Как получить любовь садиста?

Тишина в кабинете Хенджуна была неестественной. Она висела в воздухе, как туман перед рассветом — плотная, липкая, готовая в любой момент превратиться в нечто опасное. Хенджун сидел за столом уже два часа. Не двигался. Не пил. Не смотрел в окно. Просто сидел — прямой, как струна, сцепив пальцы в замок перед собой. Рапорт о смерти пациентки лежал перед ним. Он перечитывал его в десятый раз. Каждое слово — выверенное, гладкое, безэмоциональное. Идеальная ложь. «Интраоперационное осложнение. Разрыв печёночной вены на фоне гипертензии. Реанимационные мероприятия успеха не принесли. Пациентка скончалась в 9:47». Хенджун поднял руку — правую, ту, которой держал скальпель. Посмотрел на неё. Пальцы не дрожали. Пока. За дверью — обычный больничный день. Где-то плакал ребёнок — наверное, в педиатрии. Где-то медсестра кричала «Давление!» — наверное, в реанимации. Где-то интерны спорили о чём-то нелепом — голоса Бомгю и Чонина доносились из соседнего коридора. Нормальная жизнь. Которая могла рухнуть в любую секунду. Зазвонил телефон. Внутренний — с поста медсестёр. Хенджун снял трубку. — Хан Хенджун-ши, — голос Йеджи был напряжённым, она говорила тише обычного, почти шёпотом. — К вам посетитель. — Кто? — Следователь. Из районной прокуратуры. Фамилия Кан. — Пауза. — У него папка. Большая. С печатями. Хенджун закрыл глаза на секунду. Сделал вдох. Выдох. «Началось», — подумал он. — Пусть зайдёт, — сказал он. Голос не дрогнул. — Вы уверены? Может, сказать, что вас нет? — Пусть зайдёт, Йеджи-ши. Раньше начнём — раньше закончим. Он положил трубку. Поправил галстук. Опустил рукава халата — прикрыть часы, которые он носил на правой руке. Почему-то это казалось важным. Мелочь, но в такие моменты мелочи держат разум на плаву. Следователь оказался молодым — лет тридцати пяти, с цепкими глазами и блокнотом, который он не выпускал из рук. Представился: Кан Тэхен. Пришёл не с пустыми руками — папка с документами, в которой угадывалась форма death case. За ним стоял полицейский в форме — молодой, с красным лицом и мятым воротничком. — Садитесь, — сказал Хенджун, не вставая. Следователь сел напротив. Положил папку на стол. Полицейский остался стоять у двери, скрестив руки на груди. — Хан Хенджун-ши, — следователь открыл папку, достал несколько листов, испещрённых печатями и подписями. — Я расследую смерть Ким Ёнсук, сорока пяти лет, скончавшейся вчера в 9:47 во время плановой холецистэктомии. — Я помню пациентку, — спокойно ответил Хенджун. — Я оперировал её. — Ваш рапорт, — следователь достал копию, пододвинул к Хенджуну, — утверждает, что смерть наступила в результате интраоперационного осложнения — разрыва печёночной вены на фоне гипертензии. Это ваши слова? — Мои. — Однако, — следователь достал из папки другой документ — заключение эксперта, — мои эксперты из Национального института судебной медицины говорят, что характер раны не соответствует гипертензивному разрыву. Они утверждают, что разрыв печёночной вены произошёл в результате внешнего воздействия — то есть удара острым предметом. Скальпелем, например. Хенджун не дрогнул. Не изменился в лице. Даже бровью не повёл. — Ваши эксперты не были в операционной, — сказал он. — Я был. И мои ассистенты были. Мы видели динамику разрыва. Он произошёл спонтанно, на фоне повышения давления. — У пациентки не было диагностированной гипертензии. — Это была латентная форма. Компенсированная. Стресс операции спровоцировал криз. Следователь посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом перелистнул страницу. — Свидетели говорят, — сказал он, — что за секунду до того, как пациентка дёрнулась, вы угрожали ассистенту скальпелем. — Кто именно говорит? — Пока не могу разглашать. Следствие. — Тогда у нас нет разговора, — Хенджун откинулся на спинку кресла. — Приходите с ордером, со свидетелями, с адвокатом. Я отвечу на все вопросы в присутствии юриста. — Вы отказываетесь сотрудничать? — Я отказываюсь давать показания без защиты. Это моё конституционное право. Следователь закрыл папку. Посмотрел на Хенджуна — в упор, изучающе, как смотрят на пациента с редкой болезнью. — Я приду, — сказал он. — Обязательно приду. С ордером. С понятыми. С видеокамерой. — Буду ждать, — ответил Хенджун. Следователь встал. Полицейский у двери открыл створку. На пороге Кан Тэхен обернулся. — Хан Хенджун-ши, — сказал он. — Если вы виновны, я это докажу. Если нет — вам нечего бояться. Он вышел. Дверь закрылась. Хенджун сидел неподвижно. Смотрел на папку, которую следователь забыл на столе — нет, не забыл. Оставил специально. Для острастки. Хенджун взял папку. Открыл. Прочитал первое попавшееся слово: «Умышленное причинение смерти по неосторожности». Закрыл. Положил на край стола. Потом медленно, очень медленно опустил голову на руки. «Всё, — подумал он. — Пиздец.». Он не заметил, как начал дрожать. Сынмин узнал о приходе следователя от Йеджи. Она перехватила его в коридоре, когда он шёл из операционной в ординаторскую. Лицо её было бледным, под глазами залегли тени — она не спала всю ночь, всё думала о вчерашней операции. — О Сынмин-ши, — тихо сказала она, оглядываясь по сторонам. — К нам приходил человек из прокуратуры. Спрашивал про операцию. — Что ты ему сказала? — Ничего. Сказала, что ничего не помню. Что была в шоке. Что у меня диссоциативная амнезия. — Она усмехнулась — нервно, натянуто. — Я в интернете прочитала про такой диагноз. Он поверил. Или сделал вид. Сынмин облегчённо выдохнул. — Умница. Ты всё правильно сделала. — Но это не всё, — Йеджи понизила голос до шёпота. — Мой брат… Хенджин вчера звонил. Сказал, что его вызывали на допрос. Кто-то дал на него наводку. Сказали, что он был свидетелем. — Кто дал наводку? — Не знаю. Но Хенджин сказал, что его спросили, видел ли он, как Хан Хенджун-ши замахнулся на вас. Якобы он стоял у окна операционной и смотрел. — Йеджи посмотрела на Сынмина расширенными глазами. — Но это неправда, О Сынмин-ши. В тот момент Хенджин был на реабилитации с травмой колена. Он хромал, еле ходил. Его там не было. Он вообще редко заходит в операционный блок, только когда ему швы снимают. Сынмин почувствовал, как внутри всё холодеет. Кто-то целенаправленно строил дело против Хенджуна. Кто-то, у кого были деньги, связи и желание уничтожить главного врача. — Его кто-то подставил, — сказал он. — Или заставили. — Он взял Йеджи за плечи, посмотрел в глаза. — Йеджи-ши, ты должна быть осторожна. Никому ничего не говори. Даже медсёстрам. Даже Чану. Поняла? — Поняла. — Если кто-то будет спрашивать, пошли ко мне. Я сам отвечу. — А что с Хан Хенджун-ши? — спросила Йеджи. — Он в порядке? — Он в кабинете. Заперся. Никого не впускает. — Вам нужно к нему. — Нужно, — согласился Сынмин. — Иду. Он развернулся и пошёл по коридору. Быстро. Почти бегом. Халат развевался за спиной, туфли стучали по кафелю — ритмично, как метроном. У двери кабинета главного врача уже стояла небольшая толпа. Бан Кристофер Чан — с папкой в руках, с недовольным лицом. Ли Минхо — с утра трезвый, что само по себе было чудом, но злой, как сто чертей. Пара медсестёр из терапевтического отделения — принесли какие-то бумаги на подпись и теперь топтались в нерешительности. — Он никого не впускает, — сказал Чан, когда Сынмин подошёл. — Заперся и молчит. На стук не отвечает. — Сколько он там? — Часа два. Или три. Я сбился со счёта. Сынмин постучал. Три раза. Коротко. — Хан, открой. Тишина. — Хан, это я. Открой, пожалуйста. Молчание. Такое плотное, что, казалось, его можно было резать скальпелем. Сынмин повернулся к Чану. — У тебя есть ключ? — Есть у старшей медсестры. У Йеджи. — Где она? — Побежала в аптеку за лекарствами. Скоро вернётся. — Ждать не будем. — Сынмин отошёл на шаг. Осмотрел дверь. Обычная, деревянная, с обычным замком. Не бронированная. — Минхо-ши, помогите. — Что сделать? — спросил Минхо, подходя ближе. — С двух сторон ударим. По команде. — С ума сошли? — вмешался Чан. — Это дверь главного врача! Вы её сломаете! — Он внутри, Чан-ши. — Сынмин посмотрел на психиатра тяжело, без улыбки. — Он не в себе. Чан замолчал. Потом кивнул. — Бейте, — сказал он. — Я возьму ответственность. Сынмин и Минхо встали плечом к плечу. Раз. Два. Три. Удар пришёлся в район замка. Дверь содрогнулась, но не поддалась. Со второго удара — треск, щепки. С третьего — дверь распахнулась, ударившись о стену. В кабинете было темно — шторы задёрнуты, свет выключен. Пахло кровью и потом. Хенджун сидел на полу. Не за столом — в углу, у шкафа с документами, привалившись спиной к старому дереву. Ноги вытянуты, руки на коленях. Халат расстёгнут, галстук ослаблен. Он не поднял головы, когда дверь открылась. — Уйди, — сказал он. Голос глухой, чужой. — Нет, — ответил Сынмин. Он обернулся к тем, кто стоял за дверью. — Чан-ши, Минхо-ши, все — выйдите. Я сам. — А если он… — начал Чан. — Кыш, — повторил Сынмин. Чан пожал плечами. Минхо вздохнул. Они вышли. Медсестры — за ними. Дверь закрылась, насколько это было возможно с выломанным замком. Сынмин опустился на корточки рядом с Хенджуном. — Посмотри на меня, — сказал он. Хенджун поднял голову. Лицо его было бледным, как бумага. Глаза красные — не от слёз, от бессонницы. На лбу блестел пот — крупные капли, хотя в кабинете было не жарко. — Ты как? — спросил Сынмин. — Плохо, — признался Хенджун. — Впервые в жизни — плохо. Он протянул руки. Они дрожали — крупно, заметно, как у старика с болезнью Паркинсона. Пальцы не слушались, двигались хаотично, непредсказуемо. — Это случилось после сегодняшней операции, — сказал Хенджун. — Когда я вышел из операционной. Я зашёл сюда, сел, и они начали трястись. Не мог остановить. Сынмин взял его руки в свои. Пальцы Хенджуна были ледяными, как у покойника. — Следователь приходил, — сказал Сынмин. — Знаю. — Что он хотел? — То же, что и все. Доказательства. Признание. — Хенджун усмехнулся — криво, зло. — У него есть свидетель. Кто-то видел, как я замахивался на тебя. Экспертиза подтвердила, что рана не гипертензивная. У них почти достаточно, чтобы арестовать меня. — Не арестуют. Я не дам. — Как ты не дашь? Ты — врач. А он — следователь с ордером. — Я найду способ. — Сынмин сжал его руки сильнее. — Мы что-нибудь придумаем. — Придумаем? — Хенджун рассмеялся — нервно, надрывно, с хрипом. — Следователь уже здесь. Он знает, что я ударил скальпелем не в ту сторону. Если найдётся настоящий свидетель — не Хенджин, которого подставили, а кто-то из операционной — мне конец. — Не найдётся. — Найдётся. Всегда найдётся. Кто-то за деньги. Кто-то из мести. Кто-то просто потому, что не любит меня. Хенджун выдернул руки. Спрятал их за спину — будто стыдился. — Ты должен уйти, — сказал он. — Если тебя увидят здесь, тебя тоже заподозрят. — Мне похуй. — А мне нет. У тебя дети. Семья. Ты не можешь рисковать из-за меня. Сынмин хотел ответить, но в этот момент в дверь постучали. На этот раз — решительно, по-деловому, без паузы между ударами. — Хан Хенджун-ши! — голос дежурной медсестры был громким, встревоженным. — Срочный вызов! Травма! Мужчина, тридцать пять лет, ножевое ранение брюшной полости! Пациент в реанимации, давление падает, пульс нитевидный! Готовят операционную! Сынмин и Хенджун переглянулись. — Ты слышал? — спросил Сынмин. — Слышал. — Ты нужен в операционной. — Я нужен в операционной, когда спокоен. — Хенджун поднял руки. Они дрожали. — Сейчас я не спокоен. — Это пройдёт. — А если нет? Если я начну оперировать и руки задрожат? Если я убью ещё одного? — Ты не убьёшь. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты лучший хирург в этой стране, — сказал Сынмин. — И потому что я буду рядом. Хенджун посмотрел на него долгим взглядом. Потом медленно, опираясь о шкаф, поднялся на ноги. Ноги подкашивались — пришлось схватиться за стену. Сынмин поддержал его за локоть. — Ты уверен? — спросил он. — Нет, — честно ответил Хенджун. — Но выбора у меня нет. Он поправил халат. Провёл рукой по волосам — пригладил, хотя они и так были идеальными. Взял со стола маску, шапочку. — Пошли, — сказал он. Операционная гудела. Как улей перед роением. Медсёстры бегали туда-сюда, анестезиолог проверял аппаратуру, лаборанты готовили кровь для переливания. Пациент уже лежал на столе — молодой мужчина, тридцать пять лет, крепкого телосложения, но сейчас бледный как полотно. Глаза закрыты, дыхание поверхностное. На правом боку — огромная рана, из которой всё ещё сочилась кровь, несмотря на тугую повязку, наложенную в приёмном покое. — Давление 80 на 50, — доложил анестезиолог. — Пульс 120, нитевидный. Сатурация 90. — Готовим переливание, — сказал Хенджун, заходя в операционную. Голос его был ровным, почти обычным — будто он не сидел полчаса на полу в собственной крови. — Две дозы эритроцитарной массы, свежезамороженную плазму, тромбоконцентрат. — Есть, — ответила Йеджи. — Кровь в брюшной полости? — спросил Хенджун у хирурга из приёмного покоя, который стоял в углу. — Не меньше полутора литров. Приехал с прободным ранением. Предварительно — задет желудок или селезёнка. — Понял. Свободен. Хирург вышел. Хенджун повернулся к раковине. Сынмин зашёл следом. За ним, чуть не споткнувшись о порог, влетел Джуен. Глаза горят, щёки красные — он бежал из ординаторской, услышав объявление. — А вы? — спросил Сынмин, подозрительно смотря на интерна. — Чан сказал, что вы приказали всем интернам присутствовать на сложных операциях! — выпалил Джуен. — Я не мог пропустить! Это же ножевое ранение! Реальная травма! Не плановая холецистэктомия! — Стой у стены и не мешай, — сказал Хенджун, не оборачиваясь. — Руки не мыть, к столу не приближаться, рта не открывать. — Есть! — Джуен отступил к стене, прижался к кафелю спиной, сложил руки за спиной, как солдат на посту. Сынмин встал рядом с Хенджуном у раковины. Включил воду — тёплую, почти горячую. Намылил руки — тщательно, по протоколу, по три минуты на каждую. Краем глаза наблюдал за Хенджуном. Пальцы Хенджуна дрожали. Совсем чуть-чуть. Настолько, что заметил бы только тот, кто знал его восемь лет. Тот, кто видел эти руки в сотнях операций. Тот, кто чувствовал их на своей коже — с зажимами, со скальпелями, с иглами. — Ты уверен? — тихо спросил Сынмин, чтобы никто не слышал. — Абсолютно, — так же тихо ответил Хенджун. Он выключил воду. Потянулся за стерильной салфеткой — пальцы не слушались, салфетка выскользнула. Хенджун поймал её второй рукой, но первая снова задрожала. — Хан, — прошептал Сынмин. — Работаем, — отрезал Хенджун. Они надели перчатки, халаты, маски. Подошли к столу. Пациент уже спал — анестезия подействовала, лицо расслабилось, мониторы пищали ровно. Хенджун взял скальпель. — Первый разрез, — объявил он. Голос не дрожал. Рука — нет, не дрожала. Он вёл лезвие по коже, как учили — ровно, уверенно, с нужным нажимом. Кровь выступила, но не сильно — поверхностные сосуды перекрыты. Сынмин облегчённо выдохнул. — Доступ, — сказал Хенджун. — Рассекаем послойно. Он работал быстро. Слишком быстро. Сынмин заметил — Хенджун торопился. Не потому, что пациент умирал — давление уже стабилизировали переливанием. А потому, что боялся. Боялся, что руки начнут дрожать в самый неподходящий момент. — Медленнее, — посоветовал Сынмин. — Не учи, — отрезал Хенджун. — Я не учу. Я напоминаю. — Я знаю, как оперировать. — Знаю, что знаешь. Но сейчас не спринт, а марафон. Дыши ровнее. Хенджун бросил на него быстрый взгляд из-под маски. В глазах — злость. Но Сынмин не отвёл взгляда. Он не боялся Хенджуна. Перестал бояться ещё вчера, когда тот стоял на коленях и просил бить его. — Ладно, — сквозь зубы сказал Хенджун. — Медленнее. Он продолжил. Рассек апоневроз, раздвинул мышцы, вскрыл брюшину. Кровь хлынула — тёмная, обильная, с маленькими сгустками. — Гематома, — сказал он. — В брюшной полости около полутора литров крови. Может, больше. — Источник? — спросил Сынмин, подавая зажим. — Сейчас посмотрим. Хенджун начал ревизию органов. Желудок — цел, только царапина на серозной оболочке. Кишечник — не задеты, петли спавшиеся, но целые. Печень — цела, кровь из неё не идёт. Селезёнка… — Вот, — сказал Хенджун. — Разрыв селезёнки. Поперечный, глубокая рана. Паренхима размозжена, края неровные. Кровотечение из пульпы — сильное, диффузное. — Перевязываем? — спросил Сынмин. — Спленэктомия. Быстрее. Пульпа не зашивается, гемостаз ненадёжный. Если оставим — будет кровить потом, в реанимации. Хенджун потянулся за зажимом. Рука дрогнула. Сынмин заметил — по тому, как зажим чуть не выпал из пальцев, как лезвие скользнуло по краю раны, не задев нужный сосуд. — Хан, — тихо сказал Сынмин. — Работаем. — Ты бледный. — Я всегда бледный. — Твои руки… — Мои руки в порядке. Они не были в порядке. Сынмин видел — пальцы Хенджуна мелко тряслись, когда он пытался наложить зажим на селезёночную артерию. С первого раза не получилось — зажим соскользнул, ударившись о поджелудочную железу. Хенджун выругался сквозь зубы. Со второго раза наложил — правильно, точно, но какой ценой? После этого его рука опустилась — словно он выдохся после одного движения. — Хан, — повторил Сынмин. — Я слышу. — Отдохни секунду. — Некогда. Хенджун взял диссектор. Попытался отделить селезёнку от желудочно-селезёночной связки. Инструмент задрожал в его пальцах — мелко, противно, неуправляемо. Диссектор чиркнул по связке, но не пересёк её — вместо этого соскользнул, задел капсулу поджелудочной железы. Джуен у стены затаил дыхание. Йеджи замерла с салфеткой в руке. Анестезиолог перестал писать что-то в карте и уставился на руки Хенджуна. Хенджун опустил диссектор. Посмотрел на свои руки. Они тряслись — крупно, ритмично, как у человека, который ждал этого момента всю жизнь и наконец дождался. Сынмин смотрел туда же. В груди у него всё сжалось. — Хан, — сказал он. — Отойди. — Нет. — Отойди, я сказал. — Я могу. — Ты не можешь. — Сынмин шагнул ближе, положил руку на плечо Хенджуна. — Посмотри на себя. Ты трясёшься. Если продолжишь, пациент умрёт. Хенджун поднял голову. Глаза его были пустыми — как у пациента с передозировкой, как у человека, который потерял связь с реальностью. — Я не могу, — прошептал он. — Я не могу. Он наклонился к уху Сынмина. Йеджи и анестезиолог не слышали. Джуен — возможно, нет. Но Сынмин услышал каждое слово. — Сынмин, — прошептал Хенджун. — Я не могу. Руки не слушаются. Возьми инструменты. Сам. Пожалуйста. Прошу тебя. Сынмин смотрел на него. Восемь лет. Восемь лет Хенджун был скалой, сталью, непоколебимостью. Он резал Сынмина, бил его, унижал — но всегда оставался врачом. Лучшим. Непогрешимым. А сейчас он рассыпался у него на глазах. Как песочный замок под волной. Как карточный домик от ветра. — Уходи, — сказал Сынмин. — Я закончу. Хенджун отложил диссектор. Снял перчатки — руки дрожали так сильно, что он порвал одну, растянув латекс. Положил их в контейнер для биологических отходов. Развернулся и вышел из операционной. Не оглянулся. Не сказал ни слова. Дверь закрылась. Тишина повисла тяжёлая, давящая, как бетонная плита. — Что… — начал анестезиолог. — Продолжаем, — перебил Сынмин. Голос его был стальным — как у Хенджуна в лучшие дни. — Джуен! Иди сюда! Джуен вздрогнул, отлепился от стены. Лицо его было белым, губы дрожали. — Я? — Ты. Будешь ассистировать. Перчатки надень, быстро. — Но я никогда… Я только смотрел, я не… — Будешь сегодня первый раз. Давай, двигайся! Пациент ждать не будет! Джуен подбежал к раковине. Руки тряслись — ещё сильнее, чем у Хенджуна. Сынмин подошёл к нему, схватил за плечо. Развернул к себе. — Слушай меня, — сказал он тихо, но жёстко. Глаза его горели. — Ты вундеркинд. Ты умнее всех в этой комнате, кроме меня. Ты знаешь анатомию лучше, чем я в твоём возрасте. Ты видел сотни операций. Ты готов. Сейчас ты будешь делать то, что я скажу, и не будешь задавать вопросов. Понял? — Понял, — выдавил Джуен. Голос его дрожал, но в глазах появился огонь. — Хорошо. Мой руки. Сынмин работал как заведённый. Как машина. Как человек, который не может позволить себе ошибку. Он перевязал селезёночную артерию — правильно, с первого раза. Отсек желудочно-селезёночную связку — аккуратно, не повредив поджелудочную. Отделил селезёнку от диафрагмально-селезёночной связки — быстро, без лишних движений. Извлёк селезёнку — целиком, не разорвав капсулу. Кровотечение остановил. Промыл полость тёплым физраствором — три раза, пока вода не стала прозрачной. Проверил гемостаз — сухо, чисто. — Дренаж, — сказал он. Йеджи подала силиконовую трубку. Сынмин установил её в поддиафрагмальное пространство, вывел через отдельный разрез в левом подреберье. — Зашиваем. Джуен ассистировал из последних сил — подавал зажимы, салфетки, иглы. Один раз он не туда протянул руку, и Сынмин рявкнул: «Не туда, балда! Подай мне П-образный шов, а не простой!». Джуен исправился. Второй раз не ошибался. Третий — тоже. — Швы, — сказал Сынмин. — Сначала апоневроз. Викрил, ноль. Джуен подал. Сынмин зашил апоневроз — непрерывным швом, с нужным натяжением. Потом кожу — отдельными узловыми швами, аккуратно, красиво. Не хуже Хенджуна. Лучше. Сынмин сам удивился своей руке. Она не дрожала. Вообще. Как будто все восемь лет он только и ждал, чтобы встать на место Хенджуна. — Давление? — спросил он у анестезиолога. — Стабилизируется. 110 на 70. — Пульс? — 90. — Сатурация? — 97. — Переливание? — Третий пакет эритроцитарной массы, заканчиваем. — Хорошо. — Сынмин выдохнул. Впервые за всю операцию. — Зашили. Операция закончена. Он снял перчатки. Кинул их в контейнер. Повернулся к Джуену. Тот стоял бледный, мокрый от пота, с красными глазами — не от слёз, от напряжения. Его руки дрожали — мелко, по-молодому. — Ты молодец, — сказал Сынмин. — Не ссы. Джуен выдохнул — так громко, что маска надулась пузырём, а потом слетела с одного уха. — Спасибо, сонсэнним, — прошептал он. — Я… я никогда не… — Запомни этот день. — Сынмин похлопал его по плечу. — Сегодня ты впервые ассистировал на реальной операции. Ты держал в руках селезёнку. Ты помог спасти человека. Гордись. — Я горжусь, — выдохнул Джуен. — Иди. Переоденься. И никому ни слова о том, что Хенджун вышел. — А что сказать, если спросят? — Скажи, что он менял перчатки. Или отошёл в туалет. Или что у него срочный звонок от прокуратуры. — Сынмин усмехнулся — криво, без веселья. — Придумай что-нибудь. Ты же вундеркинд. Джуен кивнул и вышел. Йеджи проводила его взглядом. — О Сынмин-ши, — тихо сказала она. — Вы были великолепны. — Спасибо, Йеджи-ши. — Сынмин снял шапочку, провёл рукой по мокрым волосам. — Но не говорите мне комплиментов. Я не Хенджун. — А кто вы? — Я его заместитель. И сейчас он нуждается во мне больше, чем этот пациент. Он вышел из операционной. Путь до кабинета Хенджуна занял три минуты. Сынмин прошёл их так быстро, что медсёстры в коридоре шарахались в стороны. Халат развевался, туфли стучали по кафелю — ритмично, как пулемётная очередь. Дверь в кабинет была приоткрыта — замок сломан, щеколда не держала. Сынмин толкнул дверь и вошёл. В кабинете было темно. Шторы задёрнуты, свет выключен. Пахло кровью и чем-то ещё — кислым, едким. Потом. Страхом. — Хан, — позвал Сынмин. Тишина. — Хан, операция прошла успешно. Пациент жив. Селезёнку удалили, кровотечение остановили. Ни звука. — Хан, я знаю, что ты здесь. Отзовись. Сынмин прошёл в глубь кабинета. Заглянул за стол — пусто. К шкафу — пусто. К окну — пусто. Только в углу, у самого пола, где шкаф сходился со стеной, Сынмин заметил движение. Тень. Человеческая фигура, сжавшаяся в комок. Хенджун сидел на полу, привалившись спиной к стене. Ноги поджаты, руки обнимают колени. Голова опущена, лица не видно. Сынмин опустился на корточки рядом. — Хан, — тихо сказал он. — Уйди, — ответил Хенджун. Голос его был глухим, безжизненным, как у робота с сёвшими батарейками. — Нет. — Уйди, пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты видел меня таким. — А каким? — спросил Сынмин. — Слабым? Испуганным? Человечным? Хенджун молчал. — Я видел тебя разным, Хан. Злым. Жестоким. Безумным. Счастливым. Я видел тебя в крови, на коленях, с мольбой в глазах. Я трахал тебя на пыльном полу. Я бил тебя так, что ты плакал. — Сынмин помолчал. — Но я никогда не видел тебя трусом. Не начинай сейчас. Хенджун поднял голову. Его лицо было бледным — бледнее, чем утром. Губы потрескались, глаза ввалились. Он выглядел так, будто не спал не сутки, а неделю. И его руки дрожали. Сидели на коленях, сжатые в кулаки, но всё равно дрожали — мелко, непрерывно, как у человека в лихорадке. — Я не трус, — сказал он. — Я сломан. — Ты не сломан. Ты напуган. Это разные вещи. — Для меня — одно и то же. Сынмин протянул руку. Хенджун не взял. — Давай руку, — сказал Сынмин. — Зачем? — Дай. Хенджун медленно, неохотно разжал кулак. Сынмин взял его за запястье — осторожно, как хрупкую вещь. — Что это? — спросил он, показывая на пальцы. Рука Хенджуна была в крови. Не чужой — своей. Ноготь на указательном пальце правой руки отсутствовал — точнее, от него остался только обрывок, болтающийся на кусочке кожи. Кровь текла из ногтевого ложа — густая, тёмная, капала на пол, на халат, на колени. Сынмин почувствовал, как внутри всё переворачивается. — Что ты сделал? — спросил он шёпотом. — Сорвал, — безразлично ответил Хенджун. — Ноготь. Сорвал, когда вышел из операционной. Я хотел проверить, смогу ли чувствовать боль. — И? — Не почувствовал. Ничего. Как будто это не моя рука. Сынмин смотрел на палец — кровавое месиво, обрывки ногтевой пластины, голое ложе. — Ты идиот, — сказал он. — Больной идиот. — Я знаю. — Ты мог занести инфекцию. Мог повредить матрикс. Мог остаться без ногтя навсегда. — Мне всё равно. — А мне нет! Сынмин достал из кармана халата стерильный бинт — он всегда носил с собой, привычка ещё с ординатуры. Аккуратно, профессионально обработал рану антисептиком — Хенджун не дёрнулся, не зашипел. Наложил повязку — плотную, но не тугую, чтобы не нарушить кровообращение. — Не двигай, — сказал он. — Через неделю заживёт. — Спасибо, — безжизненно ответил Хенджун. Сынмин сел рядом — на пол, спиной к шкафу, плечом к плечу. Они сидели в темноте, слушая, как за стеной кто-то ходит, разговаривает, живёт. — Расскажи мне, — сказал Сынмин. — О чём? — О чём хочешь. О боязни. О руках. О том, что случилось в операционной. — Зачем? — Потому что ты должен выговориться. Потому что если будешь молчать, сойдёшь с ума. А ты мне нужен живым и здоровым. Хенджун усмехнулся — слабо, безжизненно. — Ты сейчас похож на Чана. — Чан берёт деньги за разговоры. Я беру поцелуями. — И ударами. — И ударами, — согласился Сынмин. — Рассказывай. И Хенджун рассказал. — Я никогда не боялся, — начал он. Голос его был тихим, монотонным — как у человека, который читает лекцию сам себе. — В детстве я не боялся темноты. В школе — контрольных. В университете — экзаменов. В ординатуре — первой операции. Я думал, что страх — это удел слабых. Что я не способен на него. Он замолчал на секунду. Посмотрел на свои руки. — А потом я зарезал пациентку. Нечаянно. Неумышленно. Но зарезал. И она умерла на моём столе. На моём, Сынмин. Под моим скальпелем. — Это был несчастный случай, — сказал Сынмин. — Несчастный случай — это когда врач делает всё правильно, но что-то идёт не так. А я делал неправильно. Я угрожал тебе скальпелем во время операции. Я играл в свои игры на живом человеке. Это не несчастный случай. Это преступная халатность. Сынмин не нашёлся, что ответить. Потому что это была правда. — И теперь, — продолжил Хенджун, — каждый раз, когда я беру скальпель, я вижу её лицо. Её глаза перед смертью. Она не кричала — она спала под наркозом. Но я знаю, что она хотела бы кричать. И мои руки начинают дрожать. — Посттравматический синдром, — сказал Сынмин. — Чан бы подтвердил. — Мне не нужен диагноз. Мне нужна операционная, в которой я могу работать. — Хенджун сжал кулаки — и разжал. — Но теперь, наверное, я лишусь и этого. — Не лишишься. — Следователь придёт с ордером. Меня арестуют. Больница отстранит меня от работы. Комиссия лишит лицензии. Я стану никем. Бывшим главным врачом, который зарезал пациентку скальпелем. — Ты не станешь никем. — Кем же я стану? — Моим, — сказал Сынмин. Хенджун повернул голову. Посмотрел на него. В темноте глаза его блестели — не от слёз, от странного, дикого света. — Что ты сказал? — Ты слышал. — Сынмин взял его за подбородок, повернул к себе. — Если они заберут у тебя больницу, ты будешь жить у меня. Если отнимут лицензию — будешь работать таксистом. Если посадят — я буду ждать. Ты мой. Ты всегда был моим. Просто я не говорил. — Ты говорил, — прошептал Хенджун. — Вчера. В подсобке. — Я повторю. — Сынмин наклонился и поцеловал его — нежно, почти невесомо, в уголок губ. — Ты мой. Я не отпущу. Хенджун закрыл глаза. Его руки перестали дрожать. — Спасибо, — сказал он. — Не за что. Они сидели в темноте, держась за руки. Сынмин чувствовал, как под его пальцами пульс Хенджуна постепенно выравнивается — из хаотичного, панического становится ровным, сильным. — Тебе нужно поесть, — сказал Сынмин. — И поспать. — Не хочу. — А нужно. — Я не могу есть, когда... Он не договорил. Потому что в этот момент в дверь постучали. Три удара. Коротких. Официальных. Не больничных — у медсестёр другой ритм. — Хан Хенджун-ши! — голос был чужим, но Сынмин узнал его. Следователь. — Откройте, пожалуйста. У меня ордер на обыск. И постановление на задержание. Сынмин и Хенджун переглянулись. — Они пришли, — сказал Хенджун. Голос его снова стал ровным. Спокойным. Приговорённым. — Не открывай, — сказал Сынмин. — Открою. Если не открою, они выломают дверь. А там и свидетели, и понятые, и камеры. Не хочу, чтобы они видели меня в таком виде. Хенджун встал. Отряхнул халат. Вытер руки о штаны — кровь осталась, но не так заметно. Поправил повязку на пальце. — Как я выгляжу? — спросил он. — Как человек, которого арестовывают. — Подходяще. Сынмин встал рядом. Поправил воротник халата Хенджуна — чисто механически, не думая. — Я с тобой, — сказал он. — Не надо. — Я с тобой, — повторил Сынмин. — Куда ты — туда и я. — У тебя дети. — С детьми будет Кайл. Он справится. А ты — нет. Хенджун хотел возразить. Не смог. Он подошёл к двери. Взялся за ручку. Повернул. Дверь открылась. На пороге стоял следователь Кан Тэхен. В руках — красная папка с печатями, похожая на ту, что была утром, но толще. За его спиной — двое полицейских в форме. За ними — Чан, бледный, с перекошенным лицом. За Чаном — Минхо, почему-то с флягой в руке, и Йеджи, прижимающая к груди планшет. — Хан Хенджун-ши, — сказал следователь. — Вы арестованы по подозрению в причинении смерти по неосторожности, повлёкшем смерть пациентки Ким Ёнсук. Ваши права… — Я знаю свои права, — перебил Хенджун. — Я хирург. Я каждый день подписываю информированные согласия. Он протянул руки — вперёд, ладонями вверх, запястьями вместе. Жест сдачи. Без сопротивления. Без унижения. Полицейский шагнул вперёд, достал наручники. Холодный металл щёлкнул на запястьях Хенджуна — поверх бинтов, поверх старой крови. Сынмин стоял в дверях. Смотрел, как забирают Хенджуна. Его руки сжались в кулаки, побелели в суставах. — Я всё улажу, — сказал он. Так тихо, чтобы никто не услышал. Хенджун не ответил. Только кивнул — один раз, коротко. Следователь взял его под локоть. — Выходим, — сказал он. Полицейские окружили Хенджуна — двое спереди, один сзади. Они пошли по коридору. Мимо медсестёр, которые высовывались из палат. Мимо пациентов, которые забыли о своих болезнях. Мимо интернов, которые замерли с открытыми ртами. Хенджун шёл прямой спиной, глядя прямо перед собой. На запястьях блестели наручники — профессиональные, с короткой цепочкой, не для спектакля, а для дела. Сынмин шагнул было за ним, но Чан перехватил его за руку. — Не надо, — сказал психиатр. — Вы ему не поможете. Только навредите. — Я должен быть с ним. — Вы будете. Но не сейчас. Сейчас — адвокат. Сейчас — свидетели. Сейчас — алиби. — Чан посмотрел на него тяжёлым взглядом. — Вы его единственная надежда, О Сынмин-ши. Не подведите. Сынмин замер. Из коридора донеслось — хлопнула дверь лифта. Потом тишина. Следователь, полицейские и Хенджун уехали. Сынмин остался стоять в проёме выломанной двери. Смотрел в пустой коридор. На полу блестела капля крови — там, где Хенджун стоял секунду назад. — Не подведу, — сказал он. Никто не услышал.