Профессор!

      Они пролежали на диване, наверное, полчаса. Может, час. Джисон потерял счёт времени. В какой-то момент Минхо отстранился — медленно, нехотя, словно отрывал себя от чего-то жизненно важного. Джисон почувствовал холод на месте, где только что было тёплое тело, и тихо застонал — не от удовольствия, от потери. — Нам надо идти, — сказал Минхо, натягивая джинсы. — Уборщица придёт через сорок минут. Или, судя по тому, как она шаркает за дверью, уже пришла и теперь пьёт чай в подсобке, делая вид, что ничего не слышала.     Джисон приоткрыл один глаз. Он лежал на диване в позе морской звезды — растрёпанный, красный, с отпечатками диванной обивки на спине. Рубашка превратилась в тряпку, джинсы так и болтались на одной ноге, носок нашёлся под стулом. — Я не могу идти, — прохрипел он. — У меня ног нет. Я их где-то потерял. Кажется, во втором толчке. — Найду, — Минхо усмехнулся и протянул руку. — Давай. Я отвезу тебя к себе. Душ. Чистая одежда. И кровать, которая не скрипит как старушка на пенсии. — У тебя есть чистая одежда на меня? — Джисон сел, поморщился и потёр поясницу. — Ты выше меня на полголовы. Я утону в твоих вещах. — Отлично, — Минхо помог ему встать и подал потерянный носок. — Я люблю, когда ты тонешь в моём. — Боже, фу, — Джисон закатил глаза, но носок взял.     Парковка университета встретила их прохладным вечерним воздухом и парой студентов, которые курили у крыльца. Джисон инстинктивно вжал голову в плечи, прикрываясь папкой с документами, будто она могла его замаскировать. Минхо шёл рядом — спокойный, собранный, только волосы ещё не высохли до конца. — Не парься, — сказал он, открывая пассажирскую дверь своей машины — черный джип, который никак не вязался с образом вечного студента. — Они думают, что я веду к врачу перепуганного первокурсника. Садись, ты будешь сидеть на пассажирском, как королева, а я поведу.     Машина пахла Минхо. Тем самым — древесным, с табачной горчинкой и чем-то сладким. Джисон опустил окно, чтобы не сойти с ума от этого запаха на пустой желудок. Но ветер только разносил его сильнее. — Пристегнись, — сказал Минхо, заводя двигатель. И добавил, не глядя: — Хотя после того, что мы делали, ремень безопасности — самая безопасная часть этой поездки.     Джисон пристегнулся. И всю дорогу смотрел в окно, потому что если бы он смотрел на Минхо — на его профиль, на руки, переключающие передачи, на жилку на шее, которая пульсировала в такт дыханию, — он бы не выдержал и попросил остановиться прямо на обочине.     Минхо, кажется, это знал. Потому что всю дорогу молчал и только иногда улыбался уголками губ, когда на светофорах ловил отражение Джисона в стекле. ***        Квартира оказалась не такой, как ожидал Джисон. Он почему-то думал, что Минхо живёт в берлоге холостяка — с разбросанными носками, пустыми банками от энергетиков и обязательным кактусом на подоконнике, который выживает чудом. Вместо этого его встретил идеальный порядок, светлые стены, книжный шкаф от пола до потолка и кухня, на которой даже посуда стояла по цветам. — Ты... готовишь? — спросил Джисон, застыв в прихожей. — А ты думал, я на одной лапше сижу? — Минхо скинул кроссовки и начал расстёгивать футболку. — Душ направо. Полотенца в шкафу. Моя футболка на вешалке. И, Джисон? — М? — Джисон обернулся и тут же пожалел. Минхо стоял без футболки. Торс — поджарый, с чёткими мышцами, парой татуировок и красными полосами на спине — его полосами. Следами его ногтей. — Не усни в душе. Я хочу тебя ещё, — сказал Минхо с совершенно невозмутимым лицом, как будто обсуждал погоду.     Джисон закрылся в ванной и простоял под холодной водой минуты три, пытаясь привести мысли в порядок. Не получилось. Мысли разбегались, как тараканы на свету, и каждая возвращалась к одному: на спине Минхо были его царапины. И это было самым горячим, что Джисон когда-либо видел.     Он надел футболку Минхо — чёрную, мягкую от множества стирок, которая доходила ему почти до колен. Свои джинсы он так и не надел — просто обмотал полотенце вокруг бёдер и вышел.     Минхо сидел на кухне с двумя чашками чая. Увидел Джисона — в своей футболке, с мокрыми волосами, босиком — и замер. Чашка застыла на полпути ко рту. — Что? — спросил Джисон, насторожившись. — Ничего, — Минхо поставил чашку. Его голос сел на октаву. — Я просто... никогда не думал, что моя футболка может выглядеть так хорошо.     Джисон покраснел. Снова. И от этого покраснел ещё сильнее. — Заткнись и дай чай.     Они пили чай на кухне — Джисон сидел на барном стуле, болтая босыми ногами, Минхо стоял напротив, прислонившись к столешнице. Между ними был метр пространства, но напряжение висело такое, что можно было резать. — Ты говорил, что хочешь меня ещё, — нарушил тишину Джисон, не глядя на Минхо. — Говорил. — А чего мы тогда чай пьём?     Минхо поставил чашку. Медленно обошёл барную стойку. Остановился прямо за спиной Джисона, положил руки ему на плечи. Джисон почувствовал тепло через ткань футболки — ту самую, свою же футболку, которая вдруг стала слишком тонкой. — Потому что, — Минхо наклонился к его уху, и его голос превратился в шёпот, от которого у Джисона подкосились колени, — я хочу, чтобы ты запомнил не только диван в преподавательской. Я хочу, чтобы ты запомнил мою кровать. Мои простыни. Как я пахну утром. Как ты будешь пахнуть мной завтра.     Он поцеловал Джисона в макушку — легко, почти невесомо. — Чай допьёшь. Потом пойдём. И никаких «быстрее» в этот раз. В этот раз — медленно. Потому что я хочу тебя разглядеть.     Джисон допил чай за три глотка, обжёг горло и не почувствовал.     В спальне было темно — только свет из коридора падал полосой на кровать, застеленную серым постельным бельём. Минхо закрыл дверь и медленно, смакуя, снял с себя остатки одежды. Джисон стоял у кровати, вцепившись пальцами в край футболки — его, на себе. — Сними, — сказал Минхо. Не попросил — сказал.       Джисон стянул футболку через голову. Она упала на пол. Теперь он стоял перед Минхо голый — только полотенце давно соскользнуло в коридоре, — мокрые волосы прилипли ко лбу, тело ещё хранило красноту от первого раза.       Минхо подошёл. Положил ладонь на его грудь — туда, где сердце колотилось как бешеное. — Ты дрожишь, — заметил он. — Я замёрз, — соврал Джисон. — Врёшь, — Минхо улыбнулся и поцеловал его. Медленно. Так, как не целовал в преподавательской — глубоко, вдумчиво, изучая. Язык скользнул внутрь, губы обвели контур рта. Джисон растаял. Он чувствовал каждое движение — как Минхо ведёт его к кровати, не отрываясь от губ, как подгибаются колени, когда край матраса касается задней поверхности бедра.       Они упали на постель — Минхо сверху, тяжёлый, горячий, голый. Кожа к коже. Джисон выдохнул, когда их тела соприкоснулись полностью — от груди до колен, и везде, везде было жарко. — В этот раз, — прошептал Минхо, целуя ключицу, — ты скажешь, если тебе больно. Или слишком. Или если захочешь остановиться. — Не захочу, — ответил Джисон. — Знаю. Но скажи.       Минхо вошёл в него медленно. Медленнее, чем в первый раз. Так медленно, что Джисон вцепился в простыни, выгибаясь от нетерпения, но Минхо не ускорялся. Он смотрел на лицо Джисона — каждую гримасу, каждый закушенный вздох, каждое движение бровей — и двигался в такт его дыханию. — Смотри на меня, — сказал Минхо. — Не закрывай глаза.       Джисон посмотрел. В полумраке спальни глаза Минхо казались почти чёрными. В них было что-то — не только желание, не только страсть. Что-то ещё. То, от чего Джисон вдруг понял, что дело не в сексе. Никогда не было только в сексе. — Ты... — начал он и задохнулся, потому что Минхо двинулся чуть быстрее, и мысль рассыпалась. — Я знаю, — Минхо улыбнулся той улыбкой — настоящей, тёплой. — Я тоже.       Они кончили почти одновременно — Джисон первым, тихо, вцепившись в плечи Минхо и уткнувшись лицом ему в шею, чтобы не кричать. Минхо следом — зарывшись носом в мокрые волосы Джисона, выдохнув его имя так, будто это было последнее слово в его жизни.       А потом они лежали в темноте, переплетённые, и дышали в унисон. — Я не хочу домой, — сказал Джисон в чужую грудь. — Ты уже дома, — ответил Минхо.       И Джисон понял, что это правда.       Джисон проснулся от того, что кто-то дышал ему в затылок. Тёпло, ровно, с лёгким присвистом. Он не открывал глаза ещё секунд десять — просто лежал и чувствовал. Чужую грудь за своей спиной, чужую руку на своём животе (ладонь тяжёлая, пальцы лениво водят круги), чужое бедро, зажавшее его ноги в плен. — Ты не спишь, — сказал Минхо хриплым спросонья голосом прямо в волосы. Не вопрос — утверждение. — Теперь нет, — буркнул Джисон. — Ты храпишь. — Я не храплю. — Храпишь. Как трактор. — Врёшь, — Минхо придвинулся ближе, утыкаясь носом в затылок. — Я идеален. — Ты самоуверенный кот с манией величия, — Джисон перевернулся — резко, так что их носы столкнулись. Минхо ойкнул, потёр переносицу и уставился на него с притворной обидой. — И тебе доброе утро, Хан Джисон-сси. — Не называй меня так в своей постели, — Джисон ткнул его пальцем в грудь. — Я голый, а ты меня будишь в шесть утра и называешь на «вы». Это ненормально. — Пять тридцать, — поправил Минхо, бросив взгляд на часы. — И ты первый начал про храп.       Джисон открыл рот, чтобы возразить, но Минхо поцеловал его. Просто. Легко. Так, как целуют по утрам — спросонья, не открывая глаз, смазано, но тепло. Джисон выдохнул в губы и обмяк. — Доброе утро, Джисон-а, — сказал Минхо, отстранившись. — Кофе будешь? — Буду, — Джисон зевнул и потянулся, как кот. — Но сначала в туалет. И не подглядывай. — Не обещаю, — Минхо улыбнулся той самой кошачьей улыбкой и перекатился на другой бок, давая Джисону вылезти из кровати.       Джисон вылез. Нашёл на полу футболку Минхо, прошлёпал босиком в ванную и закрылся на щеколду. В зеркале на него смотрел растрёпанный, счастливый и совершенно потерянный человек. На шее — след. Маленький, тёмный, прямо под челюстью. Джисон провёл по нему пальцем и невольно улыбнулся.       «Ты влип, Хан Джисон», — сказал он своему отражению.       Отражение довольно ухмыльнулось в ответ.       За кофе — Минхо заварил какой-то дорогой, с цветочными нотками, и Джисон притворялся, что разбирается в этом, хотя на самом деле его кофейный опыт ограничивался растворимым в пластиковых стаканчиках из университетского автомата — они сидели на кухне. Джисон в трусах и футболке Минхо, ноги на стуле, волосы торчат во все стороны. Минхо — в спортивных штанах и с идеально зачёсанными назад волосами (когда он успел? Джисон не видел). — Ты слишком хорошо выглядишь для человека, который вчера дважды... — Джисон не договорил, покраснел и уткнулся в кружку. — Трижды, — поправил Минхо. — Не считая того раза в душе, когда ты думал, что я сплю.       Джисон поперхнулся кофе и закашлялся. — Ты... Ты видел?! — Я всё видел, Джисон-а. — Минхо отпил из своей кружки с совершенно невинным видом. — И звуки тоже. Очень вдохновляющие. Спасибо.       Кружка Джисона с грохотом встала на стол. Он закрыл лицо руками и простонал что-то нечленораздельное про «умру», «сгореть со стыда» и «ненавижу тебя». — Любишь, — ласково сказал Минхо. — Ладно. Я хотел спросить...       Он замолчал. Пауза затянулась. Джисон убрал руки от лица и посмотрел на него. Минхо вдруг стал серьёзным — слишком серьёзным для человека, который только что признался в подглядывании. — Что? — насторожился Джисон. — Пойдём сегодня куда-нибудь. — Минхо крутил кружку в руках, не глядя на Джисона. — На свидание. Настоящее. Не в преподавательской, не в подсобке, не в машине. Куда-нибудь, где мы не нарушаем правила, не прячемся, не называем друг друга «преподаватель-сси». Просто... ты и я.       Джисон моргнул. Раз. Два. Потом наклонил голову набок и спросил: — Ты сейчас... ты что, волнуешься? — Нет, — слишком быстро ответил Минхо. — Ты крутишь кружку. Ты крутишь кружку, когда волнуешься. Я заметил ещё на второй лекции.       Минхо перестал крутить. Положил руки на стол и посмотрел на Джисона. В его глазах было что-то уязвимое — то, что он так тщательно прятал под маской кота. — Я никогда не приглашал преподавателей на свидания, — признался он. — И вообще, я никогда... — Он сглотнул. — Я никогда не хотел никого так, как тебя. Не только сексуально. А просто... быть рядом. Дышать одним воздухом. Смотреть, как ты злишься на мои вопросы. Это странно?       Джисон посмотрел на него долгим взглядом. Потом встал, обошёл стол, сел Минхо на колени и обнял его за шею. Минхо замер. — Ты идиот, — сказал Джисон ему в макушку. — Я ждал этого приглашения семь недель. Конечно, пойдём.       Минхо выдохнул. Выход был долгим, полным облегчения, и Джисон почувствовал, как расслабились его плечи. — Тогда, — Минхо поднял голову, и его улыбка стала той самой — настоящей, с ямочками, — одевайся. Я знаю одно место. — Какое? — Сюрприз. — Я ненавижу сюрпризы. — Врёшь, — Минхо чмокнул его в нос. — Ты обожаешь, когда я тебя удивляю.       Джисон хотел возразить, но вспомнил, как удивился, когда Минхо впервые закрыл дверь в подсобке, и промолчал. Потому что это была правда.       Местом оказался не ресторан (Джисон выдохнул с облегчением — он ненавидел рестораны, где нужно вести себя прилично и не ржать над глупыми шутками). И не кино (Джисон тоже не любил кино — два часа сидеть молча и не прикасаться). Местом оказался небольшой парк на окраине города, с прудом, утками и старой сценой, где по выходным играл уличный джаз. — Ты серьёзно? — спросил Джисон, вылезая из машины. — Свидание в парке? Как школьники? — А что, — Минхо достал из багажника корзинку (корзинку! настоящую плетёную корзинку, как в фильмах!) и плед, — ты против уток?       Джисон посмотрел на него. На Минхо, который держал корзинку для пикника. На Минхо, который улыбался солнцу. На Минхо, который вчера трахал его до потери пульса, а сегодня предлагал сэндвичи на травке. И подумал: «Боже, я влюблён в этого клоуна». — Утки — это мило, — сказал он, забирая плед. — Но если ты принёс сельдерей, я ухожу. — Там только вредная еда. И шоколад. И вино, — Минхо подхватил корзинку и кивнул в сторону лужайки у пруда. — Идём. Я нашёл идеальное место. Там даже есть скамейка для старичков, но мы будем на пледе, как молодые и красивые.       Джисон закатил глаза и пошёл следом.       Идеальное место оказалось действительно идеальным: под старой ивой, ветви которой свисали почти до земли, создавая живой шатёр. Солнце пробивалось сквозь листья, рисуя узоры на траве. Утки плавали в пруду, изредка покрякивая. Где-то вдалеке играла музыка — труба саксофона, приглушённая расстоянием, добавляла происходящему налёт киношности. — Это красиво, — тихо сказал Джисон, расстилая плед. — Знаю, — Минхо сел рядом, открывая корзинку. Оттуда пахнуло свежим хлебом, чем-то сырным и зеленью. — Я специально приехал сюда на прошлой неделе, проверить. Сидел на этой скамейке с блокнотом, делал вид, что учусь, а сам смотрел, куда падает тень, где лучше всего сидеть, чтобы было романтично.       Джисон повернулся к нему. Минхо выкладывал на плед контейнеры, не глядя на Джисона, но уши его — кончики ушей — были красными. — Ты... ты серьёзно приезжал сюда на разведку? — Джисон не верил своим ушам. — А ты думал, я просто так свидания предлагаю? — Минхо открыл бутылку вина и разлил по пластиковым бокалам. — Я ответственно подхожу к вопросам романтики, Хан Джисон-сси. Даже если вы называете меня котом. — Ты ненормальный, — сказал Джисон, но голос его дрожал — не от злости, от чего-то тёплого, что разливалось в груди. — Твоя любимая фраза, — усмехнулся Минхо, протягивая ему бокал.       Они ели сэндвичи с ветчиной и сыром, пили вино из пластиковых бокалов (Джисон сказал, что это «странно, но мило»), кормили уток крошками от багета (утки оказались наглыми и чуть не украли у Джисона кусок колбасы). Минхо рассказывал, как служил в армии — без пафоса, с юмором, про то, как один сослуживец попытался пожарить яичницу на батарее отопления. — И что, сгорела? — спросил Джисон, жуя. — Батарея расплавилась. Его посадили на губу на две недели. Яичницу не спасли. — Минхо отпил вина. — А ты? Ты всегда хотел преподавать?       Джисон задумался. Он лежал на пледе, положив голову на свёрнутую куртку, и смотрел на небо сквозь ивовые ветви. Минхо сидел рядом, его пальцы лениво перебирали волосы Джисона. — Не всегда, — признался Джисон. — Я сначала хотел быть музыкантом. Учился играть на гитаре. Даже в группе играл в старшей школе. Но потом понял, что сцена — это не моё. Слишком много глаз. Слишком много страха ошибиться. А в аудитории... в аудитории я вижу только лица. И могу спрятаться за доской, если что. — Ты боишься ошибиться? — Минхо удивился. — Ты лучший преподаватель на курсе. — Ты просто... — Джисон запнулся. — Ты просто хочешь мне польстить. — Нет, — Минхо наклонился, заглядывая ему в глаза. — Я просто говорю правду. Ты лучший. Даже когда роняешь маркеры. Даже когда краснеешь. Даже когда пытаешься быть строгим, а у тебя голос дрожит. Ты настоящий. Это редкость.       Джисон отвернулся, чтобы скрыть, как защипало в глазах. Минхо ничего не сказал — просто продолжил перебирать его волосы, не требуя ответа. Они лежали так, наверное, с час. Разговаривали о всякой ерунде: о любимых фильмах, у Джисона — старые комедии, у Минхо — ужастики, «потому что смешно, когда люди кричат», о том, как они познакомились «ты меня возненавидел с первого взгляда» — «я просто испугался, что меня уволят» — «а я испугался, что ты слишком красивый и я не смогу сдавать экзамены», о том, будет ли завтра дождь (по прогнозу — да).       Дождь начался внезапно. Как раз в тот момент, когда Джисон потянулся за очередным кусочком шоколада. Первая капля упала ему на нос. Вторая — на колено Минхо. Третья — на бутерброд. — Чёрт, — сказал Минхо, глядя на небо. — Быстро собирайся!       Они закидали в корзинку всё, что не успели съесть, свернули мокрый плед и побежали к машине. Иву они покидали под аккомпанемент хохочущего Джисона, потому что Минхо наступил в лужу и выругался так цветисто, что утки шарахнулись в стороны.       Они добежали до машины — промокшие до нитки, счастливые, с корзинкой, из которой вываливался батон. Минхо открыл заднюю дверь и сказал: — Залезай. — Что? — Джисон замер. — Мы не поедем домой? — Домой — потом, — Минхо кивнул в сторону просторного заднего сиденья. — Сначала — согреемся. Я не хочу, чтобы ты простудился на нашем первом свидании.       Джисон посмотрел на него. Дождь лил как из ведра. Они стояли под ним, два идиота, и улыбались друг другу. А потом Джисон забрался в машину, Минхо следом, и дверь захлопнулась, оставляя снаружи только шум дождя и уток, которые, кажется, одобрительно покрякивали.       В машине было тепло и тесно. Стекла запотели почти сразу. Минхо включил обогрев на полную, стянул с себя мокрую футболку и кинул её на пол. — Ты тоже снимай, — сказал он Джисону. — Простудишься. — Ты просто хочешь меня раздеть, — фыркнул Джисон, но футболку стянул. Под ней не было ничего — он так и не надел нормальную одежду, потому что «свидание в парке, кто же знал, что будет дождь».       Минхо посмотрел на его мокрую грудь, на капли воды, стекающие по животу, на след от вчерашнего укуса на ключице. Игнорировать это было невозможно. — Может, — сказал он, придвигаясь ближе, — но это не отменяет того, что ты замёрз. Твои губы синие. — Это от вина, — солгал Джисон. — Врёшь, — Минхо коснулся его губ. Они были холодными. Он потёр их большим пальцем, согревая, потом наклонился и поцеловал. Долго, глубоко, согревая дыханием.       Джисон выдохнул ему в рот и придвинулся ближе. Колени Минхо раздвинулись, впуская его. Теперь они сидели лицом друг к другу — голые по пояс, мокрые, горячие снаружи и ещё горячее внутри. — Ты... мы только что на свидании были, — прошептал Джисон между поцелуями. — Нормальные люди после свидания идут домой и там... — А мы не нормальные, — Минхо провёл ладонью по его спине, сдирая остатки влаги. — Мы те, кто ждал семь недель, а потом ещё ночь, а потом полдня, а потом дождь... Джисон, я хочу тебя. Прямо сейчас. На заднем сиденье, как подростки. Это странно? — Всё, что ты делаешь, — странно, — Джисон уже расстёгивал ширинку Минхо. — Идиот. — Твой идиот, — поправил Минхо, помогая.       То, что произошло дальше, не было идеальным. В машине было тесно, локти упирались в двери, голова Джисона пару раз стукнулась о потолок, когда Минхо вошёл в него. Они смеялись, целовались, путались в ремнях безопасности, которые никак не хотели убираться с дороги. А потом перестали смеяться, потому что стало слишком хорошо, и только тяжелое дыхание и поцелуи в мокрые плечи напоминали, что они не одни в этом мире.       Джисон кончил первым — тихо, уткнувшись лицом в изгиб шеи Минхо, чтобы не кричать (в парке всё ещё были люди, даже под дождём). Минхо — следом, выдохнув в его мокрые волосы: «Джисон... Джисон... чёрт, я люблю...»       Он не договорил. Или договорил, но слишком тихо, сквозь стон. Джисон не расслышал. Или сделал вид, что не расслышал.       Потом они сидели, прижавшись друг к другу, голые, счастливые и совершенно мокрые. На заднем сиденье было тесно, душно и пахло сексом и дождём. — Мы, кажется, испортили сиденье, — заметил Джисон, глядя на мокрое пятно на ткани. — Не страшно, — Минхо чмокнул его в плечо. — Я хотел купить новые чехлы. — Ты идиот.       Минхо нагло улыбнулся и пробубнил что-то о том, что как раз за это, он и прекрасен       Джисон хотел огрызнуться, но слова застряли в горле. Потому что он понял — если Минхо сейчас скажет то, что не договорил минуту назад, он не сможет притворяться.       Он уже не притворялся. Никогда больше. ***       Домой они вернулись только к вечеру. Солнце уже клонилось к закату, раскрашивая небо в розово-оранжевые тона, когда Минхо припарковался у своего дома. Они вылезли из машины — сухие, переодетые (Минхо держал в багажнике запасную одежду: две футболки, толстовку, даже носки — «на всякий случай, я же планировал свидание, а не попытку утопить тебя в парке»). Джисон теперь щеголял в серой футболке Минхо, которая снова была на два размера больше, и в чужой толстовке, застёгнутой до самого горла, потому что после дождя вечер стал прохладным. — Ты похож на подростка, который украл одежду у старшего брата, — заметил Минхо, запирая машину. — Я и есть тот, кто украл одежду у старшего брата, — парировал Джисон, пряча нос в ворот толстовки. — Она пахнет тобой. Это отвлекает.       Минхо хмыкнул и ничего не сказал, но по тому, как он взял Джисона за руку — просто так, посреди парковки, не скрываясь, — Джисон понял, что сказал что-то правильное.       По дороге домой они сделали остановку в круглосуточном магазине на первом этаже жилого комплекса. Зашли вместе — заспанный продавец кивнул им, даже не подняв головы от телефона. Джисон носился по рядам, как ребёнок, сгребая в корзинку всё подряд: бутылку красного вина, подороже, потому что Минхо заплатит, пачку чипсов со сметаной и луком, свои любимые, ещё пачку — с беконом Минхо любит, Джисон запомнил, шоколадку, мармеладных мишек и почему-то батарейки. — Зачем нам батарейки? — спросил Минхо, глядя на корзинку. — У тебя в пульте сели, я проверял сегодня утром, — сказал Джисон и сам удивился тому, как естественно прозвучало «у тебя». Не «у тебя в гостях», не «у тебя в квартире». Просто «у тебя». Как будто он уже жил здесь.       Минхо посмотрел на него долгим взглядом. Потом молча взял с полки ещё один шоколад — тот, который Джисон вертел в руках, но пожадничал положить, — и бросил в корзинку. — Зачем? — спросил Джисон. — Потому что ты хотел, но постеснялся взять, — ответил Минхо. — В следующий раз не стесняйся. «В следующий раз» прозвучало как обещание. Джисон сделал вид, что не покраснел, и пошёл к кассе.       Квартира встретила их тишиной — той особенной, уютной тишиной, когда дом рад, что хозяева вернулись. Солнечный свет, падающий из окна, окрашивал гостиную в тёплые оттенки, ложился полосами на пол, на диван, на книжный шкаф. Где-то на кухне тикали часы — мерно, успокаивающе.       Джисон скинул кроссовки у порога и прошел босиком по ламинату, ощущая под ногами каждую стыковку. Он уже знал, где скрипит половица у входа в спальню, где нужно обходить угол, острый край тумбы, где висит полотенце на кухне, слева от раковины. Он заметил это только сейчас — как много он уже знал об этой квартире. О его квартире. Об их? — Душ? — предложил Минхо, сгружая пакеты на кухонный стол. — А еда? — Джисон кивнул на чипсы. — Сначала смоем с себя остатки парка, потом еда, — Минхо подошёл к нему и провёл рукой по всё ещё влажным волосам Джисона. — Ты замёрз. Я чувствую. — А ты везде чувствуешь, — проворчал Джисон, но не отстранился.       В душе было тепло и тесно. Они встали под воду вдвоём — Минхо включил погорячее, пар наполнил кабинку, стекло запотело. Джисон стоял, прислонившись спиной к кафельной стене, и смотрел, как Минхо намыливает мочалку. — Иди сюда, — сказал Минхо, и Джисон послушно шагнул вперёд, подставляя грудь, плечи, руки.       Минхо мыл его медленно — без намёка на секс, без лишних касаний там, где не нужно. Просто водил мочалкой по мокрой коже, смывая остатки дождя, пота, университетской пыли. Джисон закрыл глаза и позволил себе расслабиться — полностью, без оглядки. Это было странное чувство: быть настолько уязвимым перед человеком, который вчера разбирал его на части, и не бояться. — Ты мог бы быть моим личным банщиком, — пробормотал Джисон, когда Минхо принялся мыть ему спину — медленно, выверенно, даже лопатки не пропустил. — Мог бы, — согласился Минхо. — Но тогда бы я не успевал на лекции. А мне нужно сдавать экзамен через три дня, если ты забыл. — О, боже, — Джисон открыл глаза. — Я забыл. Ты же студент. В смысле, был студентом. Я должен тебя гонять. — Гоняй, — Минхо поцеловал его в мокрое плечо. — Только после того, как поужинаем.       Они мыли друг друга без слов — только вода, только мыло и тихие разговоры ни о чём. О том, что Минхо завтра нужно купить хлеб. Что у Джисона чешется родинка на спине и Минхо немедленно её почесал. Что горячая вода заканчивается, потому что бойлер маленький, и надо вылезать, пока не стало холодно.       Они вылезли, закутались в пушистые халаты и пошли на кухню.       Потом они завалились на диван в гостиной — уютный, слишком мягкий, в котором утопали даже худые Минхо. Закутались в один большой плед, который Джисон стащил со спинки кресла, и включили какой-то старый фильм. Джисон даже не запомнил название — кажется, чёрно-белую комедию, где актёры слишком громко смеялись и слишком драматично падали.       Джисон лежал, уткнувшись носом в плечо Минхо, вдыхал его запах, после душа он стал другим — чище, свежее, но всё тот же, приятный и такой близкий, и чувствовал, как по телу разливается тепло. Не то, горячее и жадное, которое толкало на диван в преподавательской. А другое — глубокое, спокойное, как вода в озере. — Сегодня было хорошо, — сказал Джисон. Тихим голосом, почти шёпотом, боясь спугнуть момент. — Только хорошо? — Минхо приподнял бровь, и в его глазах заплясали чёртики. Он явно ждал продолжения. — Страшно хорошо, — поправился Джисон. Он поднял руку и посмотрел на свои пальцы — кончики покалывало, как после долгого сжатия. — До мурашек. До зуда в пальцах. Я не знал, что так бывает.       Он замолчал. Потому что объяснить это было невозможно. Как объяснить, что от того, как Минхо подал ему полотенце, у Джисона защемило в груди? Или от того, как он поправил сползающий плед, не глядя, на автомате, потому что уже знал, что Джисон мёрзнет?       Минхо не ответил. Просто поцеловал его в макушку — долгим, тёплым поцелуем, губами прижавшись к ещё влажным волосам. Его рука на талии Джисона сжалась крепче — не больно, а так, будто он боялся, что Джисон исчезнет, растает, окажется сном.       И этого было достаточно. Больше слов не требовалось.       Фильм шёл своим чередом — на экране кто-то кого-то догонял, падал, вставал и снова падал. Чипсы хрустели в промежутках между особенно громкими сценами — Джисон скармливал Минхо чипсы с беконом, а сам ел со сметаной и луком, и один раз они случайно перепутали, и Минхо скривился, но всё равно съел, потому что «это же Джисон кормит, как можно отказаться?». Вино холодило горло — они пили из одной кружки, передавая её друг другу, и это было почему-то более интимно, чем всё, что случилось вчера.       А они лежали, переплетённые — ноги в ноги, руки в руки, дыхание в дыхание, — и дышали друг другом. Иногда Минхо что-то шептал — неважное, про то, как красиво падает свет, про то, что у Джисона родинка за ухом, про то, что чипсы кончились, а жалко. Джисон кивал, не вслушиваясь в слова, только в голос. Только в вибрацию чужой груди под своей щекой.       Было тихо. Спокойно. Дома. — Минхо? — позвал Джисон, когда экран погас. Фильм кончился — или они его выключили, никто не понял. Просто стало темно, и только свет из окна подсвечивал силуэты. — М? — Минхо лениво провёл пальцами по его спине поверх халата. — У тебя есть свободная полка в шкафу?       Минхо замер. Его рука остановилась на середине спины Джисона, пальцы застыли, не дыша. В темноте гостиной его глаза — Джисон видел краем глаза — блеснули, расширившись. — Зачем тебе? — Голос Минхо звучал ровно, но в нём была натянутая струна. Джисон почувствовал, как напряглись мышцы под его щекой. — Чтобы вещи оставить, — сказал Джисон. Он старался говорить спокойно, будто речь шла о погоде или о том, что завтра на завтрак. — Зубную щётку там... пару футболок. На всякий случай. Ну, знаешь... чтобы не таскать с собой каждый раз. «Каждый раз» — он тоже сказал это так, будто «каждый раз» уже был чем-то само собой разумеющимся. Будто они уже договорились, что это будет не один раз, не два, а много. Столько, что зубная щётка — это разумная инвестиция.       Наступила тишина. Такая густая, что Джисон услышал, как тикают часы на кухне. Как где-то на улице проехала машина. Как бьётся его собственное сердце — слишком громко, слишком предательски.       Джисон боялся повернуться. Боялся увидеть насмешку — «ты слишком быстро тащишь вещи, Хан Джисон-сси». Боялся увидеть испуг — «мы не настолько серьёзно, Джисон». Боялся увидеть жалость.       Но Минхо молчал. Молчал так долго, что пауза стала невыносимой. И тогда Джисон всё-таки повернулся.       Минхо смотрел на него. Глаза широко открыты — во тьме они казались почти чёрными, но в них горел свет. Зрачки расширены так, что заняли почти всю радужку. Рот приоткрыт — как у человека, который хочет что-то сказать, но не может подобрать слов. Он выглядел так, будто ему только что подарили всё, о чём он мечтал всю жизнь, но боялся даже думать об этом, потому что вдруг не сбудется. — Что? — спросил Джисон, начиная нервничать. Голос дрогнул. Он вцепился пальцами в рукав халата Минхо. — Если ты против, то... я понимаю, может, слишком рано, и мы не...       Минхо накрыл его рот поцелуем. Глубоким, долгим, с привкусом вина и чипсов со сметаной и луком — этот дурацкий вкус теперь навсегда будет ассоциироваться у Джисона с этим моментом. Минхо целовал его так, будто хотел сказать все слова, которые не мог выговорить. Языком, губами, дыханием — всем сразу.       А когда отстранился, его голос сел до хриплого шёпота. Слово «хорошо» прозвучало как «наконец-то», как «я ждал», как «ты даже не представляешь, как я боялся предложить первым». — Полок много, — сказал Минхо, всё ещё тяжело дыша. — Вешай всё, что хочешь. Всё. Хоть весь свой гардероб. Даже джинсы с этими дурацкими пуговицами.       Он говорил быстро, почти тараторил, и Джисон вдруг понял, что Минхо — спокойный, уверенный, кошачий Минхо — сейчас волнуется так же сильно, как он сам. Может, даже сильнее. — Они не дурацкие, — буркнул Джисон, но улыбнулся. Улыбнулся в чужое плечо, пряча лицо, потому что знал — если Минхо увидит его сейчас, он никогда не даст ему покоя. — Дурацкие, — Минхо потянулся за одеялом, которое сползло на пол. Натянул его на них обоих, укутывая Джисона так тщательно, будто тот был ребёнком. — Три пуговицы, Джисон. Три. Кто их придумал? Садист какой-то. — Ты называешь садистом портного? — фыркнул Джисон, чувствуя, как напряжение уходит из плеч, как расслабляется каждая мышца, как мир снова становится тёплым и безопасным. — Я называю садистом того, кто придумал три пуговицы на джинсах человека, которого я хочу раздевать как можно чаще, — Минхо чмокнул его в висок. — Но я научусь их расстёгивать. Ради тебя. Одной рукой. В темноте. С закрытыми глазами. — Ты драматичный идиот, — сказал Джисон, но в голосе не было злости. Было что-то другое — мягкое, тягучее, похожее на карамель. — Твой драматичный идиот, — поправил Минхо. — Не забывай.       Джисон закрыл глаза. Плед пах Минхо — тем самым, смесью кондиционера, кофе и чего-то глубокого, что невозможно описать словами. Диван пах Минхо — его кожей, его потом, его покоем. Вся квартира пахла им — домом, теплом, будущим. И Джисон понял, что это, наверное, и есть то самое чувство, про которое пишут в книгах. Только в книгах не пишут, что оно пахнет чипсами со сметаной и луком. И что оно хрустит на зубах, когда жуёшь в полной тишине, слушая чужое сердцебиение. И что оно пахнет чужим шампунем — тем самым, с мятой, от которого у Джисона никогда не пахли волосы, а теперь будут пахнуть всегда.       Он пошевелился, устраиваясь удобнее. Минхо автоматически поправил одеяло, подоткнул с боков, погладил по спине — не задумываясь, на автомате, как делают с теми, кто уже стал частью тела. Джисон почувствовал, как его веки тяжелеют, как сознание проваливается в тёплую темноту. — Спокойной ночи, хён, — прошептал он, уже на грани сна. Слова вышли нечёткими, смазанными. — Спокойной ночи, Джисон-а, — ответил Минхо. Его голос был тихим, как дальняя колыбельная. Он прижал Джисона крепче — так, что они стали единым существом, дышащим в унисон.       И они уснули — оба, первый раз за долгое время, без сновидений. Потому что реальность оказалась лучше любых снов. Потому что не нужно было придумывать идеальный мир, когда можно было лежать вот так, сплетённые, под одним пледом, в квартире, которая завтра станет чуть больше похожа на дом. С зубной щёткой на раковине, с футболкой на стуле, с тремя дурацкими пуговицами на джинсах, которые Минхо обязательно научится расстёгивать.       Джисон уснул с улыбкой на губах. Минхо — с рукой на талии Джисона, чувствуя, как тот ровно дышит во сне.       А за окном тихо шуршал дождь — тот самый, который застал их в парке, который промочил до нитки, который стал началом чего-то нового. Он стучал по подоконнику, барабанил по крышам машин, и в этом шуме было что-то успокаивающее. Что-то, что говорило: «Всё правильно. Так и должно быть».