Профессор!

             Три недели спустя. Коридоры университета. Утро.       Через месяц после того самого дня, когда Минхо вошёл в преподавательскую и перевернул жизнь Джисона с ног на голову (и не только в переносном смысле), случилось несколько важных событий.       Во-первых, Минхо сдал последний экзамен на сессии. Сдал блестяще — Джисон узнал об этом от самого декана, который хлопал его по плечу и говорил: «Ваш бывший студент, Хан-сси, просто гений! Лучший студент на потоке! Откуда у него такие глубокие познания в медиапсихологии?» Джисон краснел, отводил глаза и думал: «Глубину ему обеспечили ночные консультации. Очень интенсивные. С практическими занятиями». Декан, к счастью, не умел читать мысли. Иначе он бы, наверное, попросил увольнения по собственному желанию.       Минхо вернулся домой в тот вечер с видом победителя — с поощрительными документами за успехи в научной и общественной деятельности в руках, с блеском в глазах и с историей о том, как он «случайно» цитировал Джисона на экзамене, и комиссия подумала, что это из первоисточников.  — Я сказал: «По мнению Хана Джисона, перцептивная сторона общения формируется не только за счёт визуального контакта, но и за счёт тактильного». И все закивали, — рассказывал Минхо, развалившись на диване. — Представляешь? Я процитировал твою лекцию, которую ты читал, когда я сидел на первой парте и смотрел на твои губы. — Ты слушал мои лекции? — удивился Джисон. — Конечно, — Минхо пожал плечами. — Просто я слушал их не ушами.       Джисон закатил глаза и ушёл на кухню делать чай. Слишком много откровений на один вечер.       Во-вторых, Минхо получил грамоту лучшего студента потока. Торжественная церемония прошла в актовом зале — с помпезными речами и бесконечными благодарностями. Джисон сидел в третьем ряду среди преподавателей, в своей лучшей рубашке, и смотрел, как его парень поднимается на сцену.       Минхо был в костюме.       Джисон впервые видел его в костюме.       Чёрный, строгий, идеально сидящий на плечах — и на талии, и на бёдрах, и везде, где полагается. Минхо шёл по сцене такой уверенный, такой взрослый, такой... недосягаемый. Джисон едва не умер на месте, потому что Минхо в костюме — это было что-то за пределами его скромной педагогической фантазии. Это было за пределами его ночных фантазий. Это было за пределами всего, что он мог вообразить. Джисон очень пожалел что не видел его на всевозможных торжествах первого образования Минхо.       Он даже не заметил, как открыл рот. Сидел с открытым ртом, глядя, как Минхо пожимает руку декану, как берёт красную папку со всеми грамотами и благодарностями, как поворачивается к залу и находит его взглядом — мгновенно, будто знал, где искать. И улыбается. Не своей кошачьей улыбкой, а другой — мягкой, почти застенчивой. Той, которую Джисон видел только по утрам, когда Минхо ещё не проснулся до конца и не надел маску «я кот, который вас всех съест».       Чанбин, сидевший рядом, толкнул его локтем: — Ты слюни пускаешь. — Заткнись, — прошептал Джисон, вытирая подбородок. — Я тебя предупреждал, что костюм — это оружие массового поражения, — сказал Чанбин философски. — Теперь ты его жертва. — Я его жертва уже месяц, — ответил Джисон, не отрывая взгляда от сцены. — Звучит как название порнофильма, — заметил Чанбин. — Заткнись, — повторил Джисон, но беззлобно.       Вечером они сидели на кухне — пили вино, ели пиццу, которую заказали с доставкой, потому что Минхо заявил, что «в такой день, после экзаменов, я не буду стоять у плиты, я буду принимать поздравления». Джисон листал фото на телефоне — их наделали много, и Чанбин, и одногруппники Минхо. Хан мысленно взмолился что бы Минхо и дальше был таким прилежным и отличным учеником, что бы он мог наблюдать такую картину ещё три года, до самого выпуска — Ты сегодня похож на модель, — сказал Джисон, разглядывая одно из фото — крупный план, красивый Минхо, на заднем плане размытая толпа. — А ты похож на человека, который спит со студентом, — парировал Минхо, отбирая телефон. — Я сплю с тобой уже месяц, и ты не мой студен! — буркнул Джисон, пытаясь вернуть телефон обратно. — Привыкай. — Привык, — Минхо отложил телефон подальше, туда, где Джисон не мог достать, не вставая с места. — Не могу остановиться.       Он поцеловал его в шею — легко, едва касаясь губами, прямо там, где бился пульс. Джисон выдохнул, и этот выдох был полным согласия. Разговор перешёл в другую плоскость — в ту, где не нужны слова, где только дыхание, прикосновения и пицца, которая остывает на столе.       Пиццу они подогрели в микроволновке в час ночи. Она была не такой вкусной, как горячая, но Джисон не жаловался. Потому что тёплая пицца и тёплый Минхо рядом — это было лучше, чем любая горячая еда.       А в-третьих — и это было самым важным для Джисона, важнее собственного морального состояния из-за грядущего экзамена и конкурса на место преподавателя, важнее всего, после всех этих моральных мучений— его наконец-то приняли на полную ставку.       Конкурс был жёсткий. Три кандидата на одно место. Комиссия заседала три дня. Показательные лекции — самые страшные в его жизни, даже страшнее первой лекции перед Минхо. Бесконечные бумажки, справки, рекомендательные письма, подписи, печати, и всё это в трёх экземплярах.       Но Джисон выиграл.       Он узнал об этом, когда сидел в преподавательской и проверял курсовые. Зашёл декан, хлопнул его по плечу и сказал: «Поздравляю, Хан-сси, вы теперь официально наш коллега». Джисон не поверил — попросил показать приказ. Декан показал. Джисон перечитал три раза. Потом заплакал — тихо, украдкой, в салфетку, пока декан делал вид, что изучает график дежурств на стене.       Он выиграл во многом благодаря Чанбину — его лучшему другу и практикующему психологу с большим стажем, который натаскал его по всем вопросам. От этических дилемм «Никогда не спи со студентами, Джисон, это плохая идея — ах ты уже спишь? ну тогда хотя бы не делай этого в преподавательской» до техник удержания внимания аудитории «Смотри на них в упор. Пусть им станет неловко. Неловкие люди не задают вопросов». — Ты справился потому, что ты талантливый, а не потому, что я тебе помог, — сказал Чанбин, когда Джисон позвонил ему с новостью. В голосе Чанбина была гордость — та самая, которую он прятал за иронией. — Но признай, мои советы про то, как не краснеть перед наглыми студентами, были гениальны. — Они не работают, — вздохнул Джисон. — Почему? Ты всё ещё краснеешь? — Краснею. По любому поводу. Он смотрит — я краснею. Он дышит — я краснею. Он чихает — я краснею, потому что он чихает мило. — ...Это патология, — сказал Чанбин. — Это любовь, — поправил Джисон. — Одно другому не мешает, — Чанбин помолчал. — Но я не о том. Почему мои советы не работают? — Потому что наглый студент теперь ест со мной из одной тарелки, иногда спит на моей половине кровати и знает, где у меня родинка на пояснице. Я нахожусь у него дома больше, чем у себя. Потому что у нас теперь один дом, Чанбин. Один на двоих.       На том конце провода повисла долгая пауза. Джисон услышал, как Чанбин глубоко вздохнул, потом выдохнул, потом снова вздохнул. — Ты переехал к нему? — спросил Чанбин голосом, который пытался быть спокойным, но не очень получалось. — Ну... да, — Джисон замялся. — Формально — я просто оставил у него зубную щётку. Но зубная щётка там уже месяц, и ещё одна в запасе, и ещё мои футболки, и книжки, и ноутбук, и... — Ты переехал, — перебил Чанбин. — Я переехал, — признался Джисон.       Чанбин выругался. Долго, со вкусом, с привлечением высших сил и их родственников. Потом сказал что-то очень философское и нецензурное про то, что любовь зла, а Джисон ещё больший дурак, и они договорились встретиться и всё обсудить за пивом. — Только без него, — предупредил Чанбин. — Я пока не готов пить пиво с человеком, который совратил моего лучшего друга. — Это я совратил его, — возразил Джисон. — Тем более, — отрезал Чанбин. — Одного совратителя в семье достаточно. ***

Первая пара нового семестра. Аудитория 217.

      Джисон вошёл в аудиторию за десять минут до звонка. Он чувствовал себя почти уверенно — новые студенты, новое расписание, новый статус «постоянного преподавателя». Никакой стажировки, никакой временной ставки. Он теперь официальный, настоящий, полноправный.       Он даже подготовил вступительную речь — короткую, остроумную, с намёком на то, что он не кусается, но за неуважение может и покусать. Репетировал перед зеркалом целый час, пока Минхо не высунулся из душа и не сказал: «Ты разговариваешь сам с собой. Я волнуюсь за твою психику». — Я репетирую лекцию, — ответил Джисон. — Ты репетируешь, как сказать «здравствуйте, я ваш новый преподаватель». Это не лекция, это приветствие. — Заткнись и мойся, — сказал Джисон. — Помоешь мне спину? — спросил Минхо. — Нет. — Пожалуйста? — ...Ладно.       Спину он ему помыл. И всё остальное. На репетицию уже не осталось времени, но Джисон почему-то не расстроился.       На нём была новая рубашка — синяя, с длинным рукавом, которую он купил специально к этому дню. Не слишком строгая, не слишком кэжуал. Идеальный баланс. Волосы уложены — с помощью геля, который Минхо купил ему в подарок «чтобы ты выглядел как профессор из дорамы». Голос отрепетирован — низкий, спокойный, уверенный.       Он расставил маркеры на кафедре — чёрный, синий, зелёный, красный. Каждый на своём месте. Поправил микрофон — уровень громкости идеальный. Проверил презентацию на проекторе — первый слайд, крупно, красиво: «Введение в медиапсихологию. Лекция 1».       Всё было готово.       Студенты заполняли аудиторию — первокурсники, шумные, пугливые, с горящими глазами. Кто-то уже открыл ноутбук, кто-то достал телефон, кто-то перешёптывался с соседом. Одна девушка на второй парте грызла ручку. Парень у окна зевал так широко, что Джисон увидел его миндалины.       Джисон мысленно улыбнулся: «Таким же глупым был и я, когда начал стажировку. И посмотрите на меня теперь. Опытный, взрослый, уверенный в себе преподаватель».       Он не договорил эту мысль.       Потому что ровно за минуту до звонка дверь аудитории открылась, и на пороге возник Ли Минхо.       С рюкзаком за плечами — тем самым, старым, потёртым, с которым он ходил на все лекции. С кипой бумажек в руках. С улыбкой чеширского кота, которая, казалось, говорила: «Скучал, профессор? А я вот пришёл. Надолго. Я выбрал пройти ваш курс медиапсихологии еще раз».       Джисон замер.       Маркер — красный, его любимый, — выпал из пальцев, покатился по кафедре, пересёк её по диагонали, упал на пол и покатился дальше, к ногам первокурсников. Остановился у кроссовка девушки, которая грызла ручку. Она посмотрела на маркер, потом на Джисона, потом на Минхо, и её глаза расширились от осознания.       Кто-то из студентов охнул. Кто-то захихикал. Девушка на второй парте покраснела — видимо, что-то поняла.       Джисон не слышал ничего. Только стук собственного сердца, который вдруг стал слишком громким. Слишком быстрым. Слишком предательским. — Ли Минхо-сси, — произнёс он голосом, который надеялся сделать спокойным, но который предательски дрогнул где-то на середине имени. — Вы... вы опять?       Он обречённо прикрыл глаза.       На секунду — буквально на секунду — он позволил себе представить, что это сон. Что сейчас он проснётся в кровати Минхо, облитый утренним солнцем, с чужой рукой на талии и с мыслью «какой же идиот, хорошо, что это не всерьёз». Но когда он открыл глаза, Минхо всё ещё стоял в дверях. И улыбался. И уже скидывал рюкзак с плеча. — Ой, профессор Хан, — Минхо не спеша прошёл вперёд. Его шаги гулко отдавались в тишине — все в аудитории затаили дыхание, наблюдая за этим представлением. Минхо сел за первую парту — ту самую, центральную, напротив кафедры, — скинул куртку, повесил её на спинку стула, открыл рюкзак, достал тетрадь, ручку, ноутбук, пенал, бутылку воды, положил всё аккуратно, разложил по местам.       И только после этого поднял взгляд на Джисона.       И откровенно, не скрываясь, провёл языком по губам.       Медленно. Смакуя. Как кот, который только что слизал сливки и теперь размышляет, не попросить ли добавки. А может, и не размышляет — просто ждёт, когда добавку предложат сами. — А вы так и не научились краснеть только до ушей, — продолжил Минхо, и его голос стал чуть тише, только для Джисона, хотя вся аудитория затаила дыхание, и было слышно, как муха пролетит. — Теперь у вас и шея красная. Вся. До самых ключиц.       Он сделал паузу — театральную, полную значения. — Моя работа?       Джисон почувствовал, как кровь приливает к лицу — и к шее, да, и к ушам, и даже, кажется, к кончикам пальцев. И к кончику носа. И к пяткам. Ему казалось, что он сейчас загорится, превратится в маленький педагогический факел и сгорит на этой кафедре к чёртовой матери.       Он ненавидел себя за это. Он ненавидел Минхо за то, что тот мог сделать это с ним одним взглядом. Он ненавидел то, как предательски колотится сердце, как дрожат пальцы, как пересыхает во рту.       И он любил всё это — каждую секунду, каждое смущение, каждое «ой, профессор Хан», каждую эту унизительную, прекрасную, невыносимую секунду — так сильно, что у него перехватывало дыхание. — Вон, — сказал Джисон.       Но голос его прозвучал не строго. Не зло. Не так, как должен звучать голос преподавателя, который выгоняет наглого студента.       Он прозвучал... тепло. Почти ласково.       И он улыбнулся — вопреки всему, вопреки этике, вопреки студентам, которые смотрели на них с открытыми ртами, вопреки всему миру, который, наверное, сейчас рухнул бы, если бы узнал, что преподаватель улыбается студенту, который провёл языком по губам в первой же минуте лекции. — Ни за что, — ответил Минхо, открывая тетрадь и принимая позу прилежного ученика — с прямой спиной, сложенными на парте руками и абсолютно невинным выражением лица, которое совершенно не сочеталось с тем, что он только что сделал языком. — Кто же ещё будет напоминать вам, что наказывать студентов после пар — это непрофессионально?       Кто-то из первокурсников прыснул в кулак. Девушка на второй парте покраснела и уткнулась в телефон — видимо, писала подруге «ТЫ НЕ ПОВЕРИШЬ, У НАС ПРЕПОДАВАТЕЛЬ ГОРЯЧИЙ И СТУДЕНТ ТОЖЕ ГОРЯЧИЙ, Я НЕ ЗНАЮ, КУДА СМОТРЕТЬ». Парень с заднего ряда прошептал соседу: «Я ничего не понял, но это горячо». Сосед кивнул и тоже прошептал: «Очень».       В аудитории запахло скандалом, смехом и тем самым электричеством, которое, кажется, не исчезнет между ними никогда. Оно висело в воздухе, искрило между партами, заставляло волоски на руках Джисона вставать дыбом. Оно было живым — это напряжение, эта искра, этот разряд, который пробегал от первой парты до кафедры и обратно.       Джисон сделал глубокий вдох — такой глубокий, что лёгкие заболели. Поправил микрофон — тот самый, который он проверял двадцать минут назад, а теперь вдруг забыл, как он включается. Сглотнул. И сказал: — Итак, введение в медиапсихологию. Лекция первая. Надеюсь, вы все готовы слушать внимательно, потому что вопросы после лекции будут сложные. Особенно для тех, кто сидит на первом ряду.       Он посмотрел прямо на Минхо.       Минхо улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Джисона подкашивались колени, — и сделал пометку в тетради.       Джисон понял, что эта пометка не имеет никакого отношения к медиапсихологии.       И улыбнулся.       Потом включил презентацию, откашлялся и начал лекцию. Голос его был ровным, спокойным, уверенным — как будто ничего не случилось. Как будто на первой парте не сидел человек, который сегодня утром пил кофе из его кружки, случайно принесенной к нему домой, жаловался, что Джисон съел последний йогурт, и целовал его в шею, пока тот пытался завязать галстук.       Студенты слушали. Кто-то конспектировал, кто-то смотрел в ноутбук, кто-то украдкой поглядывал то на Джисона, то на Минхо, пытаясь уловить новую искру.       Минхо сидел смирно, делал вид, что пишет, и только иногда поднимал глаза — и каждый раз, когда их взгляды встречались, Джисон чувствовал этот удар. Короткий, острый, электрический.       «Семестр будет долгим», — подумал Джисон.       «Семестр будет веселым», — подумал Минхо.       Они оба были правы.