самая счастливая девушка в мире?       Вонён на секунду растерялась, её идеальная осанка натянулась ещё сильнее, но она быстро вернула на лицо безупречную маску:       — Регулярно, профессор Квон. Это часть работы.       — Вот именно. Но это поп-индустрия старого образца, — Джиён качнул головой. — А я хочу, чтобы вы научились эту боль не прятать, а сублимировать. Переплавлять в текст, в бит, в надрывный шаг в хореографии. Хисын, Сону, вы ставите связки. Скажите мне, можно ли передать телом чувство вины так, чтобы у зрителя в зале кости заныли?       Хисын медленно кивнул, серьёзно глядя на преподавателя:       — Можно. Если ломать линии и делать движения рваными, будто тебе тяжело дышать.       — Верно, — одобрил Квон. — А теперь практическое задание для всех. Прямо сейчас. Откройте свои заметки в телефонах или тетради. Напишите четыре строчки. Не надо рифмовать, если не умеете. Напишите о том, что грызёт вас прямо сейчас. О предательстве, о страхе, о том, как вы сделали больно близкому человеку, не важно, что, главное передайте это. Чанбин, Минхо, это касается и вас. Рэп-лайн, покажите мне злость. Вокал — отчаяние. Танцоры — напишите концепт движения для этой эмоции. У вас пять минут. Вывернитесь наизнанку.       В классе зашуршали листы. Черён и Юна уткнулись в свои блокноты, Йеджи что-то быстро застучала по экрану смартфона. На задних партах Минхо хмуро уставился в окно, а Чанбин, достав ручку, принялся остервенело черкать в тетради, описывая все свои переживания за последние сутки. Хонджун сидел неподвижно. Его пальцы, покрытые грубым чёрным лаком, дрожали. Перед глазами стоял Сонхва. Его тихий голос в их комнате перед тем, как всё рухнуло: «Я просто хочу защитить тебя». И собственный бешеный, несправедливый удар в челюсть, кровь на кафеле, капитанская гордость, которая сейчас казалась Хонджуну самой дешёвой и жалкой вещью на свете. Сонхва сейчас должен был сидеть на парах своего третьего курса, но его нигде не было. От мысли о том, где сейчас Пак после их ссоры, внутри всё выжигало посильнее любого пламени.       Он разблокировал телефон. Бледные пальцы замерли над клавиатурой. Хонджун не знал, что можно написать, когда внутри всё выжжено, но слова профессора Квона — «переплавить в текст» — будто открыли какой-то кран. Он начал печатать. Строчки ложились рваными, злыми мазками. Одиночество. Двухъярусная кровать в общежитии. Пустой нижний ярус, от которого веет могильным холодом, потому что тот, кто должен там спать, ушёл из-за твоей глупости и пропал без вести для всего мира.       Джиён медленно прохаживался между рядами, заглядывая ученикам через плечо. Он не комментировал, не исправлял. Он просто слушал, как в тишине класса скрипят ручки и стучат клавиши, впитывая эту концентрированную подростковую драму.       Проходя мимо Хонджуна, профессор Квон на секунду задержался. Он мельком взглянул на экран его телефона, где светились рваные строчки будущего трека, сочащиеся виной, паникой и тревогой за старшего друга. Джиён ничего не сказал — он знал, где Пак, но Хонджуну этот урок нужно было пройти до конца. Профессор лишь слегка, почти неощутимо коснулся плеча Хонджуна, заставив того вздрогнуть, а затем вернулся к учительскому столу.       — Время, — негромко скомандован Джиён, и этот голос оборвал творческий транс аудитории. — Оставьте это себе. Это ваш материал. Запомните этот урок, дети: артист силён не тогда, когда он идеален. Артист велик тогда, когда он способен показать миру свои шрамы и заставить весь зал плакать вместе с ним. Урок окончен. Свободны.       Ученики начали медленно собирать вещи, до конца не понимая, что это сейчас было — лекция по искусству или групповой сеанс экзорцизма для их запутавшихся душ. Хонджун заблокировал мобильник, чувствуя, как липкая тревога внутри сменилась глухой, тяжёлой пульсацией. Джиён действительно видел их насквозь. И то, что он заставил Хонджуна посмотреть в лицо собственной вине перед Сонхвой через этот текст, было самым жестоким и самым правильным уроком за всю его жизнь.       — Но… урок же начался только пятнадцать минут назад… — подал удивлённый голос кто-то с последних парт.       Джиён остановился у двери, лениво повернул голову и изогнул бровь в своей фирменной манере.       — А вы что, не хотите отдохнуть подольше? — усмехнулся он. — Я дарю вам свободное время, цените.       — А мы у вас на уроке отдыхаем, профессор! — наперебой защебетали девчонки с первых парт, весело переглядываясь между собой.       Джиён на секунду замер, окинул взглядом улыбающиеся лица студенток, затем перевёл взор на Чанбина и Минхо, которые сидели с абсолютно каменными лицами, и, наконец, снова посмотрел на Хонджуна, сжавшегося под своим капюшоном. Профессор Квон медленно вернулся к столу, сделал ещё один глоток уже остывшего американо и мягко произнёс:       — Ладно… тогда продолжим.       В аудитории снова воцарилась тишина, но на этот раз какая-то напряжённая, выжидающая. Джиён поставил стакан на стол, скрестил руки на груди и уставился прямо на Хонджуна.       — Хонджун, если не боишься, прочитай текст, который ты так старательно писал последние десять минут. Выйди сюда.       По классу прошёл едва заметный шёпот. Чанбин с Минхо переглянулись — они прекрасно понимали, что именно сейчас может выдать Ким Хонджун.       Сам Хонджун на секунду оцепенел. Сердце глухо заколотило в рёбра, а к горлу подкатил липкий ком. Сказать, что ему было страшно — ничего не сказать. Вывернуть душу перед всем потоком, да ещё и перед врагами? Но пронзительный взгляд Джиёна словно не оставлял выбора. Это был вызов. Проверка на то, трус он или настоящий артист.       Хонджун медленно поднялся, взял в руки телефон, где на экране светился свеженабросанный текст, и неуверенно вышел перед всеми, встав у доски. Опустив голову так, чтобы козырёк кепки и капюшон закрывали глаза, он сделал глубокий вдох. Пальцы дрожали, но когда он заговорил, его голос — обычно резкий и дерзкий — зазвучал хрипло, рвано, переходя на злой, ломаный речитатив. Он читал без бита, но ритм его собственного сердца идеально держал темп:       — Пустая комната, и стены давят на плечи,        Я думал, злость внутри меня — это то, что лечит.        Но нижний ярус пуст, от него несёт сквозняком,        И каждый грёбаный угол мне кажется чужаком.        Ты говорил: «Защищу», а я ответил ударом,       Теперь моё эго исходит удушливым паром.       Я смыл твою кровь с кулаков, но не смыл всю вину,        Ты просто хотел спасти, а я потянул ко дну.       Где ты шатаешься, сука, вторые сутки подряд?        Твои несказанные слова мне в спину летят       . Я заперся в этой гордости, как в глухой тюрьме,        И если ты не вернёшься — я утону в этом дерьме.       Хонджун резко замолчал, тяжело дыша. Последняя строчка буквально сорвалась на хрип. В аудитории повисла такая оглушительная, мёртвая тишина, что было слышно, как гудит люминесцентная лампа под потолком. Юнхо у окна отвёл взгляд, не в силах смотреть на друга. Чанбин медленно опустил ручку на тетрадь, глубоко впечатлённый тем, насколько сильно Кима разрывало изнутри.       Хонджун стоял, уставившись в пол и сжимая телефон до побелевших костяшек. Ему казалось, что он только что добровольно содрал с себя кожу перед тремя десятками людей.       Джиён медленно опустил руки и тихо зааплодировал. Этот сухой, негромкий звук эхом разнёсся по притихшей аудитории. На лице профессора не было привычной иронии — только глубокое, профессиональное уважение.       — Сильно, Хонджун. Чертовски сильно, — негромко произнёс Джиён, кивнув парню. — Настоящее мясо. Из этого вполне себе мог бы выйти хит, потому что в этих строчках нет фальши. Садись.       Хонджун, всё ещё бледный и слегка оглушённый собственным перформансом, на неслушающихся ногах вернулся к своей парте и рухнул на стул, низко опустив голову.       Джиён обвёл класс внимательным взглядом, постукивая пальцами по краю стола.       — Ну что, лёд тронулся, — протянул он. — Кто ещё смелый? Кто ещё хочет поделиться своим «наболевшим»?       В классе снова воцарилось минутное замешательство. Девчонки притихли, парни уставились на свои пустые парты, не решаясь выйти. Но неожиданно со своего места поднялся Хисын.       Этого не ожидал абсолютно никто. Хисын всегда был местным эталоном идеальности — безупречный, собранный, парень без изъянов и трещин в характере, который, казалось, контролировал каждую секунду своей жизни. Видеть его, выходящего к доске с тихим и непривычно серьёзным видом, было странно. На ходу он не перебирал пальцами, как делал это обычно, просчитывая танцевальные связки. Он был полностью погружён в себя.       Встав перед аудиторией, Хисын обвёл притихших одноклассников взглядом и заговорил. Его голос, обычно чистый и уверенный, звучал тихо, но ровно, превращая простые строки в искреннее и горькое стихотворение:       — Наверное, я делал вид, что всё в порядке.       Рядом с тобой я как Супермен,       А тревога и смятение всё растут,       Сильно подавляя всё внутри, милая.       Но ты остаёшься невозмутимой.       Возможно, мне тоже было тяжело…       Тёмная завеса из чувства вины       Заставляет меня ощущать себя крошечным.*       Хисын сделал небольшую паузу, и класс замер, боясь шелохнуться. Настолько непривычно было слышать от него слова о слабости и давящей вине. Он опустил глаза к своей тетради и тише, но пронзительнее прочитал финал:       — Одиночество росло как снежный ком,       Росла и тревожность на сердце.        Насколько же должно быть больно?        Смогу ли за всё заплатить?       Подпись.       Подписываю внезапно выставленный мне счёт,       Только сквозь слёзы узнал точную цену.        Не хочу…**       Хисын резко замолчал на последнем слове, словно оборвав нить, и в аудитории повисла тяжёлая, звенящая тишина. Чан Вонён на первой парте удивленно приоткрыла рот, а Хо Юнджин потрясённо замерла, во все глаза глядя на парня. Никто в этой комнате — ни девчонки-стажёрки, ни парни на задних рядах — даже представить не мог, что за глянцевым фасадом лучшего танцора школы скрывается такая глухая, разрывающая сердце тоска.       Неожиданно для всех тишину разорвал первый громкий хлопок, который тут же подхватила вся аудитория. Зааплодировали все: и потрясённая Вонён, и девчонки-стажёрки, и даже хмурые парни с задних парт. Это были не дежурные овации, а искреннее, ошарашенное признание.       Хисын медленно поднял голову, с лёгкой тоской и усталостью посмотрел на ребят, словно сожалея, что позволил им заглянуть так глубоко в себя, и молча вернулся на своё место.       Джиён дождался, пока аплодисменты утихнут, и снова обвёл класс ленивым взглядом.       — Кто-то ещё хочет? — спросил он, подперев подбородок ладонью.       Класс ответил глухим молчанием. Желающих выворачивать душу наизнанку после Хонджуна и Хисына больше не нашлось — планка была поднята слишком высоко, да и тратить душевные силы перед всеми никому не хотелось. Джиён тяжело вздохнул и картинно покачал головой.       — И ради этого мы продолжили наш урок… Мда… — Профессор Квон поднялся со стола, забрал свою дизайнерскую папку и недопитый стакан с кофе. — Расходитесь, ребятки. Отдыхайте, пока можете.       Дважды повторять не пришлось. Класс зашумел стульями, спешно собирая вещи, пока профессор Квон первым вальяжно покидал аудиторию, оставив после себя шлейф дорогого парфюма и кучу мыслей, которые теперь будут заживо грызть вторые курсы до самого вечера.       Едва за Джиёном закрылась дверь, Хонджун сорвался со своего места. Мысли в голове путались, сердце бешено колотило в груди — он физически не мог оставаться в этом классе один на один со своей виной. Ему нужно было спросить, узнать… Хоть что-то.       Он выскочил в коридор и побежал вдогонку за учителем, но шёлковый пиджак профессора уже мелькнул на повороте. Хонджун бросился туда, но коридор оказался пуст — Квон словно сквозь землю провалился. Чертыхнувшись, парень обессиленно прислонился к стене. Дышать было тяжело. Чувствуя, как внутри всё горит, он на автомате развернулся и отправился обратно в курилку, надеясь, что никотин хоть немного прочистит мозги.       На удивление, там обнаружился Квон Джиён.       Профессор стоял у рабицы, лениво придерживая сигарету тонкими пальцами с кольцами. Хонджун замер на пороге. Было чертовски неловко курить перед преподом, правила приличия кричали о том, что нужно уйти, но отступать было поздно. Под пристальным, проницательным взглядом мужчины Хонджун всё же сделал шаг вперёд, достал помятую пачку и дрожащими пальцами чиркнул зажигалкой. Он затянулся, глядя куда-то в сторону, и отчаянно боялся начать разговор, который так упорно искал минуту назад.       Тишину прервал сам Джиён.       — Ты понял хоть, что именно ты сделал не так?       Хонджун медленно повернул голову и посмотрел на препода. Взгляд мужчины был спокойным, но каким-то глубоко отрешённым, будто он и вовсе не хотел говорить с парнем, а просто озвучивал мысли, которые слишком долго копились в нём самом. В этом взгляде Хонджун вдруг отчётливо разглядел глухое, тяжёлое одиночество.       — Ты сам виноват, что друга потерял, — ровно, без капли жалости или злости продолжил Джиён, стряхивая пепел. — Тебе всё и исправлять. Ты подумай на досуге, кто тебе действительно нужен: тот, кто о тебе всю жизнь заботился, или тот, в кого ты думаешь, что влюблен. И реши это сам.       Джиён быстро докурил сигарету, бросил бычок в урну и ретировался, даже не дождавшись ответа. Хонджун так и остался стоять посреди серой, продуваемой ветром курилки, судорожно затягиваясь и оставаясь наедине со своими тараканами в голове, которые теперь устроили там настоящую бойню.       Хонджун стоял неподвижно, пока сигарета не обожгла ему пальцы. Он чертыхнулся, выронил окурок и растёр его подошвой кроссовка. Слова Джиёна резали без ножа, потому что попали в самую уязвимую, тщательно охраняемую точку.       «Тот, кто о тебе всю жизнь заботился, или тот, в кого ты думаешь, что влюблен».       Хонджун зашагал прочь из курилки, не разбирая дороги. Горло сдавливал спазм. Ему нужно было увидеть Уджина. Прямо сейчас. Чтобы доказать самому себе, профессору Квону и всему чёртовому миру, что Джиён ошибся. Что его чувства к лидеру — это не иллюзия и не глупая юношеская блажь.       Он нашёл Уджина на заднем дворе, у спортивной площадки. Тот стоял в окружении пары парней из своей свиты, лениво крутя на пальце баскетбольный мяч и громко смеясь над какой-то шуткой. Его мощная фигура, уверенные движения, хозяйский полувзгляд — всё это ещё пару дней назад заставляло Хонджуна замирать от восторга.       Но сейчас, когда Хонджун подошёл ближе, Уджин лишь мазнул по нему равнодушным взором.       — О, Джуни, — бросил Уджин, даже не прекращая крутить мяч. — Чё такой кислый? Слышал, Квон вас сегодня знатно приложил на уроке. Кого-то там знатно прорвало на сопли.       Парни за его спиной согласно загыкали. Хонджун замер, чувствуя, как внутри зарождается холодная, склизкая пустота. Вчера он из-за этого человека избил Сонхву. Сонхву, который сейчас неизвестно где.       — Уджин, нам надо поговорить, — негромко сказал Хонджун, проигнорировав смешки. — Наедине.       Уджин наконец поймал мяч обеими руками и слегка нахмурился. Ему явно не понравилось, что младший перебивает его и диктует свои условия при свидетелях.       — Ладно, валите в корпус, — кивнул Уджин парням, и те послушно удалились. Лидер подошёл к Хонджуну вплотную, по-хозяйски закинув руку ему на плечо и притянув к себе. — Ну, и чего ты такой дёрганый? Из-за Пака своего переживаешь? Забей. Поболтается и вернётся. Куда он денется без нас?       Хонджун застыл под тяжестью этой руки. Раньше этот жест казался ему проявлением защиты, но теперь, после слов Джиёна, он ощущался по-другому. Как клеймо. Как чужая собственность. В голове эхом отозвался рваный стих Хисына: «И удушающей завесой стелется вина…»       — Он не вернулся в общагу, Уджин, — глухо произнёс Хонджун, упрямо глядя лидеру в глаза. — Его нет вторые сутки. Тебе вообще плевать? Он ведь из-за тебя под удар подставился. Из-за нас.       Уджин раздражённо цыкнул и убрал руку с плеча Хонджуна, отчего тот почувствовал странное, пугающее облегчение.       — Слушай, Джуни, — тон Уджина мгновенно стал жёстким и холодным. — Сонхва прыгнул на меня сам. Я его не трогал. То, что ты ему врезал — это твои разборки с твоим хёном. Не вешай это дерьмо на меня. Если он решил поиграть в обиженку и заночевать где-то в притоне — это его проблемы. Мне нужен нормальный, собранный состав, а не нянька с разбитым лицом. И тебе, кстати, тоже советую определиться, на чьей ты стороне.       Уджин развернулся и, чеканя мяч о землю, пошёл к зданию школы.       Хонджун остался стоять на пустой площадке. Ветер трепал его двухцветные волосы, а в ушах набатом стучали слова Джиёна. Пазл в голове наконец сложился, и картинка оказалась уродливой и пугающей. Сонхва терпел Уджина только ради него. Сонхва молчал и ломал себя только для того, чтобы Хонджун был преданным капитаном.       В этот же момент на другом конце Сеула, в тихом и уютном доме Чанбина, Сонхва медленно приоткрыл глаза. С кухни доносился умопомрачительный запах домашнего супа с говядиной и негромкий, ворчливый голос мамы Бинни, которая отчитывала сына по телефону за то, что тот «опять притащил домой голодного и избитого друга». Сонхва повернул голову к окну, коснулся пальцами забинтованной щеки и впервые за очень долгое время тихо, едва заметно улыбнулся. Ему больше не нужно было никого защищать.       Пролежав так ещё несколько минут, Сонхва всё же решился выйти из комнаты. Тело после вчерашнего до сих пор поднывало, но дикий голод перевесил все опасения. Он тихо приоткрыл дверь и на цыпочках побрёл по коридору, ориентируясь на божественный аромат еды.       Сделав шаг за поворот, он оказался в просторной, залитой мягким светом гостиной-столовой и тут же замер на месте, едва не разинув рот от изумления. Потолок комнаты украшала, без преувеличения, самая шикарная и дорогая люстра, которую Сонхва вообще когда-либо видел в своей жизни. Это был огромный, каскадный шедевр из чистейшего хрусталя и матового золота, который переливался сотнями крошечных искр, отражая дневной свет. Сонхва аж офигел от такого зрелища, задрав голову вверх и напрочь забыв, зачем вообще шёл. Она выглядела так величественно и богато, что казалась чужеродным объектом в этом обычном, пусть и очень уютном доме.       — Нравится? — неожиданно раздался звонкий женский голос прямо у него за спиной.       Сонхва от неожиданности вздрогнул и испуганно обернулся, прижав руку к груди. Перед ним стояла невысокая, миловидная женщина в домашнем фартуке с поварёшкой в руке — мама Чанбина. На её лице играла тёплая, понимающая улыбка.       — Извини, не хотела тебя напугать, — добродушно усмехнулась она, глядя, как парень пытается вернуть себе самообладание. — Это нам с отцом Бинни подарили на свадьбу. Все так удивляются, когда её видят. Наш Чанбин в детстве вообще думал, что это волшебный замок фей из сказки.       Сонхва неловко поклонился, чувствуя, как уши заливает краска:        — Здравствуйте… Извините за вторжение. Она… она действительно невероятно красивая.       — Да ладно тебе, какое вторжение, — женщина отмахнулась поварёшкой и окинула его оценивающим материнским взглядом. — Ты голодный? Вижу, что голодный. Щёки совсем ввалились, да ещё и побитый весь… Пошли, накормлю.       Она ласково, но настойчиво подтолкнула его в сторону кухни. Сонхва послушно побрёл следом, чувствуя, как от этой простой и искренней заботы у него внутри разливается непривычное тепло.       — Садись вот сюда, к окну, — командовала мама Бинни, ловко расставляя на столе пиалы с закусками. — Чанбин на занятиях, так что мы вдвоём. Рассказывай, как тебя зовут-то, чудо? А то этот партизан притащил тебя вчера за полночь, намылил, перевязал и только буркнул, что ты его школьный знакомый.       — Меня Сонхва зовут. Пак Сонхва, — тихо ответил он, присаживаясь на стул и заворожённо наблюдая, как женщина наливает в глубокую тарелку исходящий паром суп с говядиной.       — Ну вот и познакомились, Сонхва-я. Кушай давай, набирайся сил, а то смотреть на тебя больно, одни кости остались, — она поставила перед ним тарелку и пододвинула ложку.       Сонхва взял ложку, вдохнул аромат домашней еды, и у него на мгновение защипало в глазах. За все те годы, что он провёл в Сеуле, разрываясь между общежитием, давлением Уджина и вечными проблемами Хонджуна, он уже и забыл, каково это — быть обычным подростком, о котором просто кто-то заботится.       Мама Чанбина подпёрла щеку рукой, с мягкой, чисто материнской улыбкой наблюдая за тем, как Сонхва аккуратно, но с явным аппетитом уплетает горячий суп. Она начала спрашивать о его жизни, учёбе и родителях, делая это настолько тепло и ненавязчиво, что Сонхва сам не заметил, как расслабился. Впервые за долгое время ему не нужно было держать оборону. Он с радостью отвечал на все её вопросы, тихо рассказывая о том, как редко видит семью, оставшуюся в другом городе, как тяжело порой даются изнурительные тренировки в агентстве и как до поздней ночи приходится торчать в душном общежитии, где у каждого свои проблемы и вечные драки.       Чем дольше Сонхва говорил, тем сильнее менялось лицо женщины. На смену мягкой улыбке пришло глубокое, искреннее сочувствие. Она смотрела на его бледное лицо, заклеенную пластырями щёку и то, как сиротливо он сжимал пальцами края тяжёлой глиняной пиалы, будто боясь, что эту домашнюю идиллию у него сейчас отберут.       — Ох, бедный мальчик… — выдохнула она, когда Сонхва закончил говорить, и в её глазах блеснули непролитые слёзы. — Слушаю тебя, и сердце кровью обливается. Разве это жизнь для девятнадцатилетнего парня? Совсем один в этом огромном, холодном Сеуле, спишь на этих казённых койках, питаешься лапшой быстрого приготовления из круглосуточных магазинов… Ещё и защитить тебя там некому, раз в такие передряги попадаешь! Родители далеко, небось и не знают, каково тебе тут приходится.       Сонхва неловко опустил глаза, слегка потирая шею:       — Всё в порядке, тётушка, я уже привык. Все так живут, кто хочет пробиться…       — Ну уж нет, это не жизнь, — решительно отрезала мама Бинни, хлопнув ладонью по столу, отчего Сонхва даже вздрогнул. — Никакой учёбы и тренировок на голодный желудок и с такими синяками! Знаешь что, Сонхва-я? Пока твоё лицо не заживёт, и пока ты нормально не наберёшь хотя бы пару килограммов — ты остаёшься у нас.       Сонхва удивлённо округлил глаза, едва не поперхнувшись чаем:       — Что? Нет-нет, я не могу, я и так вас стеснил…       — И слушать ничего не хочу! — перебила она его самым строгим материнским тоном, в котором, однако, не было ни капли злости. — У Чанбина комната большая, диван раскладывается. Места всем хватит. Позвонишь в своё общежитие, скажешь, что поживёшь у друга. Я сама лично буду следить, чтобы ты съедал по три порции в день. Бинни у меня парень специфический, вечно хмурый, в чёрном ходит, а с тобой, глядишь, и дома поуютнее станет. Так что решено. Ешь давай и даже не вздумай со мной спорить!       Они так проговорили до самого вечера. Время за разговорами и бесконечным чаем с домашним печеньем пролетело незаметно, и Сонхва поймал себя на мысли, что впервые за несколько лет чувствует себя настолько спокойно и защищённо.       Около шести часов в прихожей раздался щелчок замка. Тяжёлые шаги возвестили о возвращении хозяина дома. Чанбин зашёл на кухню — уставший после тяжёлого дня, в своей неизменной чёрной толстовке, — и замер на пороге, переводя взгляд с раскрасневшегося Сонхвы на свою улыбающуюся маму.       — О, очнулся, — буркнул Чанбин, бросая рюкзак на стул. — Суп ел?       Но вместо ответа сына тут же перехватила мать. Она упёрла руки в бока и с самым решительным видом поставила парня перед фактом:       — Бинни, даже не разувайся обратно в свою пещеру. Сонхва остаётся у нас. Надолго. Пока полностью не поправится и не начнёт нормально питаться. Я уже всё решила, диван в твоей комнате мы разложим.       Чанбин округлил глаза, переводя ошарашенный взгляд с матери на Сонхву. Пак в ответ лишь виновато и беспомощно пожал плечами, беззвучно одними губами произнося: «Извини».       — Мам, ну ты чего, у него же общага, группа… — попытался было вставить слово Чанбин, но против авторитета матери у него не было ни единого шанса.       — Никаких «но»! Посмотри на него, одни кости и синяки. В той общаге за ним никто не уследит. Ты сам его вчера притащил, вот теперь делись комнатой. Всё, разговор окончен.       Чанбин тяжело вздохнул, понимая, что спорить с матерью в этом доме — себе дороже. Он посмотрел на притихшего Сонхву, оценил его забинтованную щёку и, наконец, махнул рукой:       — Ладно. Места жалко, что ли. Пошли, «квартирант», покажу, где плед лежит.       Поздним вечером в комнате Чанбина горел только тусклый ночник. Сонхва лежал на просторном разложенном диване, укрытый мягким, пахнущим лавандовым кондиционером одеялом. На соседней кровати, уткнувшись в телефон, лежал Чанбин.       Впервые за долгое время Сонхва не слышал за стеной криков парней, не вздрагивал от резких шагов в коридоре общежития и не проверял судорожно телефон, ожидая сообщений от Хонджуна. Экран его смартфона, лежащего на тумбочке, то и дело загорался от пропущенных звонков и бесконечных «Где ты?» от Кима, но Сонхва даже не тянулся к нему. Он перевёл мобильный в режим «Не беспокоить» и перевернулся на бок, глядя на зашторенное окно.       В этот самый момент в холодном и пустом общежитии Хонджун сидел на своей кровати, до боли в пальцах сжимая телефон в ожидании гудков, которые упрямо сбрасывались. А здесь, в тихом доме на окраине Сеула, Сонхва наконец-то закрыл глаза и заснул глубоким, спокойным сном. Ему больше не нужно было быть щитом. Наступало время лечить собственные шрамы.