Из боли и крови моей...

      Воскресное утро началось для Виктора с отвратительной головной боли и зуда кристаллов в плече. Отвернувшись к стене, он слышал, как Кора готовит завтрак, тихо напевая что-то под нос. Наверняка, она сразу поняла, когда Виктор проснулся, но ничего не сказала, боясь его тревожить.       О том, как он вел себя вчера, Виктор старался не вспоминать. К счастью, Кора не спрашивала, то ли понимая, что он не станет отвечать, то ли… просто понимая его, всего до последней грани души.       Что делать со своим ненаучным открытием о самом себе, Виктор не понимал. Он умел только подавлять свои чувства, потому что они практически всегда были отвлекающим фактором. Изредка злость или страх, или азарт придавали ему сил для работы, но в большинстве случаев они же лишали способности мыслить здраво и холодно. И вчерашний день был тому лучшим подтверждением. Никогда бы Виктор не бросился на Кору, будь он в своем уме и просчитав толком последствия. Начать с того, что разрывать собственным телом магическую связь, можно сказать, голыми руками вынимая из цепи один из проводящих элементов — уже звучало как очень плохая идея. Самоубийственная. То, что он не остался лежать пеплом после своего «броска веры» — чистая удача, а не его заслуга.       Продолжить можно было тем, что расчеты его даже сейчас подтверждали: он не способен был на то, что сделал. Бросив костыль, успеть подбежать, сбить ее с ног своим тщедушный весом, сообразить укутать руками, принять часть взрыва на себя… и после этого остаться в живых. Нет, ничего бы у него не вышло. Придумал тоже! Героем себя возомнил? Это роль для Джейса, а не для такого, как Виктор…       Да и вообще, если подумать, это Кора из них двоих была магической, совершенной сущностью, могущественной и потенциально бессмертной. С чего он решил тогда, что ее нужно спасать? С чего взял, что она не справится сама, зачем решил вмешаться?       Было одно объяснение — он лишился рассудка. Как Виктор и подозревал, в любви не было абсолютно ничего полезного, сплошной вред, как для ума, так и для тела.       К предательству последнего Виктор, конечно, давно привык. Вот только не таким образом, не животным, едва контролируемым вожделением, болезненной жаждой другого тела, доводящей до сумасшествия… Это тоже всегда было про других, не про него, сколько он себя помнил. Виктор был уверен, что интеллект и, отчасти, его болезнь, дают ему иммунитет к подобным порывам, и его они никогда не коснуться. Лишь на днях он в полной мере осознал, какой свободой было ни к кому и никогда не чувствовать влечения, парализующего разум и волю…       «И чего там Джейс находил такого, что точно стоит рисков?.. — отрешенно думал Виктор, ковыряя ногтем край свежего, подсохшего за ночь кровавого пятна на новой, ещё белой наволочке. — Идиот. Все люди… идиоты, включая меня».       Ложка тихо начала стучать по тарелке — Кора снова завтракала одна, пока он избегал ее, делая вид, что спит. От самого себя, своей трусости и слабости стало мерзко. Вздохнув, Виктор поднялся.       — Доброе утро… — тихо сказал он, бросив короткий взгляд на Кору.       — Доброе, — она улыбнулась. — Положить тебе кашу? Будешь?       Виктор кивнул. Взяв одежду, сразу ушел в ванную приводить себя в порядок. Работать, нужно было поскорее поесть и идти работать… Только в этом было его спасение. Когда Виктор вернулся в комнату, переодевшись, застегнул ортез на ноге и сел за стол, на нем уже стояла тарелка с кашей, кружка молока и открытые маленькие баночки варенья.       — Тут малиновое, тут — земляничное, — пояснила Кора.       Он купил их для нее в один из походов в лавку за едой. Девушка сама выбрала вкусы, какие хотела. Так Виктор узнал, что малина горячее, чем вторая ягода, и более солнечная и осенняя, а земляника — прохладнее, как летнее утро в лесу. Говорить об этом Коре он не решился, боясь, что в этот раз не сможет успокоить ее… и себя.       «Если бы я поцеловал ее тогда…»       Он вспомнил ее взгляд, вспыхивающий нечеловеческим, одержимым желанием. И представил, как вместо того, чтобы отпрянуть, преодолел расстояние между ними. Сухие, тонкие губы коснулись ее, наверняка, мягких и гладких… Виктор чувствовал: Кора бы его не оттолкнула. Ее не отвратило вчера его больное, истощенное тело, она… приняла бы его. Позволила дрожащим, бледным пальцам касаться ее кожи, сама прижалась бы своим совершенным телом к его узкой, впалой груди, гладила бы прекрасными ладонями костлявые плечи…       От этого несоответствия Виктору стало противно. Он никогда прежде не оценивал себя со стороны привлекательности для других, в этом просто не было смысла. Но сейчас, представив себя рядом с Корой, в такой сцене, которой не могло прежде существовать в его реальности… Виктор уловил, как растет внутри отвращение, и понял, что в этом может крыться избавление от отвлекающих, мешающих и бесполезных чувств и мыслей. Нужно было отравить себя этим так, чтобы либо окончательно сдаться и погибнуть, либо очиститься и освободиться…       Потому он продолжил в мельчайших подробностях представлять то, что было бы дальше, до тошноты усугубляя контраст между собой и Корой. Слабые, худые ноги, торчащие тазовые кости под болезненно-сероватой кожей, обнимаемые ее красивыми, мягкими бедрами… И как, наконец, он смешал бы свою переломанную, пропитанную тленом и болезнью человеческую природу с ее божественным, чистым светом, осквернив…       Спазм сдавил желудок так, что Виктор едва смог это подавить. Зажав ладонью рот, он вскочил на ноги, скрылся за дверью уборной… и его тут же вырвало. А потом ещё раз. И снова, и снова, все его тело выворачивало изнутри, даже когда в желудке совсем ничего не осталось, в том числе и горькой желчи, обжегшей горло…       — Виктор!.. — услышал он взволнованный голос Коры из-за двери. — Можно я помогу?..       — Не нужно… — хрипло отозвался он, упираясь виском в прохладную каменную стену.       «Перестань меня спасать, я не хочу…»       Он выполз несколько минут спустя, совсем обессиленный, и сразу ввалился в ванную, чтобы умыться и прополоскать рот.       — Я сказал — нет, Кора, — видя ее намерение вновь предложить помощь, произнес Виктор так твердо, как только мог.       — Почему?..       — Потому что я должен справиться сам. Я не хочу зависеть от магии. И от тебя.       Кора слабо вздрогнула… и отступила. Секунду спустя Виктор услышал, как хлопнула входная дверь, закрывшись за ней. И целиком засунул голову под кран с водой, смывая пот и жар с кожи…       Обтершись полотенцем, в намокшей рубашке, еле стоящий на ногах, Виктор вышел из ванной, доковылял до постели и лег. Как и в его квартире с уходом Коры, в голове стало пусто и тихо — он добился, чего хотел. От голода трясло и морозило, но есть он больше не собирался — точно не после такого, не сейчас… Свернувшись калачиком, Виктор накрылся одеялом и сомкнул глаза, ненадолго окунаясь в небытие, которого ему так не хватало… Ни мыслей, ни чувств… Идеально.       А потом дверь отворилась, в этот раз закрывшись тихо и осторожно, чтобы его не тревожить. Кора сразу скрылась в ванной, обмывая принесенные с собой продукты, потом поставила чайник и начала резать что-то на доске. По комнате разнёсся жёлтый, колкий запах лимона и такой же острый, но голубовато-зеленый запах мяты.       Закончив, Кора подошла и села на край кушетки.       — Это нужно выпить, — сказала она не терпящим возражений тоном.       Виктор открыл глаза и приподнялся. Кора держала в руках кружку с бледно-желтой жидкостью.       — Тут нет никакой магии. Мята и лимонный сок. Мне сказали, это помогает после рвоты.       — Кто сказал?..       — Люди на улице.       — Ты… просто… спросила у прохожих?.. — изумлённо уточнил Виктор.       — Да. Кто-то еще сказал мне пойти в аптеку, там много чего посоветовали, но из простого — вот. Тебя трясет всего… — Кора приложила ладонь к его щеке, проверяя температуру. — Пей. Хватит мучить нас обоих. Эгоист.       Виктор взял кружку, намеренно накрывая ладонью пальцы Коры, чтобы ощутить ее физически хотя бы так.       «Любовь — не статичное явление, она имеет градацию по уровню силы и динамику внутри нее, — сделал вывод Виктор, поднося кружку к губам. — Плохо. Очень плохо… Потому что я… потому что я могу любить сильнее».       Виктор сделал глоток, саму заботу Коры впуская в себя.       «Уже».