Мечта длиною в жизнь

Частный терминал аэропорта Ханеда встретил их почти мистической тишиной и запахом дорогого парфюма вперемешку с авиационным топливом. Кацуки вел Изуку через пустые залы, придерживая его за локоть. Когда они вышли на взлетную полосу, Мидория замер. Перед ним, поблескивая в предрассветных сумерках, стоял изящный белоснежный бизнес-джет. В свете прожекторов он казался сказочной птицей, готовой унести их прочь от всех земных бед. — Это… наш? — прошептал Изуку, не в силах оторвать взгляда от борта. — Мой. А значит, на время полета — твой, — буркнул Кацуки, подталкивая его к трапу. — Поднимайся давай, не майся дурью. Внутри салон поражал роскошью: широкие кожаные кресла, мягкий свет и тихая музыка. Как только они расположились, стюардесса принесла Изуку стакан воды и плед, а Кацуки что-то быстро прошептал ей на ухо. Изуку не расслышал, но заметил, как девушка серьезно кивнула и бросила на него внимательный, оценивающий взгляд — явно проверяла состояние его дыхания. — Дыши, Изуку. Просто дыши, — негромко произнес Кацуки. Его рука, теплая и надежная, накрыла ладонь Изуку, прижимая её к подлокотнику. Толчок — и земля ушла из-под ног. В иллюминаторе Токио начал стремительно уменьшаться, превращаясь в россыпь драгоценных камней на темном бархате ночи. А потом они пробили слой облаков. На горизонте вспыхнула тонкая золотая нить. Солнце поднималось прямо навстречу им, окрашивая облачную равнину в нежно-розовые и оранжевые тона. Изуку приник к стеклу, и в его глазах отразилось целое небо. — Кацуки, смотри… — выдохнул он, и его голос дрожал от слез. — Это так красиво. Я никогда… никогда не думал, что увижу это так близко. Бакуго не смотрел в окно. Он смотрел на профиль Изуку, на то, как свет восходящего солнца ложится на его бледную кожу. — Это только начало, — тихо ответил Кацуки, не убирая руки. — Поспи. Тебе лететь еще долго. А когда проснешься — под нами уже будет другое море. Изуку прислонился головой к прохладному стеклу. Под мерный гул двигателей и защищающее тепло руки Кацуки он впервые за долгое время заснул спокойно.

***

Прошло уже десять часов с тех пор, как под крылом исчезли огни Японии. Салон джета был погружен в приятный полумрак; только у кресла Кацуки горел узкий луч лампы для чтения. Бакуго не спал. Он просматривал какие-то отчеты на планшете, но каждые пять минут его взгляд неизбежно соскальзывал на Изуку. Когда самолет начал легкое снижение для заправки в Стамбуле, Изуку приоткрыл глаза, шасси с глухим ударом коснулись полосы аэропорта имени Сабихи Гёкчен. За иллюминатором мелькали огни технического терминала, а небо над Босфором было окрашено в густой, индиговый цвет сумерек. Изуку дезориентированно моргнул, пытаясь понять, где он. Голова была тяжелой, во рту пересохло, но та резкая боль в груди, что едва не убила его на кухне, отступила, оставив после себя лишь глухую, ватную слабость. — Проснулся, соня? — голос Кацуки раздался совсем рядом. Блондин сидел в кресле напротив, подперев голову рукой. Вид у него был помятый, но взгляд оставался острым. — Мы… уже прилетели? — Изуку попытался приподняться, но плед запутался в ногах. — Это только дозаправка, придурок. Стамбул, — Кацуки протянул ему стакан воды с долькой лимона. — Пей. Нам тут торчать не мало, пока баки зальют и проверят системы. Из самолета не выходим, так что даже не надейся погладить турецких котов. Изуку жадно припал к стакану. Холодная вода с кислинкой немного привела его в чувство. Он посмотрел в окно: суета заправщиков, оранжевые жилеты техников, огромные хвосты других лайнеров вдали. Всё это казалось декорациями к фильму, в котором он внезапно получил главную роль. — Ты совсем не спал? — тихо спросил Мидория, заметив темные тени под глазами Кацуки. — Кто-то же должен следить, чтобы ты не вывалился из кресла во сне. В этот момент к ним подошла Акеми (врач под прикрытием) Она профессионально-мягко коснулась запястья Изуку, якобы поправляя плед, но тот заметил, как её пальцы на несколько секунд замерли на его пульсе. Она едва заметно кивнула Кацуки, и тот выдохнул чуть свободнее. — Поешь чего-нибудь легкого, — Кацуки кивнул на столик, где уже стоял свежий йогурт и фрукты. — Тебе нужны силы. Впереди последний рывок до Греции. Всего три часа лета, и мы на месте. Изуку взял ложку, чувствуя, как внутри зарождается странное, почти забытое чувство — аппетит. А может, это было просто желание жить, которое Кацуки так яростно в него впихивал. Вскоре гул заправщиков стих, люки захлопнулись с характерным металлическим звуком. Самолет снова начал движение, выруливая на полосу. Стамбул оставался позади, а впереди, за темным горизонтом, их ждало Эгейское море.

***

Наксос. 07:30 утра. Пробуждение было резким, но приятным. Самолет плавно снижался, закладывая вираж над бирюзовой гладью воды. В иллюминаторе показались разбросанные по морю Киклады — маленькие белые жемчужины на синем бархате. — Просыпайся, Изуку. Прилетели, — Кацуки легонько тряхнул его за плечо. Его голос звучал хрипло, но в нем слышалось предвкушение. Когда люк джета открылся, Изуку замер на верхней ступеньке трапа. Первое, что ударило в лицо — не холодный смог Токио, а горячий, густой воздух, пропитанный солью, сухими травами и чем-то неуловимо сладким, похожим на цветущие апельсины. Изуку сделал вдох. Глубокий, осторожный… и его легкие не отозвались привычной резью. Воздух был мягким, как шелк. — Ну? — Кацуки встал рядом, щурясь от яркого греческого солнца, которое мгновенно заставило их обоих снять куртки. — Это оно? Изуку не ответил. Он просто смотрел на горизонт, где небо сливалось с морем в бесконечной синеве. Он медленно спустился по трапу, коснулся подошвой кроссовок раскаленного бетона и вдруг рассмеялся — тихо, почти беззвучно, со слезами на глазах. — Оно пахнет… как жизнь, Кацуки, — прошептал он, оборачиваясь к блондину. Бакуго лишь хмыкнул, надевая солнцезащитные очки, чтобы скрыть блеск в своих глазах. — Хватит лирики. Машина уже ждет. Нам еще ехать до виллы на побережье. Там ты увидишь настоящее море, а не этот аэродромный суррогат. Акеми, сошедшая следом с медицинским кейсом, замаскированным под обычную сумку, обменялась с Бакуго коротким взглядом. Изуку выглядел лучше. Его кожа приобрела розоватый оттенок, а глаза светились так ярко, что на мгновение показалось — никакая болезнь не властна над этим моментом. Они сели в открытый внедорожник, и ветер тут же ворвался в салон, растрепывая кудри Изуку. Дорога петляла мимо белых домиков с синими крышами и оливковых рощ. И с каждым поворотом запах моря становился всё сильнее, обещая, что это путешествие действительно изменит всё.

***

Дорога от аэропорта заняла не больше получаса. Внедорожник, оставляя за собой шлейф рыжей пыли, затормозил у ворот белоснежной виллы, буквально вросшей в отвесную скалу. Кацуки заглушил двигатель, и на Наксос обрушилась оглушительная тишина, прерываемая лишь мерным, глубоким рокотом прибоя где-то далеко внизу. — Приехали, — коротко бросил Бакуго, выпрыгивая из машины. Он обошел капот и, не дожидаясь, пока Изуку сам выберется, открыл пассажирскую дверь, протягивая руку. — Вылезай. Твоя новая нора на ближайшую неделю. Изуку, все еще прижимая к груди рюкзак с аптечкой, ступил на террасу, выложенную грубым, теплым от солнца камнем. Перед ним открылся вид, от которого перехватило дыхание: бесконечная лазурь Эгейского моря, сливающаяся на горизонте с небом в единую, пронзительную синеву. Никаких заборов, никаких соседних отелей — только обрыв и соленый ветер, бьющий в лицо. — Кацуки… — Изуку подошел к самому краю кованого ограждения террасы. — Оно такое… громкое. В Японии прибой звучит по-другому. — Это открытое море, придурок. Привыкай, теперь это твой будильник, — Кацуки встал рядом, щурясь от яркого света. — Сейчас Акеми проверит твои железки, поешь и — спать. Вечером, когда спадет жара, спустимся к воде. Изуку обернулся к нему. На его бледных щеках под палящим греческим солнцем уже проступали первые веснушки, а в глазах больше не было того серого страха, что преследовал его в Токио. Но тень сомнения все же мелькнула. — Я не хочу спать, — тихо признался он. — Я боюсь, что если закрою глаза, то снова окажусь в своей квартире на окраине. И окажется, что это был просто… очень красивый сон перед концом. Кацуки фыркнул, но на мгновение сжал его плечо — крепко, почти до боли, чтобы Изуку почувствовал реальность момента. — Не окажешься. Я за этим прослежу. Иди в дом, Акеми уже ждет.

***

Вечер. 19:00. Жара спала, уступив место мягкому, бархатному теплу греческого вечера. Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая море в багряные и золотые тона. Кацуки, уже переодевшийся в легкие шорты и футболку, зашел в спальню Изуку. Тот сидел на кровати, рассматривая свои новые сандалии. — Акеми сказала, ты в норме. На сегодня, — буркнул Бакуго. — Пошли. Покажу тебе то, ради чего мы тащились через половину планеты. Вилла стояла на скале, и к частному пляжу вела крутая, петляющая лестница из камня. Изуку сделал несколько шагов, но Кацуки, шедший впереди, резко остановился. — Черт, — выругался он, оглядывая крутой спуск. — Слишком круто для твоего мотора. Я идиот. — Я сам дойду, Кацуки! Я… я тренировался ходить по лестницам дома… — начал было Изуку, но Бакуго перебил его, просто подхватив его под колени и спину, словно Изуку ничего не весил. — Заткнись, Изуку. Если ты рухнешь на этих камнях, я тебя отсюда не вытащу, — прорычал Кацуки, но в его действиях была та самая странная, скрытая нежность, которую он проявлял только к Изуку. Он сносил его вниз, бережно переступая через неровности, а Мидория, уткнувшись носом в его плечо, чувствовал, как бешено колотится его собственное сердце — не от боли, а от смущения и благодарности. Они спустились к воде. Пляж был пустым, только мелкая галька и накатывающие на берег волны. Кацуки осторожно опустил Изуку на песок у самой кромки воды. Изуку замер. Море было прямо перед ним. Такое огромное, такое живое. Он медленно снял сандалии, коснулся подошвами мокрой гальки. Вода была прохладной, ласковой. Изуку сделал шаг вперед, позволяя волне накрыть его ступни. Ледяная соленая влага коснулась кожи, и он… рассмеялся. Громко, искренне, запрокинув голову к небу, которое уже зажигалось первыми звездами. Он смеялся, и слезы катились по его щекам, смешиваясь с морскими брызгами. — Я стою в море, Кацуки… — прошептал он, оборачиваясь к Бакуго, который стоял чуть поодаль, сложив руки на груди и не сводя с него глаз. — Настоящее Эгейское море. Мама… если бы ты видела. Кацуки молча наблюдал за этой картиной. Изуку, обычно такой тихий и сдержанный, сейчас напоминал ребенка: он радостно загребал ладонями прозрачную воду, разбрызгивая её вокруг себя и звонко смеясь. В какой-то момент азарт окончательно захлестнул Мидорию, он обернулся и, хитро прищурившись, плеснул пригоршней воды прямо в лицо Бакуго. Кацуки замер. Капли стекали по его щекам, а на футболке расплывалось мокрое пятно. — Ты что, смертник, Изуку? — прорычал блондин, но в его голосе не было и тени настоящей злости. Он резко сорвался с места, в два прыжка настигая Изуку, и с силой ударил ногой по воде, подняв целый каскад брызг, который накрыл Мидорию с головой. — Возможно! — усмехнулся Изуку, пытаясь увернуться и убежать вглубь пляжа, спотыкаясь о мелкую гальку. И в этот момент случилось то, чего Изуку никак не ожидал. Он услышал смех. Не привычную издевательскую ухмылку или короткий смешок, а настоящий, громкий и искренний смех Кацуки, который, казалось, перекрыл даже шум прибоя. Изуку застыл на месте как вкопанный. Он просто смотрел на блондина, ловя каждый звук этого редкого момента, боясь пошевелиться и спугнуть эту неожиданную легкость. Кацуки выглядел сейчас совсем иначе — моложе, проще, без своей привычной брони из высокомерия. — Эй, ты чего как призрак застыл? — спросил Бакуго, вытирая мокрое лицо ладонью и тяжело дыша после короткой пробежки. — А… да ничего, — Изуку тряхнул головой, приходя в себя. — Просто… я устал немного. Давай посидим? Они направились к кромке берега и опустились прямо на еще теплый песок. Волны с тихим шипением подкатывали почти к самым ногам, оставляя на гальке белую пену. Свежий вечерний ветер проносился над ними, принося с собой густой, пьянящий запах соли и водорослей. Мир вокруг сузился до ритмичного звука воды и мерного дыхания друг друга. Они долго сидели молча, вглядываясь в темнеющий горизонт, словно там, в глубине Эгейского моря, были скрыты все ответы на их вопросы. — Слушай… — негромко начал Изуку, не поворачивая головы. — Могу я спросить о твоей семье? Ты почти ничего не говорил мне о себе, и я… я очень хотел бы узнать. Конечно, если ты сам не против. Если это слишком личное — не отвечай. Кацуки замер, глядя на свои руки, испачканные в мокром песке. На мгновение показалось, что он сейчас огрызнется и закроет тему, но тишина Наксоса располагала к правде. — Семья как семья, — наконец произнес он, и его голос, обычно властный и резкий, теперь казался надтреснутым, сливаясь с глухим рокотом набегающей волны. — Отец вечно пропадает на работе. Ему плевать на дом, на мать... думает, я не в курсе, что он там с секретаршей мутит. А мать... она сломалась. Впала в такую депрессию, что порой забывает, какой сегодня день. Я пытался вытащить её, честно, но всё впустую. Лежит целыми днями, глядя в стену, а отцу хоть бы хны. Кацуки тяжело вздохнул, и этот звук был полон такой застарелой горечи, что воздух вокруг них будто похолодел. — Моим спасением был брат. Он единственный, кто присматривал за мной, кто заботился, хотя я в детстве был той еще истеричкой. А год назад... он просто покончил с собой. Ушел, не оставив ни записки, ни слова. Со стороны казалось, что ему на всё плевать, а он, оказывается, просто молча планировал финал. Мать после этого закрылась окончательно. Кацуки замолчал, вдыхая соленый ночной воздух, и медленно повернулся к Изуку. Его взгляд, обычно вызывающий, на мгновение стал беззащитным, но он тут же замер, наткнувшись на лицо Мидории. — Ты что... плачешь? Изуку судорожно вытер глаза ладонью, но слезы катились по щекам непрекращающимся потоком. — Я не знал... — всхлипнул он, глядя в удивленные глаза Кацуки. — Я не знал, что за таким сильным человеком стоит такая трагедия. Это... это так несправедливо. — Придурок, не реви, — Бакуго попытался вернуть себе привычный тон, но голос его дрогнул. — Это всё в прошлом. Сейчас я сам по себе, и мне... Он не успел договорить. Изуку резко подался вперед, буквально прыгнув в объятия Кацуки. Он уткнулся носом в его плечо, сотрясаясь от плача и сжимая пальцами ткань его футболки. — Прости... не я должен плакать, — захлебываясь слезами, шептал Изуку. — Просто мне стало так больно... сердце сжалось за тебя. Кацуки застыл. Мир вокруг него на мгновение перестал существовать — остался только этот хрупкий парень, который оплакивал чужую боль так искренне, будто она была его собственной. Из правого глаза Бакуго выкатилась одинокая слеза; она медленно прочертила дорожку по щеке, скрытая тенью. Его брови дрогнули, и он, окончательно сдавшись, крепко прижал Изуку к себе, пряча лицо в его кудрях, чтобы никто не увидел этой внезапной слабости. Они сидели так минут пять, связанные этой тихой, разделенной на двоих печалью, пока Изуку не отстранился. Он сел напротив Кацуки на песок, подтянув колени к груди и неловко прижимая к ним руки. — Ты... в порядке? — тихо спросил Мидория, всматриваясь в его лицо. — А должно быть плохо? — Кацуки криво ухмыльнулся, мгновенно надевая привычную маску. Он быстро стер следы влаги с лица, делая вид, что ничего не произошло. — Я проголодался. — Подожди, — Изуку поднялся, доставая из кармана телефон. — Я хочу сфотографировать ночное море. Чтобы помнить этот момент. Он аккуратно развернул камеру, стараясь поймать в объектив серебристую лунную дорожку на воде. Кацуки сидел позади и молча наблюдал за ним. Внутри него всё еще бушевал шторм: он не мог поверить, что позволил себе расплакаться в объятиях человека, которого знал совсем недолго. Но удивительнее было другое — впервые в жизни, поделившись своей тьмой и выплакав её, он не чувствовал себя паршиво. Напротив, в груди стало чуть легче дышать. Изуку, наконец оторвавшись от экрана телефона с заветным снимком, обернулся к Кацуки. Его энтузиазм поутих, сменившись неловкостью. Он замер, рассматривая свои босые ноги на песке и нервно потирая затылок. — Кацуки… — тихо позвал он, не поднимая глаз. — Извини, что вот так резко… ну, обнял. Я просто подался эмоциям, не подумал. До блондина только сейчас по-настоящему дошел смысл произошедшего. Он еще раз резко, почти зло протер глаза тыльной стороной ладони, избавляясь от последних следов слабости, и нервно бросил через плечо: — Да забей. Все друзья так делают. Идем кушать, я дважды повторять не буду. Изуку застыл. Сердце, до этого нывшее от печали, вдруг пропустило удар от неожиданного прилива чистого, детского восторга. Он вскинул голову, сияя так ярко, что мог бы поспорить с луной над Эгейским морем. — Мы… мы уже друзья? — воскликнул он, срываясь с места и догоняя Кацуки в пару прыжков. — Правда? Прямо по-настоящему? Счастье буквально переполняло его, заставляя забыть и о болезни, и о недавних слезах. — Ну, раз вместе приперлись за тридевять земель и торчим в одной конуре, можно так и считать, — буркнул Кацуки, не оборачиваясь и ускоряя шаг. Он упрямо смотрел вперед, на огни виллы, но Изуку, идущий чуть позади, не мог не заметить, как кончики ушей блондина краснеют с каждым шагом всё сильнее. Кацуки мог сколько угодно строить из себя ледяного босса, но эта мелкая деталь выдавала его с потрохами. — Друзья… — эхом отозвался Изуку, пробуя слово на вкус и широко улыбаясь ночному небу. — Мне нравится, как это звучит. Они начали подниматься по лестнице обратно к дому. Тяжесть признаний осталась там, внизу, у самой кромки воды, смытая прибоем. Впереди был ужин, теплый свет террасы и целая неделя на острове, который теперь принадлежал им двоим. Поздний ужин на террасе Акеми уже накрыла стол: свежий хлеб, греческий салат с крупными кусками феты и запеченная рыба, аромат которой заставил желудок Изуку окончательно проснуться. — Акеми, вы волшебница, — выдохнул Мидория, усаживаясь в плетеное кресло. Врач лишь мягко улыбнулась, ставя перед ним стакан с витаминным коктейлем вместо вина. — Приятного аппетита, Изуку-кун. Тебе нужно восстановить калории. Кацуки сел напротив, сразу принимаясь за еду с таким видом, будто не он пять минут назад прятал слезы в плече друга. — Завтра выспимся, а после обеда поедем к Портаре — это огромные мраморные ворота храма Аполлона. Говорят, там лучшие закаты. Только чур не ныть, если придется пройти лишние сто метров.