Как получить любовь садиста?

Тишина в операционной стала плотной, как вода на глубине. Сынмин не сразу понял, что произошло. Мозг обрабатывал картинку с задержкой — как дешёвый компьютер, который завис на середине операции. Скальпель вошёл в правое подреберье. Пациентка дёрнулась. Хенджун замер. Кровь. Потом она пошла. Не каплями. Не тонкой струйкой. Кровь хлынула — тёмная, венозная, с пузырьками воздуха. Сынмин знал этот цвет. Знал, что он означает. Печёночная вена. Крупный сосуд. Скальпель вошёл глубже, чем казалось. — Тампон! — закричал Сынмин. Голос сорвался на фальцет. — Быстро! Салфетки! Зажим! Хенджун стоял как вкопанный. Скальпель всё ещё был в его руке — лезвие блестело под операционной лампой, капли крови стекали по металлу на перчатку. — Хан! — Сынмин выхватил инструмент из его руки. Сам прижал салфетку к ране. Сам надавил. — Давай! Не стой! Хенджун моргнул. Один раз. Два. Потом его руки заработали — механически, будто куклу дёрнули за нитки. Он взял зажим, попытался пережать сосуд, но рана была глубокой, анатомия искажена, кровь заливала операционное поле, ничего не было видно. — Давление! — крикнул Сынмин анестезиологу. — Семьдесят на сорок. Падает. — Адреналин! Быстро! Анестезиолог уже вводил препараты. Монитор пищал — противно, настойчиво, как будильник, который не выключается. — Шестьдесят на тридцать. — Зажим! — Сынмин тянулся, перекрывал, пытался найти источник. Пальцы скользили в крови. — Хенджун, твою мать, помогай! Хенджун стоял рядом. Он уже не двигался. Смотрел на свои руки — красные по локоть. На пациентку — бледную, уходящую. — Хан! — Бесполезно, — сказал Хенджун. Голос был ровным. Слишком ровным. — Вена разорвана. Паренхима печени разрушена. — Заткнись! — заорал Сынмин. — Не смей! Не смей сдаваться! Он работал один. Зажимы, салфетки, клей, компрессия. Ничего не помогало. Кровь всё шла — вытекала из пациентки, как вода из прорванной трубы. — Сорок на двадцать, — сказал анестезиолог. Голос дрожал. — Пульс нитевидный. — Ещё адреналин! — Бесполезно, — повторил Хенджун. — Остановись. Сынмин не слушал. Он вцепился в печень пациентки — вручную сжал, пытаясь механически остановить кровотечение. Бесполезно. Он знал, что бесполезно. Но не мог остановиться. Монитор запищал по-другому — длинным, непрерывным звуком. Плоская линия. — Нет, — прошептал Сынмин. — Нет, нет, нет. Анестезиолог выключил звук. В операционной стало тихо. Только капли крови падали на пол — кап, кап, кап. Сынмин стоял, вцепившись в мёртвое тело. Его пальцы были белыми от напряжения. Губы дрожали. Хенджун снял перчатки. Аккуратно положил их в контейнер для биологических отходов. Потом снял шапочку, маску, халат. Всё — в контейнер. — Объявляю время смерти, — сказал он. Голос не дрогнул. — 9:47. — Ты… — Сынмин повернулся к нему. Лицо его было белым, как простыня на операционном столе. — Ты только что убил человека. — Несчастный случай. — Ты вонзил в неё скальпель! — Пациентка дёрнулась. — Ты целился в меня! Ты хотел порезать меня и попал в неё! Хенджун молчал. Сынмин сжал кулаки. Кровь пациентки была на его перчатках, на халате, на лице — капля на скуле, он не заметил, когда попала. — Отвезите тело в морг, — сказал Хенджун медсёстрам. — Оформите документацию. Я напишу рапорт. — Ты напишешь рапорт? — Сынмин рассмеялся — нервно, истерично. — Ты напишешь, что зарезал пациентку скальпелем? — Я напишу, что произошло осложнение. Разрыв печёночной вены на фоне гипертензии. — Ты будешь врать? — Я буду спасать свою карьеру. Хенджун развернулся и пошёл к выходу. Сынмин догнал его в два шага. Схватил за плечо. Развернул к себе. — Ты не уйдёшь, — сказал он. Голос низкий, хриплый. — Мы не закончили. — Отпусти, Сынмин. — Нет. Они смотрели друг на друга. Хенджун — спокойный, как удав. Сынмин — на грани. — Идём, — сказал Сынмин. Толкнул Хенджуна в плечо. Не сильно. Предупреждающе. — Идём, пока я не сказал что-то, о чём пожалею. Они вышли из операционной. Сынмин шёл быстро. Хенджун — следом, не отставал, не обгонял. Как на прогулке с собакой, которая уже знает, что её ведут на поводке. Они миновали пост медсестёр, повернули в боковой коридор, потом в другой, потом в третий. Туда, где заканчивались лампы дневного света и начинались тусклые аварийные. Где пахло не антисептиком, а пылью и старыми обоями. Где никто не ходил, потому что здесь не было палат, только заброшенные кабинеты и архив. Сынмин открыл одну из дверей. Толкнул Хенджуна внутрь. Зашёл сам. Закрыл дверь. Комната была маленькой — метров двенадцать. Стол, стул, шкаф с картотекой. Окно зарешёчено. Пыльно. — Снимай халат, — сказал Сынмин. — Зачем? — Снимай, я сказал. Хенджун снял. Остался в рубашке — белой, в крови. Сынмин посмотрел на него. На эту кровь. Чужую. Мёртвую. — Ты убил её, — сказал он. Голос дрожал. — Ты убил человека. — Я уже слышал. — Она умерла на моих руках. Я пытался её спасти. Я сжимал её печень, Хан. Я чувствовал, как она уходит. Как жизнь вытекает сквозь пальцы. — Это была не твоя вина. — А чья? Твоя? Моя? Пациентки, которая дёрнулась? — Всех и никого. Сынмин шагнул вперёд. Схватил Хенджуна за воротник рубашки. Притянул к себе. — Мог ты не делать этого? Мог? Не угрожать мне скальпелем? Не играть в свои садистские игры во время операции? — Не мог, — спокойно ответил Хенджун. — Я всегда так делаю. Ты знал. — Знал? — Сынмин заорал. Голос эхом отразился от стен. — Знал! Но я думал, ты хотя бы не убиваешь! Я думал, у тебя есть границы! — У меня нет границ. — Это я уже понял! Сынмин толкнул Хенджуна. Тот ударился спиной о шкаф. Картотека зазвенела — старые металлические ящики, ржавые. — Ты псих! — крикнул Сынмин. — Больной псих! Тебе нужно лечиться! А не стоять у операционного стола! — Возможно, — сказал Хенджун. Всё так же спокойно. — Но я здесь. И ты здесь. И пациентка в морге. И ничего уже не изменить. Сынмин замахнулся. Хотел ударить кулаком в лицо. Хенджун перехватил его руку. Сжал запястье. — Не надо, — сказал он. — Остынь. — Отпусти. — Остынь сначала. Сынмин рванулся. Хенджун не отпускал. Тогда Сынмин ударил левой — открытой ладонью, пощёчиной. Хлёстко, со всей силы. Голова Хенджуна дёрнулась в сторону. На щеке проступило красное пятно — отпечаток пальцев. — Считай, что мы квиты, — сказал Хенджун. — Ты ударил меня, я порезал пациентку. — Это не квиты. Это даже не близко. Сынмин ударил снова. По другой щеке. Хенджун не защищался. — Бей, — сказал он. — Тебе станет легче. — Мне ничего не сделает легче! Сынмин занёс кулак, но в последний момент передумал. Вместо этого он ударил Хенджуна в солнечное сплетение — резко, коротко, профессионально. В старые времена он учился рукопашному бою. Не думал, что пригодится. Хенджун согнулся пополам. Из лёгких вырвался хрип — воздух, смешанный с кровью из недавно разбитого Сынмином носа. — Ты заебал, — сказал Сынмин. Голос его был низким, почти шёпотом. — Ты заебал со своими пощёчинами. Со своим садизмом. В постели садист. В жизни садист. В операционной садист. Он схватил Хенджуна за волосы, заставил поднять голову. Заглянул в глаза — там не было страха. Там было что-то другое. Ожидание. Голод. — Ты думал, я всегда буду терпеть? — спросил Сынмин. — Думал, я твоя груша для битья? — Я не думал, — выдохнул Хенджун. — Я знал. — Знал? — Сынмин рассмеялся — зло, горько. — Знал, что я сейчас сделаю? Ты знал, что я когда-нибудь сорвусь? — Знал. — Хенджун почти улыбался. Сквозь кровь, сквозь боль. — Ждал этого восемь лет. Сынмин отпустил его волосы. Хенджун начал оседать — ноги не держали. Он опустился на колени. Голова повисла. — Встань, — сказал Сынмин. Хенджун не шевелился. — Встань, я сказал! Хенджун поднял голову. Посмотрел снизу вверх — и в этом взгляде не было унижения. Было что-то другое. Покорность? Желание? Сынмин не мог разобрать. Он пнул Хенджуна ногой — в плечо, не сильно, но достаточно, чтобы тот завалился набок. Потом ещё раз — в грудь, заставляя лечь на спину. Хенджун лёг. Раскинул руки. Глаза закрыл. — Грязная шавка, — прошептал Сынмин. — Ты просто грязная шавка, которая хочет, чтобы её били. Он поставил ногу на шею Хенджуна. Не давил — просто поставил, ботинком. Чувствовал, как бьётся сонная артерия под подошвой. Как Хенджун сглатывает — тяжело, шумно. — Проси прощения, — сказал Сынмин. — За что? — За пациентку. За то, что убил её. — Я не виноват. — Проси, я сказал! Сынмин надавил. Сильнее. Хенджун захрипел — дыхание перекрылось, лицо начало краснеть. — Прости, — выдавил он. — Прости меня. — Ещё. — Прости. — Хенджун открыл глаза. В них стояли слёзы — не от боли, от чего-то другого. — Прости меня, Сынмин. Пожалуйста. И тут случилось неожиданное. Вместо того чтобы продолжать давить, вместо того чтобы бить ещё, Сынмин почувствовал, как его собственная злость начала таять. Не уходить — таять, превращаться во что-то липкое, горячее, незнакомое. Он убрал ногу. Опустился на корточки рядом с Хенджуном. Посмотрел на него — распятого на пыльном полу, с разбитым носом, с красными щеками, с мокрыми глазами. — Поцелуй меня, — прошептал Хенджун. — Что? — Поцелуй. Пожалуйста. Сынмин хотел рассмеяться. Не смог. Вместо этого он наклонился и поцеловал Хенджуна. Губы были солёными — от крови, от слёз, от пота. Хенджун ответил сразу — жадно, как умирающий от жажды, который наконец нашёл воду. Его руки взметнулись, вцепились в спину Сынмина, притянули ближе. Они лежали на полу, в пыли, в чужой крови, в собственной злости. И целовались так, будто это был последний раз. Сынмин отстранился первым. Посмотрел на Хенджуна сверху вниз. Тот лежал, растрёпанный, бледный, с размазанной по лицу кровью — и улыбался. — Ты чего улыбаешься? — спросил Сынмин. — Ты меня ударил. — Хенджун коснулся губы — разбита, из уголка сочится кровь. — По-настоящему. Не игра. Не контроль. — Я тебя избил. — Я знаю. — И тебе нравится. Хенджун не ответил. Но его улыбка стала шире. Сынмин сел на него верхом — тяжело, навалившись всем телом. Хенджун не сопротивлялся. Наоборот, расслабился, откинул голову назад, открывая шею. — Бей меня, — сказал он. — Что? — Бей. Ещё. Сколько хочешь. — Ты с ума сошёл. — Возможно. — Хенджун поймал его руку, прижал к своей щеке. — Но я хочу этого. Я хочу, чтобы это сделал ты. Сынмин смотрел на него. Восемь лет. Восемь лет Хенджун резал его. Бил. Унижал. Восемь лет Сынмин терпел — потому что ему самому нравилось. Потому что боль от рук Хенджуна была единственным, что он чувствовал по-настоящему. А теперь — наоборот. — Ты уверен? — спросил Сынмин. — Абсолютно. Сынмин занёс кулак. Ударил — не в лицо, в плечо. Хенджун дёрнулся, но не застонал. Только выдохнул — шумно, с удовольствием. — Слабо, — сказал он. — Слабо? Сынмин ударил сильнее — туда же, в плечо. Кость отозвалась глухим звуком. Хенджун закусил губу. — Ещё, — прошептал он. Сынмин ударил снова. И снова. И снова. Кулаками, открытой ладонью, локтем. Он бил Хенджуна в плечи, в грудь, в бока — везде, где не было жизненно важных органов. Профессионально. Хирург знает, куда можно бить без последствий. Хенджун стонал. Не от боли — от наслаждения. Его тело напрягалось и расслаблялось в такт ударам, глаза закатывались, губы шевелились — он что-то шептал, но Сынмин не разбирал слов. — Ты ненормальный, — сказал Сынмин, останавливаясь. — Да. — Хенджун открыл глаза. В них стояла такая благодарность, что Сынмину стало не по себе. — Спасибо. — Не за что. — Теперь режь. — Что? — Режь меня. Как я резал тебя. — Хенджун потянулся к карману своих брюк — Сынмин не заметил, когда он успел достать маленький скальпель. Зажимал в кулаке, пока его били. — Возьми. Сынмин посмотрел на скальпель. Маленький. Острый. Одноразовый. — Ты носишь с собой скальпель? — Всегда. — Псих. — Возьми, — повторил Хенджун. Сынмин взял. Лезвие блеснуло в тусклом свете. Сынмин провёл пальцем по лезвию — острый, как бритва. Одно движение — и кожа рассечётся. — Куда? — спросил он. — Куда хочешь. Сынмин провёл скальпелем по ключице Хенджуна — легонько, царапая. Тот выгнулся дугой, застонал. — Сильнее, — попросил он. Сынмин нажал. Кровь выступила — тонкая красная линия. Не глубокая, не опасная. Просто царапина. Но для Хенджуна она была как поцелуй. — Ещё. Сынмин сделал второй порез — параллельно первому. Потом третий, четвёртый. Рисовал на груди Хенджуна узоры — линии, круги, какие-то закорючки. Кровь текла по бледной коже, собиралась в лужицы в ямках ключиц, стекала на пол. Хенджун смотрел на это с заворожённым ужасом. Он не стонал — он молился. Тихо, одними губами, не размыкая рта. — Ты меня слышишь? — спросил Сынмин. — Да. — Это то, чего ты хотел? — Да. — Восемь лет ты резал меня. А теперь я режу тебя. Чувствуешь разницу? — Огромную. — Какую? Хенджун поднял руку, коснулся лица Сынмина. Пальцы были в крови — своей. — Я наконец вижу тебя, — сказал он. — Не маску. Не улыбку. Не шутки. Тебя. Настоящего. Сынмин перехватил его руку, прижал к полу. Наклонился, поцеловал в шею — там, где не было порезов. — Ты боишься? — спросил он. — Нет. — А должен. — Почему? — Потому что я не остановлюсь. Хенджун улыбнулся — широко, счастливо, безумно. — Не останавливайся, — сказал он. Дальше было то, что Сынмин не мог себе представить даже в самых странных снах. Он сжал пальцы на горле Хенджуна. Не сильно — просто обозначая присутствие. Чувствовал, как под ладонью бьётся пульс — учащённый, горячий. Хенджун не сопротивлялся. Он лежал смирно, раскинув руки, подставляясь под каждое прикосновение, каждый укус, каждую царапину. — Ты хоть понимаешь, что я с тобой делаю? — спросил Сынмин. — Понимаю. — Я тебя бью. — Да. — Я тебя режу. — Да. — Я сейчас сорву с тебя штаны и сделаю то, о чём ты даже не просил. Хенджун посмотрел на него. В глазах — вызов. — А ты думаешь, я не просил? — сказал он. Сынмин замер. — Что? — Я просил. Каждый раз, когда резал тебя. Каждый раз, когда бил. Каждый раз, когда стоял над тобой в операционной. Я просил тебя сделать то же самое со мной. — Ты никогда не говорил. — Я не умею говорить. Я умею только делать. Сынмин смотрел на него — на этого странного, сломанного, опасного человека, который лежал сейчас под ним и предлагал себя в жертву. — Ты знал, что я сорвусь? — спросил Сынмин. — Знал. — И ждал? — Восемь лет. — А если бы я не сорвался? — Ты бы сорвался. — Хенджун усмехнулся. — Рано или поздно. Потому что ты — как я. Просто прячешь это лучше. Сынмин хотел возразить. Не смог. Потому что это была правда. Он наклонился и поцеловал Хенджуна снова — грубо, жадно, кусая губы. Хенджун ответил — так же жадно, кусая в ответ. Кровь смешалась — их собственная, чужая, мёртвая пациентка осталась где-то далеко, в другой жизни, в другой операционной. Сынмин рванул пуговицы на рубашке Хенджуна. Они разлетелись в стороны, застучали по полу. Хенджун не возражал — только выгнулся навстречу, подставляя грудь, живот, бёдра. — Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал, — прошептал Хенджун. — Представляю. — Нет. Ты не представляешь. Сынмин провёл ногтями по его животу — оставляя красные полосы, не глубокие, но болезненные. Хенджун застонал — открыто, не стесняясь. — Ты сейчас кончишь от одного прикосновения? — спросил Сынмин. — Возможно. — Тогда не спеши. Он спустился ниже. Расстегнул ремень. Потянул молнию. Хенджун замер — весь, от макушки до пяток. Даже дыхание остановил. — Боишься? — спросил Сынмин. — Да, — признался Хенджун. Впервые за восемь лет. — Правильно. Сынмин взял его в руку. Хенджун выгнулся дугой, вцепился пальцами в пол — царапал старый линолеум, скрёб ногтями. Он не издал ни звука — только открыл рот в беззвучном крике. — Ты всегда так громко молчишь, — сказал Сынмин. Он двигал рукой — медленно, ритмично, изучая реакцию. Хенджун дрожал под ним — крупно, как в лихорадке. Глаза закатились, показались белки. — Посмотри на меня, — приказал Сынмин. Хенджун послушался. С трудом сфокусировал взгляд. — Кто ты? — спросил Сынмин. — Твой, — выдохнул Хенджун. — Твой. — Чья шавка? — Твоя шавка. — Что ты хочешь? — Чтобы ты меня трахнул. — Так попроси. Хенджун сглотнул. Язык не слушался. — Пожалуйста, — прошептал он. — Трахни меня. Пожалуйста. Сынмин улыбнулся — той же улыбкой, которой Хенджун улыбался ему восемь лет. Удовлетворённой. Властной. — Хорошая шавка, — сказал он. Сынмин не спешил. Он хотел насладиться каждым моментом — каждой секундой власти, которая наконец перетекла к нему. Он раздел Хенджуна полностью — медленно, смакуя каждое движение. Сначала рубашка, потом брюки, потом бельё. Хенджун лежал голый на пыльном полу, в крови, в царапинах, с разбитым лицом — и был прекрасен в своей униженной наготе. — Повернись, — сказал Сынмин. Хенджун повернулся на живот. Сынмин провёл рукой по его спине — по позвонкам, по лопаткам, по впадине поясницы. Потом наклонился и поцеловал каждый позвонок — от шеи до копчика. Хенджун дрожал. Его пальцы скребли пол. — Не шевелись, — приказал Сынмин. Хенджун замер. Сынмин достал из кармана халата маленькую тубу — лубрикант, который всегда носил с собой (хирургическая привычка — смазка для катетеров). Выдавил на пальцы. Подготовил Хенджуна — медленно, осторожно, не торопясь. Хенджун стонал — низко, протяжно, как животное. Он толкался навстречу, хотя пытался лежать смирно. — Я сказал: не шевелись, — повторил Сынмин. — Не могу. — Можешь. Хенджун закусил губу до крови. Сынмин вошёл в него — медленно, плавно, без рывков. Хенджун выдохнул — шумно, с облегчением, будто наконец-то сделал вдох после долгой задержки. — Восемь лет, — прошептал Сынмин. — Ты резал меня восемь лет. А теперь я в тебе. — Да, — выдохнул Хенджун. — Тебе нравится? — Да. — Скажи это. — Мне нравится. Мне очень нравится. Сынмин начал двигаться. Медленно — покачиваясь, прислушиваясь к каждому звуку, который издавал Хенджун. Стоны, всхлипы, неразборчивые слова — всё смешалось в один непрерывный поток. Он ускорился. Толчки стали глубже, резче. Хенджун вцепился в пол, но не сопротивлялся — только подмахивал в такт, принимая всё, что ему давали. — Кричи, — сказал Сынмин. Хенджун закричал. Не стесняясь. Не сдерживаясь. Кричал так, будто его резали — но от удовольствия. От освобождения. От того, что он наконец-то получил то, о чём мечтал восемь лет. Сынмин вжал его лицом в пол. Придавил затылок ладонью. Хенджун затих — только всхлипывал тихо, когда толчки становились особенно сильными. — Ты мой, — прошептал Сынмин. — Ты всегда был моим. Просто я не знал. — Знал, — прохрипел Хенджун. — Знал. Просто боялся. — Чего? — Что ты уйдёшь. Как все. Сынмин замер. На секунду. Потом наклонился, поцеловал Хенджуна в затылок — туда, где волосы были мокрыми от пота. — Я никуда не уйду, — сказал он. — Кому ты нужен, кроме меня? Хенджун рассмеялся — сквозь слёзы, сквозь стоны, сквозь боль. — Никому, — согласился он. — Только тебе. Сынмин кончил первым — глубоко, с рычанием, вцепившись в бёдра Хенджуна. Хенджун кончил следом — от одного только ощущения, что его наполнили, что им обладают, что он больше не один. Они лежали на полу, в луже крови, пота и спермы. Сынмин не выходил — оставался внутри, чувствуя, как Хенджун пульсирует вокруг него. — Ты как? — спросил Сынмин. — Живой, — ответил Хенджун. — Впервые за долгое время — живой. Они лежали так несколько минут. Молча. Дыша в унисон. Потом Сынмин вышел, откатился в сторону, лёг на спину. Потолок был пыльным, в паутине. Где-то наверху гудела вентиляция — монотонно, успокаивающе. Хенджун повернул голову. Посмотрел на Сынмина. — Ты в порядке? — спросил он. — Не знаю. — Сынмин потёр лицо рукой. — Я только что трахнул своего начальника на полу заброшенного кабинета. Пациентка умерла у меня на руках. У меня двое детей дома. Жена-истеричка. И я чувствую себя… хорошо. Это неправильно. — Может быть. — Что значит «может быть»? — Может быть, правильно. — Хенджун сел, поморщился от боли. — Может быть, мы оба неправильные. И это единственное, что нас соединяет. Сынмин посмотрел на него. На разбитое лицо, на порезы на груди, на кровь, которая уже начала сворачиваться. — Ты будешь меня бить? — спросил Хенджун. — Что? — Бить. Резать. Унижать. Ты будешь это делать? Теперь, когда попробовал? Сынмин молчал. — Потому что я хочу, — продолжил Хенджун. — Я хочу, чтобы ты бил меня. Часто. Когда захочешь. Не понарошку. Не для игры. По-настоящему. — Ты просишь меня о домашнем насилии? — Я прошу тебя о том, чего хочу. — Хенджун подвинулся ближе. Коснулся его руки. — Ты единственный, кто может мне это дать. Потому что ты меня не боишься. Потому что ты меня понимаешь. Сынмин смотрел на их соединённые руки. Пальцы Хенджуна были тонкими, хирургическими — с длинными фалангами, с идеальными ногтями. Пальцами, которые восемь лет резали его. — Ладно, — сказал Сынмин. — Будем бить. Хенджун улыбнулся. Счастливо. Беззащитно. — Спасибо, — сказал он. — Не за что. Они помолчали. — Пациентка, — сказал Сынмин. — Что мы будем делать? — Я напишу рапорт. Осложнение. Разрыв печёночной вены на фоне гипертензии. — Это неправда. — Это версия. — Хенджун вздохнул. — Другой нет. Если узнают правду — меня уволят. Лишат лицензии. Посадят. — Ты этого боишься? — Нет. — Хенджун посмотрел ему в глаза. — Я боюсь, что ты меня бросишь. Сынмин хотел сказать что-то язвительное. Не смог. — Не брошу, — сказал он. — Кому ты нужен, кроме меня? Хенджун снова улыбнулся. — Ты это уже говорил. — Повторю, если надо. Они поднялись. Привели себя в порядок — насколько это было возможно. Сынмин нашёл в шкафу старые простыни, вытер кровь. Хенджун натянул разорванную рубашку — пуговиц не хватало, пришлось завязать узлом. — Ты выглядишь как жертва насилия, — заметил Сынмин. — Так и есть, — ответил Хенджун. — И тебе нравится. — Очень. Они вышли из кабинета. Пошли по пустому коридору — туда, где начиналась нормальная жизнь. Где пациенты, медсёстры, интерны. — Сегодня вечером, — сказал Хенджун на ходу. — Приедешь ко мне. — Зачем? — Побьёшь меня ещё. Сынмин усмехнулся. — Ты невыносим. — Знаю. — Я приеду, — сказал Сынмин. — В десять. Хенджун кивнул. Они разошлись в разные стороны — Хенджун в свой кабинет писать рапорт, Сынмин в ординаторскую оформлять документы. Никто не знал, что случилось в заброшенном кабинете. Никто не узнает. В то время как в заброшенном кабинете разворачивалась драма, в курилке на первом этаже царила совсем другая атмосфера. Бомгю сидел на подоконнике и сворачивал окурок в маленький шарик. Чонин стоял напротив, отбивая его ногой — как футбольный мяч. Шарик летал между ними, падал на пол, поднимался снова. — Скука смертная, — сказал Бомгю. — Ага, — согласился Чонин. — Пациентов нет. Операций нет. Интернов разогнали по отделениям. А мы сидим и в носу ковыряем. — У тебя есть нос? — Остроумно. Чонин пнул окурок. Тот попал в стену и рассыпался. — Блин, — сказал он. — Последний был. — Не последний. У меня в кармане ещё пачка. — Ты курить собрался? — Нет. Просто на всякий случай. Они помолчали. Мимо прошла медсестра с капельницей, бросила на них осуждающий взгляд. Бомгю проводил её взглядом. — Слушай, — сказал он. — А ты давно видел Сынмин-ши? Чонин задумался. — Сегодня утром. На операции. — И как он? — Нормально. Улыбался. Шутил. — А после операции? — Не знаю. Не видел. Бомгю понизил голос: — Говорят, что-то случилось в седьмой. Пациентка умерла. Чонин нахмурился. — Откуда ты знаешь? — Йеджи сказала. Она помогала убирать операционную. Крови было — будто война. — И что случилось? — Не знаю. Йеджи не говорит. Боится. Чонин посмотрел в окно. На улице смеркалось, фонари зажигались один за другим. — Если что-то случилось с Сынмин-ши, — сказал он, — мы скинемся на похороны. — Точно, — согласился Бомгю. — Сколько? — Ну… — Чонин задумался. — Максимум 0,005 процента от зарплаты. — Это сколько в деньгах? — Тысяча вон. — Тысяча? — Бомгю возмутился. — Это даже на гроб не хватит. — А зачем нам гроб? Кремация дешевле. — Ты предлагаешь сжечь Сынмин-ши? — Я предлагаю сэкономить. У нас самих денег нет. — А если его убил Хенджун? Чонин усмехнулся. — Тогда я похлопаю Хенджуна по спине. — Ты серьёзно? — А что? Сынмин-ши хороший, но Хенджун-ши страшный. Я не хочу с ним ссориться. Бомгю хотел ответить, но в этот момент в курилку вошёл Бан Кристофер Чан. Чан был высоким, под два метра, с австралийским акцентом и вечным недовольством на лице. Сегодня он был особенно недоволен — планшет в руке, папка под мышкой, глаза горят. — Чхве Бомгю? — спросил он. — Да? — Бомгю вскочил с подоконника, как нашкодивший школьник. — Ян Чонин? — Здесь, — Чонин выпрямился, принял максимально невинный вид. Чан оглядел их. Потом оглядел курилку. Потом снова их. — Объясните мне, — сказал он, — с какого перепугу вы сидите здесь без дела, в рабочее время, когда в отделении психиатрии полный хаос? — Мы… — начал Бомгю. — Молчать, — перебил Чан. — Я не спрашиваю. Я говорю. Вы двое идёте со мной. Будете помогать. — Помогать? — переспросил Чонин. — С чем? — С пациентами. С психиатрией. Вы же интерны. Должны учиться всему. — Но мы хирургические интерны, — робко заметил Бомгю. — Пациентам всё равно. Психическим — особенно. Чан развернулся и пошёл. Бомгю и Чонин переглянулись. Спорить не имело смысла. Отделение психиатрии находилось на пятом этаже, в самом конце коридора. Туда редко кто заходил — двери были тяжёлыми, с кодовыми замками, а по ту сторону стояли медбратья, готовые в любой момент применить силу. Чан провёл интернов через три двери, предъявил пропуск четыре раза и наконец впустил их во внутренний периметр. — Здесь всё серьёзно, — сказал он. — Никаких шуток. Пациенты — люди с тяжёлыми расстройствами. Некоторые — агрессивны. Некоторые — суицидальны. Ваша задача — не навредить. — Мы врачи, — сказал Чонин. — Мы умеем не вредить. Чан посмотрел на него. И почему-то не поверил. — Где главный врач? — спросил он. Бомгю хотел сказать правду — что не знает, где Хенджун. Но потом подумал и решил пошутить. — Хан Хенджун-ши очень занят, — сказал он. — У него дел по горло. — Чем именно? — Не могу сказать. Врачебная тайна. Чан прищурился. — Ты что, издеваешься надо мной? — Никак нет. Просто… Хан Хенджун-ши всегда занят. Вы же знаете. Чан вздохнул. Почесал подбородок. — Ладно. Раз главный врач занят, работать будете вы. Идёмте. Я покажу вам ваши палаты. — Наши палаты? — испуганно спросил Бомгю. — Пациенты. Которые вам достанутся. Первым пациентом был парень лет двадцати , с совершенно пустыми глазами. Он сидел на кровати, обхватив колени руками, и раскачивался вперёд-назад. — Депрессивный эпизод, — объяснил Чан. — Суицидальные мысли. Говорит, что хочет выпрыгнуть в окно. — Тут второй этаж, — заметил Чонин. — Не убьётся. — Это неважно. Важно, что он хочет. Чан оставил их одних — сказал, что отойдёт на минуту, подписать бумаги. Бомгю и Чонин остались стоять у двери, глядя на раскачивающегося пациента. — И что нам делать? — прошептал Бомгю. — Не знаю. Разговаривать? — О чём? — Не знаю. О жизни. Чонин сделал шаг вперёд. Пациент поднял голову. Посмотрел на него — всё так же пусто. — Здравствуйте, — сказал Чонин. — Меня зовут Ян Чонин. Я врач. — Мне всё равно, — сказал пациент. — Понимаю. Но мне нужно с вами поговорить. — О чём? — О… о вашем желании. — Желании умереть? — Да. Пациент усмехнулся — горько, безнадёжно. — Каждый день думаю об этом. Каждую ночь. Смотрю в окно — и вижу свободу. Чонин тоже посмотрел в окно. — Знаете, — сказал он, — я вижу не свободу. Я вижу портал. — Что? — Пациент нахмурился. — Портал. В Роблокс. — В какой Роблокс? — Ну, в игру. Детализированную. Популярную . — Чонин говорил с абсолютно серьёзным лицом. — Если вы прыгнете в окно, то попадёте прямо в адопт ми. И сможете выбрать себе любое животное. Бомгю открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Чонин, ты что несёшь? — прошептал он. — Профессиональная помощь, — так же шёпотом ответил Чонин. Пациент смотрел на них с удивлением. — Вы надо мной издеваетесь? — Ни в коем случае. — Чонин покачал головой. — Я абсолютно серьёзен. За окном — портал в Роблокс. Прыгайте, если хотите. Но учтите: если не попадёте, сломаете ноги. Бомгю понял, что пора вмешиваться. — Не слушайте его! — сказал он пациенту. — Он пошутил. Нет никакого портала. И Роблокса нет. — То есть вы врёте? — спросил пациент. — Нет, я говорю правду. А он — нет. — Так кто из вас врёт? — Я, — признался Бомгю. — Нет, то есть он. Короче, не прыгайте. Пациент встал. Подошёл к окну. Открыл створку. — Стойте! — заорал Бомгю. — Я хочу проверить, — сказал пациент. — Если портала нет, значит, я умру. Если есть — попаду в Роблокс . В любом случае выигрыш. — Это нелогично! — закричал Чонин. — С психически больными не бывает логики! — заорал Бомгю в ответ. Пациент уже поставил ногу на подоконник. Бомгю в отчаянии сделал то, что пришло ему в голову первым. — Смотрите! Я докажу, что портала нет! Он подбежал к окну. Перегнулся через подоконник. И выпал. Полет был коротким — секунды две. Бомгю успел подумать: «Как глупо умирать из-за Роблокса», потом: «Второй этаж, может, выживу», потом: «Мама меня убьёт». Он приземлился в куст жасмина. Ветки хрустнули, но смягчили падение. Бомгю перекатился на спину, посмотрел в небо. Над ним нависло дерево, в котором щебетали птицы. — Живой, — сказал он себе. Правая рука отозвалась острой болью. Бомгю поднял её — предплечье выгнулось под неестественным углом. — Перелом, — констатировал он. — Лучевая кость. Похоже. Сверху, из окна, высунулся Чонин. — Бомгю! Ты живой? — Руку сломал! — А портал? — Какой портал?! Ты идиот! — А пациент говорит, что портал есть! Бомгю застонал. Поднялся на ноги, отряхнулся от листьев. Второй этаж — это примерно четыре метра. Жасминовый куст — хорошая подушка безопасности. Он выжил. Рука болела, но это не смертельно. Из окна высунулся пациент. — Портал есть? — спросил он. — Нет! — заорал Бомгю. — Нет никакого портала! Я сломал руку! Вы удовлетворены?! Пациент задумался. Потом пожал плечами. — Всё равно выйду в окно, — сказал он. — Не выйдете! — раздался голос Чана. Психиатр появился в окне, оттащил пациента вглубь палаты, закрыл створку. Потом высунулся сам. — Чхве Бомгю-ши, — сказал он. — Вы в порядке? — Нет! Я сломал руку, выпав из окна, потому что ваш интерн сказал суициднику, что за окном портал в Роблокс! Чан повернулся к Чонину. Чонин сделал честные глаза. — Это была терапевтическая метафора, — сказал он. — Ты уволен, — сказал Чан. — Я интерн. Меня нельзя уволить. — Я найду способ. Чан скрылся в окне. Через минуту из дверей психиатрического отделения выбежали медбратья, обогнули здание, подбежали к Бомгю. — Вызывайте травматолога, — сказал Бомгю. — И скажите Хенджуну, что я больше никогда не пойду в психиатрию. В травматологическом отделении Бомгю положили на кушетку и сделали рентген. Перелом лучевой кости в типичном месте — закрытый, без смещения. Можно обойтись гипсом. — Как это случилось? — спросила медсестра, накладывая повязку. — Упал с окна, — честно ответил Бомгю. — С какого этажа? — Со второго. — Вас толкнули? — Нет. Я сам. Доказывал, что нет портала в Роблокс. Медсестра посмотрела на него как на сумасшедшего. Потом покачала головой и продолжила бинтовать. В палату зашёл Чонин. Вид у него был виноватый. — Прости, — сказал он. — Ты идиот, — ответил Бомгю. — Я знаю. — Ты сказал суициднику, что за окном портал в Роблокс. — Это была шутка. — Он психически больной! Он не понимает шуток! — Теперь понимаю, — вздохнул Чонин. — В следующий раз скажу про Майнкрафт. Бомгю закрыл глаза. — Убей меня, — сказал он. — Просто убей. — Не могу. Ты уже сломал руку. Больше вреда я тебе не причиню. — Ты причинил мне вред, когда сказал про портал. — Ладно, проехали. — Чонин сел рядом. — Рука сильно болит? — Терпимо. Но гипс носить месяц. — Зато будешь как киборг. — Заткнись. Они помолчали. Мимо прошёл врач, бросил на них осуждающий взгляд. — Чан сказал, — тихо произнёс Чонин, — что это был первый и последний раз, когда мы работали в психиатрии. — Слава богу, — сказал Бомгю. — Но он оставил заявку, чтобы нас не подпускали к суицидникам. — Ещё бы. Бомгю посмотрел на свою загипсованную руку. Белый гипс, аккуратный, почти красивый. — Знаешь, — сказал он, — я, кажется, понял одну вещь. — Какую? — Психиатрия — это не наше. Вообще не наше. — А чьё? — Не знаю. Может, ничьё. Может, психологов. Или священников. Чонин кивнул. — Согласен, — сказал он. — Пошли отсюда? — Пошли. Они вышли из травматологии, прошли по коридору, вышли на улицу. Вечерело. Над больницей зажигались окна. — Сынмин-ши всё ещё не появлялся, — заметил Чонин. — Может, он уехал домой. — Или его убил Хенджун. — Тогда мы скинемся на похороны. — Тысяча вон? — Лучше пятьсот. — Договорились. Они сели на скамейку у входа. Бомгю погладил гипс. Чонин достал сигареты — свои, не из найденных окурков. — Закурим? — спросил он. — А то, — ответил Бомгю. В кабинете Хенджуна горел свет. Он сидел за столом, перечитывая рапорт о смерти пациентки. Текст был сухим, профессиональным, без эмоций: интраоперационное осложнение — разрыв печёночной вены на фоне гипертензии. Реанимационные мероприятия успеха не принесли. Пациентка скончалась в 9:47. Всё правильно. Всё гладко. Никто не узнает. Хенджун отложил бумаги. Посмотрел на свои руки. Кровь он смыл, но под ногтями осталась тонкая красная кайма — напоминание. Дверь открылась. Вошёл Сынмин — без стука, как всегда. — Ты ещё здесь? — спросил он. — А ты? — Документы оформлял. — Я тоже. Они посмотрели друг на друга. Тишина. — Как рука? — спросил Хенджун. — Какая? — Правая. Порезы. — Заживает. — Сынмин посмотрел на свою руку, на пластыри. — А у тебя? — Что у меня? — Нос. И всё остальное. — Нос сломан. Рубашка порвана. На груди царапины. — Хенджун усмехнулся. — Хороший день. — Ты ненормальный. — Ты уже говорил. Сынмин подошёл к столу. Взял рапорт, прочитал. — Ты врёшь, — сказал он. — Я выживаю. — Это одно и то же? — В нашей профессии — да. Сынмин положил рапорт обратно. — Я приду сегодня? — спросил он. — В десять. — Я приду. — Я буду ждать. Сынмин развернулся и вышел. Хенджун остался один. Взял телефон, написал Чану: «Завтра в девять разбор интернов. Без опозданий». Чан ответил через минуту: «Двое ваших интернов сегодня пытались убить пациента психиатрии. Один выпал из окна. Я в шоке». Хенджун посмотрел на сообщение. Подумал. Написал: «Это не мои интерны. Это ваши». Чан: «Они хирургические. Ваши». Хенджун: «Я их отчисляю завтра утром». Чан: «Поддерживаю. Кстати, где вы были?» Хенджун убрал телефон. Встал. Подошёл к окну. Внизу, на скамейке, сидели Бомгю и Чонин. Бомгю с гипсом. Чонин с сигаретой. Они о чём-то болтали и смеялись — несмотря ни на что. «Молодые дураки», — подумал Хенджун. Потом перевёл взгляд на парковку. Машина Сынмина выезжала с территории больницы. Красные габаритные огни мигнули на прощание. Хенджун коснулся своей груди — там, где Сынмин оставил царапины. Болело. Хорошо. Он улыбнулся. — До вечера, — сказал он в пустоту.