Профессор!

      За три дня до того, как Минхо получил похвальный лист с грамотой, в квартире было неспокойно. Настолько неспокойно, что даже соседи снизу постучали по батарее — первый раз за всё время, что Джисон жил здесь. А жил он уже почти месяц, и это было странно и прекрасно: его зубная щётка стояла рядом с щёткой Минхо, его футболки висели на полке в шкафу, той самой, о которой он спросил в тот вечер, а на кухонном столе появилась новая кружка — с надписью «Лучший преподаватель года», которую Минхо купил где-то в интернете и вручил с дурацкой улыбкой. Но сейчас до экзамена оставалось тридцать часов, и атмосфера в квартире напоминала штаб перед решающей битвой. Минхо не спал вторую ночь. Он сидел за кухонным столом, который превратился в зону боевых действий: конспекты, учебники, распечатки статей, цветные стикеры жёлтые — важное, розовые — очень важное, зелёные — то, что точно спросят, потому что декан любит это, и чашки с остывшим кофе. Кофе было много. Кофе было так много, что Джисон перестал считать кружки после пятой. Он просто ставил их в раковину, вздыхал и заваривал новый, потому что Минхо без кофе превращался в зомби, а с кофе — в очень нервного зомби. Минхо бубнил себе под нос про теории массовой коммуникации. Бормотал, шептал, иногда переходил на шёпот, а иногда внезапно замолкал и смотрел в одну точку — обычно на стену, где висело зеркало, — и Джисон уже начинал волноваться, не случился ли у него психоз. Но Минхо вздрагивал, возвращался к реальности и продолжал бубнить. Его волосы торчали во все стороны — Джисон давно перестал пытаться их пригладить, потому что Минхо дёргал головой и рычал. Под глазами залегли тени — тёмные, глубокие, как у панды, которая не спала неделю. Выражение лица Минхо напоминало зомби из фильмов ужасов: тот самый взгляд, когда человек уже умер, но продолжает двигаться по инерции. Джисон даже проверил у него пульс — на всякий случай. Пульс был, но слабый и нервный. — Минхо, — сказал Джисон, выходя из спальни в третьем часу ночи. Он специально надел самую мягкую футболку и подошёл тихо, чтобы не напугать. — Иди спать. Он сказал это спокойно, но твёрдо. Голосом, который он обычно использовал на лекциях, когда студенты начинали перешёптываться. Голосом, который говорил: «Я не шучу, и лучше тебе послушаться». — Не могу, — простонал Минхо, не отрываясь от конспекта. Его глаза бегали по строчкам с такой скоростью, что Джисон сомневался, что он вообще что-то читает. — У меня через тридцать часов экзамен. Если я его завалю, мне придётся пересдавать. А если пересдавать, то... — То что? — Джисон подошёл ближе, встал за спиной Минхо и положил руки ему на плечи. Плечи были напряжены, как струны. Джисон начал массировать их — медленно, круговыми движениями, как умел только он. Чанбин когда-то сказал, что у Джисона золотые руки, но тогда речь шла о массаже головы, а теперь навыки пригодились в другом месте. — То ты будешь надо мной смеяться, — Минхо поднял голову. Его глаза были красными, как у кролика — с лопнувшими сосудами, с тёмными кругами снизу. Он выглядел жалко и трогательно одновременно. — А я не переживу, если ты будешь надо мной смеяться. Ты и так смеёшься надо мной каждый день. — Я не смеюсь, — возразил Джисон, наклоняясь и чмокая его в макушку. — Я улыбаюсь. С любовью. — Это ещё хуже, — простонал Минхо и уронил голову на конспект. Точнее, он не уронил — он рухнул. Лицом прямо в страницу с теорией когнитивного диссонанса. На секунду Джисону показалось, что он уснул прямо так — носом в учебник, выдыхая влажный пар на бумагу. Но Минхо зашевелился, перевернул голову набок и пробормотал что-то невнятное про Фестингера. Потом про него же. И ещё раз про Фестингера, только с матом. Джисон вздохнул. Вздох был долгим, полным любви и отчаяния. Он обошёл стол, аккуратно забрал из рук Минхо ручку, тот даже не сопротивлялся — пальцы разжались сами, как у тряпичной куклы, закрыл учебник, закладка осталась на месте, Джисон проверил, и сел на край стола, лицом к Минхо. — Слушай меня внимательно, Ли Минхо, — сказал он, наклоняясь и заглядывая в глаза. — Ты знаешь этот материал лучше любого преподавателя на курсе. Лучше декана. Лучше, возможно, даже меня, хотя я спал с тобой и имел возможность наблюдать твои мозги в действии. Ты — гребанный гений медиапсихологии, потому что спал с преподавателем и подсознательно впитывал знания через кожу. — Это не научно, — промямлил Минхо, но уголки его губ дрогнули в улыбке. — Это эмпирическое наблюдение, — парировал Джисон. — Подтверждённое многократно. Мной лично. В разных позах. — Он помолчал, давая Минхо время переварить, и добавил мягче: — А теперь иди в кровать. Я разрешаю тебе поспать шесть часов. Это приказ. — Ты больше не мой преподаватель, — напомнил Минхо, но встал. Покачнулся, схватился за край стола, и Джисон едва успел подхватить его под локоть. — Зато я твой парень, — сказал Джисон, ведя его в спальню. — Твой парень, который не хочет хоронить своего хёна под грудой конспектов. Иди. И не спорь. Минхо пошёл. Шёл медленно, переставляя ноги, как робот с севшей батареей. Джисон поддерживал его за спину, чувствуя, как напряжены мышцы, как дрожит тело от переутомления. У дверей спальни Минхо остановился, обернулся. — Джисон? — М? — Можно я уберу учебники в шкаф? — Минхо посмотрел на него с такой серьёзностью, будто спрашивал разрешения на что-то глобальное. — Они мне снятся. Фестингер приснился вчера. Сказал, что я недостаточно хорошо понимаю теорию когнитивного диссонанса. И улыбался. — Это был не Фестингер, это был твой внутренний критик, — сказал Джисон. — Убирай учебники. В шкаф. На верхнюю полку. И ложись. Минхо кивнул, открыл шкаф, сгрёб стопку книг и кое-как засунул их на полку. Три книги упали. Джисон сделал вид, что не заметил. Потом Минхо добрался до кровати, рухнул на неё плашмя — так, что пружины жалобно скрипнули, — и замер. Через пять минут он уже спал. Раскинувшись в позе морской звезды — руки в стороны, ноги в стороны, рот приоткрыт. Слегка похрапывал. Джисон укрыл его одеялом — Минхо дёрнулся, что-то пробормотал про «петлю обратной связи» и снова затих. Джисон убрал оставшиеся учебники в рюкзак, выключил свет во всей квартире, забрался под одеяло следом. Минхо, даже во сне, тут же притянул его к себе — сильно, почти больно, — уткнулся носом в затылок и забормотал что-то про коммуникативные барьеры. — Ты спишь, а всё ещё учишь, — прошептал Джисон в темноту. — Это трогательно и немного жутко. — Заткнись, — буркнул Минхо не просыпаясь, и Джисон засмеялся в его плечо. Смеялся тихо, чтобы не разбудить, но всё равно вздрагивал, и Минхо во сне прижимал его крепче, думая, что ему холодно. Утром — то есть через пять часов, потому что больше шести Минхо спать не разрешил себе — Минхо проснулся за два часа до будильника. Его не было в кровати, когда Джисон открыл глаза, но на подушке осталась записка: «Не волнуйся. Я выпил кофе. Три чашки. Я готов. Люблю». Джисон перечитал записку три раза. Потом встал, заварил себе чай, кофе кончился, потому что Минхо выпил три чашки, и нашёл на кухне вторую записку: «Твой кофе в верхнем шкафу. Я купил новый. С твоими любимыми нотами. Не говори спасибо». — Идиот, — сказал Джисон пустой кухне, но улыбнулся. Экзамен Минхо сдал на отлично. Декан потом рассказывал Джисону, что Минхо отвечал так блестяще, что комиссия чуть ли ни аплодировала — впервые за десять лет. Декан сказал: «Ваш бывший студент, Хан-сси, просто феномен. Откуда такая глубина?» Джисон покраснел и ответил, что Минхо очень усердно занимался. Что было правдой. Просто усердие это было не совсем академическим. — Это всё ты, — сказал Минхо вечером того же дня. Он лежал на диване, вытянувшись во весь рост, уставившись в потолок с видом человека, который только что разоружил ядерную бомбу и теперь не знает, куда девать руки. Его голова покоилась на коленях у Джисона, который сидел в изголовье и лениво перебирал его волосы. Долго это не продлилось, потому что он варил куриный суп с лапшой и зеленью для Минхо, который он так просил сделать его ещё вчера — Что — я? — спросил Джисон, помешивая суп на плите. — Твоя методика преподавания, — Минхо повернул голову и подмигнул. В его глазах плясали чёртики — те самые, которые так бесили Джисона на лекциях. — Через кожу. Очень эффективная. Я бы даже сказал, проникающая. — Ты идиот, — сказал Джисон, бросая в суп лавровый лист. Лист упал не в кастрюлю, а на пол — потому что Джисон отвлёкся. Отвлёкся на то, как Минхо улыбается. На то, как его пальцы лениво тянутся к краю его футболки. На то, как в груди разливается что-то тёплое и липкое, как карамель. — Но тебе это нравится, — ответил Минхо, притягивая его за воротник вниз, к себе, и целуя. А Минхо, когда они мыли посуду, сказал: — Я хочу, чтобы ты всегда был моим преподавателем. — Я больше не твой преподаватель, — напомнил Джисон. — Значит, просто будь моим, — ответил Минхо, и Джисон не нашёл слов, чтобы ответить. Он просто кивнул. И этого было достаточно. *** Джисон и Чанбин долго не могли встретиться, по разным причинам, но когда Со пригрозил тем что наведается к Ниму домой и выбьет дверь если тот не откроет, то сразу послал сообщение: «Встречаемся в пятницу. В нашем кафе». Чанбин был его лучшим другом ещё со времен бакалавриата. Широкоплечий, с добрыми глазами и привычкой говорить правду в лицо — даже если эта правда бьёт больно, даже если она неудобна, даже если после неё хочется залезть под одеяло и не вылезать. Чанбин работал практикующим психологом в центре неподалёку от университета и, по совместительству, был тем самым другом, который натаскал Джисона на стажировку. Он знал Джисона лучше, чем кто-либо — знал его страхи, его слабости, его привычку краснеть до ушей и его неумение врать. Поэтому Джисон не врал. Он просто избегал того что нужно сообщить о стремительно появившихся отношениях В пятницу они встретились в кафе — том самом, где когда-то пили кофе после пар, где Чанбин впервые сказал «ты справишься» после первой проваленной лекции, где Джисон плакал в салфетку, когда его не взяли на стажировку с первого раза. Кафе пахло корицей, свежей выпечкой и ностальгией. — Рассказывай, — сказал Чанбин, когда они устроились за столиком у окна. Он смотрел на Джисона поверх чашки с американо, и в его взгляде была смесь любопытства, беспокойства и профессиональной привычки «сканировать» собеседника. — Ты звучал странно по телефону. Я волновался. — В каком смысле — странно? — Джисон покрутил чашку с латте. Пена украшала рисунок — сердечко. Джисон покраснел и быстро перемешал его ложкой. — В смысле — счастливо, — Чанбин прищурился. Его глаза стали узкими, как у кота, который выслеживает добычу. — Ты был счастлив в последний раз... ну, не помню когда. Может, когда тебе поставили «отлично» за курсовую на втором курсе? Но это было много лет назад. И даже тогда ты улыбался как-то... нервно. А сейчас ты сияешь, Джисон. Ты сияешь, и это пугает меня больше, чем если бы ты плакал. Джисон хотел соврать. Он открыл рот, чтобы сказать что-то нейтральное: «Всё в порядке», «Стажировка прошла хорошо», «Я просто выспался». Но Чанбин смотрел на него своими психологическими глазами — теми, которые видели насквозь, которые умели читать между строк, которые говорили: «Я всё равно узнаю. Я психолог, чёрт возьми. Не мучай себя, не мучай меня». — Я встретил кого-то, — сказал Джисон, глядя в стол. На столе были разводы от кофе — Джисон вдруг увлёкся их изучением. — Кого? — Чанбин отставил чашку. Его лицо оставалось спокойным, но голос чуть повысился. — Одногруппницу? Коллегу? Ту девушку из деканата, которая всегда тебе подмигивала? Я знал, что между вами что-то есть! — Нет, — Джисон замялся. Он почувствовал, как кончики ушей начинают гореть. — Это... это парень. Не моргнув глазом, не изменив выражения лица. — Окей, — сказал он. — Парень так парень. Я не удивлён, если честно. У тебя всегда были странные реакции на определённый тип мужчин. Помнишь того парня с филфака? Ты покраснел, когда он попросил у тебя ручку. — Это была не ручка, это была моя любимая ручка, — возразил Джисон. — И он её не вернул. — И кто он? — Чанбин вернул разговор в нужное русло. — Твой парень. Рассказывай. Я хочу знать всё. Имя, возраст, профессия, размер обуви, любимый цвет, есть ли у него судимости. — Судимостей нет, — Джисон сделал глубокий вдох. Воздух в кафе вдруг стал слишком тёплым, слишком сладким от корицы. — Его зовут Ли Минхо. Ему двадцать пять. Он... — Джисон запнулся, подбирая слова, — он был моим студентом. Наступила тишина. Такая тишина, что Джисон услышал, как за соседним столиком кто-то размешивает сахар в чае. Как на кухне гремит посуда. Как бьётся его собственное сердце — слишком громко, слишком виновато. Чанбин смотрел на него. Потом медленно поднял бровь. Потом опустил. Открыл рот, закрыл, открыл снова. Выражение его лица менялось как калейдоскоп — удивление, шок, непонимание, паника, и снова удивление. — Ты... — начал он тихо, — ты хочешь сказать, что... ты спишь со своим студентом? — Был студентом, — быстро поправил Джисон. — Он получил диплом. Мы начали встречаться после того, как стажировка закончилась. Всё по правилам. Я проверял. Пункт 3.7.2. «Отношения между преподавателем и студентом допустимы только после прекращения учебных отношений». Я дождался. Я не нарушал. — Ты проверял правила этики? — голос Чанбина поднялся на полтона. — Ты, Хан Джисон, который три года не мог заговорить с симпатичным бариста, потому что боялся показаться навязчивым, — ты проверял правила этики, чтобы спать с бывшим студентом? — Я проверял правила этики, — Джисон выпрямился, чувствуя, как в груди поднимается что-то похожее на гордость, — чтобы быть с человеком, который мне нравится. Который не просто нравится. Который... Чанбин, я не знаю, как это объяснить. Он бесит меня. Каждый день. Он делает это нарочно, я знаю. Он улыбается своей кошачьей улыбкой, и я хочу его придушить — прямо там, на лекции, при всех студентах. Но потом он смотрит на меня так, будто я — центр вселенной. Будто кроме меня не существует ничего. И я... Джисон замолчал, чувствуя, как к горлу подступает комок. Не от грусти — от переизбытка чувств, которые некуда было деть. Они переполняли его, давили изнутри, требовали выхода. Он сжал чашку с латте так, что побелели костяшки. — Ты влюблён, — констатировал Чанбин. Голос его стал мягче, почти нежным. — Глубоко. Безнадёжно. По-идиотски. Влюблён в своего бывшего студента. — Да, — выдохнул Джисон. Слово вырвалось вместе с воздухом, облегчая давление в груди. — Прости. — За что? — Чанбин наклонился через стол и сжал его руку. Ладонь Чанбина была тёплой, сухой, успокаивающей — как тогда, десять лет назад, когда Джисон плакал в салфетку. — За то, что нашёл кого-то, кто делает тебя счастливым? Дурак. — Но это неправильно... — начал Джисон. — А что правильно? — Чанбин откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. Теперь он смотрел на Джисона не как психолог на пациента, а как друг на друга. — Правильно — сидеть одному в съёмной квартире и жалеть себя? Правильно — бояться чувств, потому что кто-то может подумать не так? Правильно — отказываться от счастья, потому что оно пришло не в той упаковке? Он помолчал, давая словам осесть. — Джисон, я психолог. Я каждый день вижу людей, которые боятся. Боятся любить, бояться быть счастливыми, бояться, что их осудят, боятся, что они недостаточно хороши, недостаточно правильны, недостаточно нормальны. И знаешь что? — Чанбин подался вперёд. — Те, кто переступает через страх — живут. По-настоящему. Остальные — существуют. Дышат, едят, спят, но не живут. Ты хочешь существовать или жить? Джисон моргнул. Он не ожидал от Чанбина такой речи — такой страстной, такой убедительной. Чанбин обычно был сдержанным, ироничным, прятал эмоции за шутками. Но сейчас он говорил так, будто сам прошёл через это. Будто знал, о чём говорит. — Ты слишком мудрый для человека, который вчера писал в сторис, что забыл дома штаны и поехал на работу в пижаме, — сказал Джисон, чтобы разрядить обстановку. — Мудрость и пижама не исключают друг друга, — парировал Чанбин. Уголки его губ дрогнули в улыбке. — Так. Я хочу его увидеть. — Что? Нет! — Да, — Чанбин говорил спокойно, но в его голосе было железо. — Приводи его на ужин. В пятницу. Я приготовлю лапшу — ту самую, по маминому рецепту, с овощами и соусом. Посмотрю, что это за тип, который смог растопить лёд в сердце Хана Джисона. Который смог заставить тебя улыбаться. Который смог... — В моём сердце нет льда, — обиделся Джисон. — Есть, — Чанбин кивнул. — И я знаю, потому что ты три месяца не отвечал на мои сообщения после того, как я съел твой пирожок на первом курсе. Три месяца, Джисон. Я до сих пор чувствую себя виноватым. — А зря, — буркнул Джисон. — Пирожок был с капустой. Ты сделал мне одолжение. Они рассмеялись. Смех разрядил напряжение, разлился по кафе тёплой волной. Джисон почувствовал, как плечи опускаются, как уходит зажатость, как мир снова становится цветным. В пятницу они пришли. Минхо надел чистую футболку — белую, без надписей, — прихватил бутылку вина (красное, полусухое, потому что «Чанбин производит впечатление человека, который пьёт только хорошее вино») и держал Джисона за руку так, будто это было самое естественное занятие в мире. По дороге к дому Чанбина они столкнулись на лестнице с соседкой, которая посмотрела на их сцепленные руки, улыбнулась и сказала: «Молодые люди, вы такие красивые». Джисон покраснел, Минхо поблагодарил и поцеловал Джисона в щёку — при соседке, при всех, без стеснения. Чанбин открыл дверь. Он был в домашней одежде — свободные штаны, футболка с принтом «Я люблю психологию», — и смотрел на них долгим, изучающим взглядом. Сначала на Минхо — с головы до ног, оценивающе, профессионально. Потом перевёл взгляд на их сцепленные руки. Потом обратно на Минхо. Его лицо не выражало ничего — абсолютно ничего. Джисон занервничал. — Ты тот самый студент? — спросил Чанбин. — Был студентом, — поправил Минхо. Спокойно. Уверенно. Без тени смущения. — Теперь — просто Ли Минхо. Приятно познакомиться. Джисон много о вас рассказывал. — Плохое или хорошее? — Чанбин взял вино, покрутил бутылку, одобрительно кивнул. — В основном — что вы съели его пирожок в две тысячи восемнадцатом и до сих пор не извинились, — ответил Минхо с абсолютно серьёзным лицом. Чанбин замер. Его бровь снова поползла вверх. Он посмотрел на Джисона. Джисон покраснел до корней волос — покраснел так, как не краснел даже на лекциях, когда Минхо делал ему глазки с первой парты. — Ты ему рассказал про пирожок?! — возмутился Чанбин. Его голос сорвался на фальцет. — Это была травма всей моей жизни! — Джисон спрятался за спину Минхо, чувствуя себя ребёнком, которого застукали за шалостью. — Пойдёмте уже есть, — вздохнул Минхо, потянув Джисона в коридор. Он перешагнул порог, снял кроссовки, аккуратно поставил их рядом с обувью Чанбина. — А про пирожок мы ещё поговорим, Чанбин-сси. Я, кстати, тоже немного психолог. Могу помочь проработать. — Ты не психолог, — фыркнул Джисон, выглядывая из-за его плеча. — Спал с преподавателем, — ответил Минхо, не оборачиваясь. — Это засчитывается как практика. Интенсивная. С углублённым изучением материала. Чанбин, который закрывал дверь, замер. Прислонился лбом к дверному косяку и тихо сказал: — Я слышу. И я пока не готов к таким подробностям. Пожалуйста. Они смеялись весь вечер. Ели лапшу — ту самую, по маминому рецепту, с овощами, с соусом, с кунжутом сверху. Пили вино — красное, полусухое, которое выбрал Минхо. Рассказывали байки из универа: как Чанбин однажды уснул на лекции и проснулся от того, что профессор спрашивал у него мнение о постмодернизме, а Чанбин ответил: «А можно поподробнее?» Как Минхо в армии чистил картошку и нашёл в ней червяка, после чего неделю не мог смотреть на картофель. Как Джисон на первой лекции своей стажировки уронил папку, и Минхо поднял её, а потом сказал «мило». — Так это был ты? — Чанбин уставился на Минхо. — Тот самый наглый студент? — Тот самый, — подтвердил Минхо, подливая себе вина. Чанбин посмотрел на Джисона. Джисон кивнул, пряча лицо в кружке. — Ты рассказывал мне про него, — тихо сказал Чанбин. — Ты говорил: «Чанбин, он смотрит на меня так, что я не могу дышать». Я думал, ты преувеличиваешь. — Не преувеличивал, — буркнул Джисон. — И ты всё равно в него влюбился? — Я влюбился в него в тот момент, когда мы первый раз вступили в спор, — признался Джисон. — Я просто не знал этого тогда. Чанбин откинулся на спинку стула, посмотрел на них — на двух мужчин, которые смотрели друг на друга так, будто вокруг никого не было, — и вздохнул. — Ладно, — сказал он. — Я одобряю. Но если обидишь его, я найду тебя и съем не только твой пирожок. — Не обижу, — ответил Минхо. — Я про пирожок, — уточнил Чанбин. — Я всё понял, — улыбнулся Минхо. Они уходили уже за полночь. Держась за руки — Минхо не отпускал ладонь Джисона ни на секунду, даже когда зашнуровывал кроссовки. Слегка покачиваясь от вина — не пьяные, нет, просто расслабленные, тёплые, счастливые. Чанбин крикнул им вслед из прихожей: — Вы мне оба нравитесь! Но если что — я на стороне Джисона! — А я думал, ты на стороне пирожка! — крикнул в ответ Минхо. — Пирожок тоже на стороне Джисона! Дверь закрылась. Они вышли на улицу — звёздную, прохладную, пахнущую осенью и свободой. Джисон шёл и улыбался в темноту. Рядом шёл Минхо — сжимал его ладонь, иногда поднимал их сцепленные руки и целовал костяшки Джисона, и мир был почти идеальным. — Твой друг — псих, — заметил Минхо, когда они завернули за угол. — Он мой лучший друг, — возразил Джисон. — Это не исключает того, что он псих. — Ты тоже псих. — А ты меня любишь за это? — Минхо остановился. Развернул Джисона к себе. В свете фонаря его глаза блестели — не от слёз, от света, от счастья, от чего-то такого, что не имело названия. Джисон посмотрел на него — на этого человека, который когда-то вошёл в его аудиторию с папкой и дрожащими руками, который два месяца сводил его с ума на лекциях, который каждое утро теперь заваривал ему кофе и прятал холодные ноги под свои бёдра по ночам. Который уронил папку, а потом поднял её и улыбнулся. Который сказал «ты очень милый, когда злишься». Который ждал его два месяца, не прикасаясь, только дыша в шею и сводя с ума. — Люблю, — сказал Джисон. Тихо, но твёрдо. — Дурацкой, нелепой, бесконечной любовью. Даже не знаю, что с этим делать. — А ничего не делай, — Минхо поцеловал его в нос. Губы были тёплыми, мягкими, пахли вином и Чанбиновой лапшой. — Просто будь. Будь рядом. Красней. Злись. Роняй маркеры. А я буду поднимать. — Ты всегда будешь поднимать? — Всегда, — пообещал Минхо. И взял его за руку — так, будто это было самое важное обещание в его жизни. Они пошли дальше — в свою квартиру, в свою жизнь, в свой новый семестр, где Джисон снова будет преподавателем, а Минхо — его самым невыносимым студентом. Где снова будут лекции, и маркеры, и взгляды с первой парты. Где снова будет электричество, которое не исчезнет между ними никогда.       А эта история закончилась так, как и должна была закончиться: поцелуем под фонарём, сцепленными руками и чувством, что всё только начинается.