Из боли и крови моей...

      Виктор вернулся к обеду. Дорога заняла в два раза меньше времени, чем он ожидал, и даже принесла удовольствие. Оказывается, просто ходить, могло быть приятно. Чувствовать силу своих мышц, их покорность воле разума, прохладный воздух, доходящий до самой глубины легких… Однако все закончилось слишком быстро. На обратном пути нога начала слабеть и отказывать, а кислорода снова стало не хватать. Успевший привыкнуть к насыщению мозг отказывался перестраиваться обратно, заливая глаза чернотой и вынуждая кашлять больше обычного в попытке вернуть прежний объем легких… Хорошо, что Виктор взял с собой свою старую трость на всякий случай, боясь, что магия начнет подводить, иначе пришлось бы сооружать ее из подручных средств, чтобы доползти до дома…       Воздух в квартире стоял влажный и пахнул хозяйственным мылом и порошком.       — Кора… Коринна, поздравляю, у тебя теперь есть прошлое, — с порога сообщил Виктор, едва закрыв за собою дверь.       — Расскажешь?! — Кора отбросила книгу на стол, спрыгнула с него и бросилась навстречу, остановившись в одном шаге.       — Разумеется. Но сперва скажи, как ты? — Виктор, стараясь меньше хромать, добрел до стола и вытащил папку с документами. — Сделала, что я просил?       Кора с гордостью кивнула.       — Я постирала все. Вообще все!.. Смотри!       Она указала на аккуратно заправленные постели — свою и Виктора, на которых стопками высилась чистая одежда, в том числе и его.       — Подожди… тут ведь… Как оно все успело высохнуть, меня не было совсем недолго…       — Я вытянула воду из волокон, зачем ей стекать самой?       «Когда-нибудь я привыкну…»       — Так что теперь у тебя чистая простыня, и наволочка, и пододеяльник, и вся одежда, и даже полотенца и шторы…       «Дай идиоту ключ, он и резьбу сорвет, и руку вывихнет…» — подумал Виктор, глядя на все это великолепие.       — Твое рвение… бывает избыточным. Не стоило так утруждаться…       — Мне понравилось делать грязное чистым! Теперь оно дышит, а было забитым! Я помогла ему дышать… как тебе!..       Он подошел к кровати, взял стопку своих вещей, чтобы разложить по местам… и с ужасом увидел среди них трусы, носки и носовые платки.       — Никогда больше… так не делай… с моими вещами, — горло сдавило стыдом и унижением.       — Ты расстроен?       — Да. Я говорил тебе, есть… личное. Чего никто не должен касаться. Иначе больно.       — Не понимаю… Это же просто фильтры, ты сам объяснял…       — Кора, я прошу тебя… — голос его звучал глухо и тяжело, почти рычаще, угроза в нем смешалась с затаенной мольбой, — не касайся моей грязи.       Он хотел это как-то смягчить, но не смог. Всю неделю Виктор пытался сдержать в себе эти слова, надеясь, что она перестанет. Перестанет смотреть, забираться в душу, дотрагиваться до всего, что ему казалось низким и уродливым в себе. Нижнее белье стало просто последней каплей.       — В тебе нет грязного. Есть только раненое.       И как было с этим спорить?.. Она искренне не видела в том, что он считал мерзким, ничего неприятного или отталкивающего. Нельзя было возразить восприятию, самому бытию…       — Это грязь для меня, и я не хочу, чтобы кто-то ее трогал.       — Больше не буду, — чувствуя его боль, пролепетала Кора. — Я хотела помочь… Сделать, как лучше.       — Знаю. И ты ошиблась. Я сообщил тебе об этой ошибке, чтобы ты ее не повторяла.       — Обещаю… Если ты сам не попросишь, я не буду прикасаться к твоей одежде… Но я же трогала ее, и надевала, и ты не говорил, что нельзя!..       Виктор прикрыл глаза, пытаясь не потерять самообладание.       «Как же с тобой сложно… Руны не удалось подобрать, ищи теперь слова…»       — Я имел в виду ту одежду, что снизу. Только ее. На ней моя грязь, на верхней — внешняя, ее касаться можно, если хочешь.       — Поняла. Я все запомнила. Больше ошибаться не буду.       — Хорошо...       В повисшем тягостном молчании он начал раскладывать и развешивать одежду. Дойдя до рабочих брюк, Виктор вздрогнул от осознания.       — Кора…       — Что?       — Где вещи из карманов? У меня была там… кое-что важное.       — Я все выложила, перед тем, как стирать, ты же мне сам говорил, — она указала на комод, и Виктор нервным, напуганным взглядом пробежал по валявшийся там вещам: кусок карандаша, какие-то смятые бумажки с записями, маленькая шестеренка, пара монет, складной нож-отвертка… Но не было самого главного.       — Жёлтая ампула, ты не находила ее?.. — голос от волнения охрип, стал сухим и ломким.       — Что в ней? — спросила Кора с какой-то обречённостью. Виктор понял: находила.       — Где она? Ты ее не разбила?       — Сначала ты ответь.       — Не отвечу. Она нужна мне. И может причинить вред, если разобьешь.       Кора вытащила из кармана юбки маленький узкий флакон, повертела в пальцах…       — Там что-то очень злое, Виктор, — тихо, с печатью проговорила она. — Зачем тебе это зло?       — Просто. Отдай. Это мое зло.       — Оно хочет кусаться. Насмерть...       — Так и должно быть. Именно поэтому…       — Позволь мне уничтожить его? — Кора поднесла флакон к лицу, глядя, как переливается внутри ярко жёлтая, чуть зеленоватая жидкость. — Пожалуйста?..       — Нет, — Виктор протянул руку, требовательно глядя на нее. — Ты вернёшь это мне и больше не будешь спрашивать.       Кора с болью посмотрела в его глаза, испуганные, затравленно-злые… и подчинилась. Ее пальцы, сжимающие флакон, коснулись протянутой ладони, но так и не разжались, застыв.       — Ты хранишь это зло для себя?.. — предприняла она последнюю попытку, сдавленно дыша и чуть не плача.       Виктор крепче сжал губы, не отводя глаз, и промолчал. Дрогнув, пальцы Коры отпустили запертую в стекле смерть в руку Виктора, и он тут же, схватив ее, спрятал в карман.       Кора верно почувствовала природу того вещества, что Виктор раздобыл в Зауне, вскоре после того, как с ним случился первый приступ кровавого кашля. «Укусить» эта красивая, яркая жидкость должна была действительно насмерть, только почти без боли.       Виктор давно выбрал, как он хочет умереть, и подготовился. Ему казалась отвратительной мысль о том, что кто-то будет возиться с «утилизацией» его оболочки: омывать, переодевать, укладывать в гроб, будто она имеет какую-то ценность… Ведь это будет уже не Виктор, а гнилое мясо, оставшееся от него. Он не хотел, чтобы над ним говорили пафосные, скорее всего, лживые слова, чтобы Джейс и другие запомнили его таким…       Когда времени совсем не останется, Виктор собирался любой ценой доползти до самых глубоких заунских пещер и там принять этот яд, чтобы никто и никогда не нашел его труп. Он стремился быть чистым разумом, и разумом хотел остаться в памяти, а не разлагающейся плотью… В этой жизни Виктор много чего не выбирал. И ему нужно было оставить за собой хотя бы это последнее право — уйти, когда будет готов.       Теперь, когда оно вернулось к нему, напряжение и страх затихли, оставив после себя неприятную тяжесть и пустоту. Кора стояла притихшая и расстроенная, с влажно поблескивающими глазами, не зная, что ей теперь делать и как дальше говорить с ним. Видеть ее такой Виктору было больно. Он не знал, как залечить ее рану, но мог хотя бы попробовать отвлечь от нее, перебить запах смерти в комнате чем-то живым.       — У меня для тебя сегодня есть кое-что необычное на обед, — сказал он, закончив раскладывать вещи и попытавшись сделать вид, будто ничего и не случилось. — Возьми в сумке, когда захочешь…       — Хочу сейчас, — Кора украдкой вытерла тыльной стороной ладони уголок глаза, тоже стремясь поскорее перешагнуть через возникшую между ними трещину в понимании. — Что там?       Она вынула банку, которую Виктор забрал с собой утром. Теперь там была жуткого вида коричнево-зеленая мешанина, поверх которой лежало несколько жареных ножек какого-то существа…       — Ты хотела побывать в Зауне, я принес его тебе сюда, — сказал он, подходя к столу.       — Это выглядит… — Кора с сомнением рассмотрела неприглядного вида массу за стеклом, ища подходящее выражение, — оно точно съедобное?       — Не проверял, — Виктор пожал плечом, пряча улыбку. Кора удивленно посмотрела на него. — Никогда не ел в этой забегаловке, но в Зауне она считается едва ли не лучшей. Одно отравление на десять посетителей, не больше.       — Но ведь и меньше… только ноль, — заметила Кора.       — Вот именно, — хитро улыбнувшись краешками губ, кивнул он. — А нуля там никогда не бывает. Рискнешь попробовать на вкус этот город?       — Ты не представляешь, как я заинтригована этой вероятностью… — серьезно и задумчиво произнесла Кора, подражая его манере шутить с ровным, едва выдающим сарказм лицом, — стать тем самым одним из десяти!..       Виктор с усмешкой пошел ставить чайник, доставая из кармана маленький бумажный сверток.       — Зато если ты выживешь!.. То останешься в живых. Да, это вся награда, но уж какая есть.       Он начал готовить отвар, пока Кора доставала тарелку и приборы.       — Сегодня вместо чая будет медянка, ее еще называют ржавницей, — Виктор показал ей коричневые тонкие сухие ниточки в свертке. — На вкус… ровно как и звучит, с легким оттенком земли и химических выбросов. Но есть и побочные эффекты.       — Кроме «невероятного удовольствия» от ржавчины во рту? — наигранно удивилась Кора.       — Чуть менее важное, но стоит учитывать. Она дает бодрость на пару часов, и немного… освобождает разум. Бывает полезно для работы.       Кора открыла банку, и в нос ударил едкий запах жареного мяса и острых специй, от которого она с непривычки чихнула.       — Мне уже нравится, — потирая нос, сказала она. — Необычно.       Она выложила мясо и месиво из все еще неопределяемых на глаз ингредиентов на тарелку, чтобы было удобнее есть. Виктор не изменял своей привычке брать еду, будто на три приема пищи сразу. Пока он заканчивал возиться с отваром, Кора перенесла тарелку на рабочий стол и уселась на нем, ожидая начала совместной трапезы.       — Сядь, пожалуйста, на стул, — сказал Виктор, взглянув на нее через плечо. — Привыкай находиться за столом, как принято в обществе.       — Но дома же можно, ты говорил?.. — жалобно, как ребенок, протянула Кора.       — Не понимаю, почему ты все время норовишь забраться на стол?.. Это у тебя со времен Ядра осталось? — Виктор взглянул на нее с явным весельем, блестящим золотыми искрами, от которых глаза его почти светились. Кора рассмеялась, и Виктор, отвернувшись, тоже издал неслышный смешок, подарив смущенную, но довольную улыбку чайнику и кружкам.       — Мог бы уже построить тут что-то вроде… держателя. Чтобы ещё удобней стало.       — И где мне тогда работать?       — На полу. Ты пробовал? — она не дала Виктору ответить. — Да ничего ты не пробовал!       — Вообще-то, с пола я и начинал, — он взял кружки с готовым отваром и подошел к ней. — Подвинься, будь добра.       Кора, подтянув колени к себе, забралась на стол с ногами. Любой, кроме нее, кто сделал бы такое со святая святых Виктора, его алтарем науки, нанес бы ему тяжелейшее оскорбление. Но злиться на Кору было так же бесполезно, как на кошку, которую сам приволок в свой дом и приучил сидеть везде где ей вздумается, вовремя не наругавшись. Теперь делать это было уже поздно.       Кора ожидала, что Виктор, как обычно, сядет на стул… Однако он отставил трость и неловко, с некоторым усилием, сам взобрался на край столешницы. Ноги не доставали до пола, Виктор помахал ими в воздухе, оценивая ситуацию.       — Ладно, это неплохо, — невозмутимо заявил он.       Кора выглядела невероятно счастливой от того, что он разделил, хотя бы попробовал постичь ее привычки и способы существования. Под кожей сильнее, чем обычно, вибрировало желание коснуться его, чтобы лучше ощутить этот резонанс, но Кора знала, что Виктор отстранится, даже если будет задыхаться от того же желания.       Непостижимый…       — Будешь пробовать?       — Расскажи хоть, что это, — Кора взяла ножку неизвестного животного и понюхала. Пахло слишком насыщенно, резко, но приятно.       — Конкретно это должно быть крысой.       Виктор ждал, что она отдернется или испугается, но Кора лишь удивилась.       — Такие… маленькие, с длинным хвостом и пищащие?       — Маленькие — это не про заунских крыс. Можешь даже по размеру ноги прикинуть, каким должно быть все остальное. Но это можно есть после обработки, уверяю. Я вырос вот на таком, и сам их ловил. Покупать — стоит денег, построить ловушку из кусков всякого мусора — бесплатно.       — С ловушек на крыс до хекстека… — Кора задумчиво и восхищенно улыбнулась. Потом повеселела. — Не хочешь совместить?       — Если вышвырнут из Академии, подумаю над этим. Вдруг окажется перспективной сферой?       «Вообще-то, ты умираешь, — напомнил он себе и тут же возразил: — Но пока, прямо здесь и сейчас, я еще жив».       Это осознание ударило в голову вместе с глотком ржавого отвара, подарив невероятную смелость и восторг. Он был жив! Он мог еще дышать, и говорить, и быть здесь, и видеть… «ловить лучи глазами», не давая смерти погасить огонь. Греться в этих лучах обращенного на него смеющегося взора… и заставлять смеяться снова, пока не станет совсем, бесконечно холодно.       Кора откусила мясо, долго жевала, пытаясь справиться с жесткими волокнами, и выдала неожиданный вердикт, проглотив:       — Вкусно!..       — Ты шутишь… Это не какая-то дрянь, вполне съедобно, но… вкусно?       — Сам проверь! — Кора подала ему надкусанную ножку, чуть не ткнув прямо в нос.       Без всякой задней мысли она предлагала ему тот же кусок пищи, что ела сама. Виктор представил ее на фуршете в честь какого-нибудь праздника или презентации новой технологии. Как она протягивает огрызок Хеймердингеру или кому-то еще из советников, искренне желая угостить… И улыбнулся, воображая приподнятую в недоумении бровь Мэл Медарды или вытянувшееся лицо Кассандры Кираман…       Виктор же не был ни советником, ни даже пилтоверцем, чтобы получить культурный шок. Объедки ни за кем доедать ему, по счастью, не приходилось, но сам факт такого угощения его не смутил.       Он увидел в этом внезапный вызов себе от себя же. Новообретенная, мальчишеская дерзость в теле тридцатилетнего ученого требовала проверки ее границ. Виктор придержал руку Коры за запястье, приблизился к крысиной ножке и откусил, захватывая зубами то место, где был ее укус.       По телу пронеслась будоражащая волна электричества от тщательно подавляемого разумом осознания, что никогда и ни с кем он не был так физически близок, не соприкасался губами с тем же местом, до которого дотрагивался другой, не проглатывал то, что касалось чужого рта… Даже мысль об этом казалась отвратительной, пока он не ощутил эту жажду — стать ближе к кому-то другому. Ближе, чем когда-либо позволял. Хоть раз, пока он все еще жив.       — Ну как? — спросила Кора.       Виктор понял: он настолько ушел в себя, что совсем не ощутил вкуса.       — Не распробовал. Я возьму себе одну?       — Конечно!..       Он не сдал забирать и доедать уже начатую ножку. Глубоко в подсознании жило острое, первобытное, постыдное желание, в котором Виктор ни за что не признался бы себе: чтобы и Кора проглотила откусанный им кусок…       — Знаешь, это гораздо интереснее той каши, которую ты ешь по утрам. В ней есть… злость… Характер, — Кора с улыбкой посмотрела на Виктора, пытавшегося справиться с жестким куском мяса. — Сопротивляется, да?       — Значит, не дожарили, и она еще жива. Не редкость в тех местах.       Кора рассмеялась, прикрыв глаза, и Виктора обдало жаром удовольствия.       — Не недооценивай опасность, — строго сказал он. — Видишь шрам? — Виктор поднял руку и показал на широкую белую полоску над локтем, почти сливавшуюся с бледной кожей. — Это после встречи с одной из них. Огромной, как… подушка. Хорошо, что оказалась не чумной.       Улыбка пропала с лица Коры, она стала напряженной и серьезной, тут же потянулась, чтобы коснуться его.       — Я не думала, что они такое могут… Уже не болит?       — Конечно нет, мне было тогда одиннадцать лет. И это я об паяльник приложился.       — Ах ты, обманщик! — вскрикнула Кора, смеясь, и легонько хлопнула его по руке в наказание. Именно этого взрыва эмоций и надеялся добиться Виктор, и сейчас испытывал почти такое же счастье, как когда резонатор показал первый узор…       — И почему же? — возмутился он. — Я тестировал механизм запирания, крыса вырвалась, и я попробовал ее удержать, тогда и коснулся случайно жала. Так что это именно после встречи с ней! Забирай обвинения назад, Кора!       — Ладно, — мгновенно и без лишних уговоров согласилась она и в компенсацию погладила то же самое место, которое до этого шлепнула ладошкой. — Забираю. Не злишься?       — Не злюсь…       «Я счастлив»