Как получить любовь садиста?

День в больнице шёл своим чередом. В приёмном покое ругался пьяный пациент, который требовал немедленной операции по удалению аппендикса, хотя его анализы были в полном порядке, а боль в животе оказалась обычным перееданием. Он кричал, размахивал руками, пинал стул, и медсёстры в ужасе жались к стенам. Вызвали охрану. Охранник — здоровенный мужчина с бычьей шеей и равнодушными глазами — взял пациента за шкирку и вывел на улицу, где тот продолжил орать уже на прохожих, размахивая кулаками и обещая пожаловаться в Министерство здравоохранения, в прокуратуру, в администрацию президента, куда только можно. В терапевтическом отделении Ким Чонсу раздавал таблетки и улыбался — каждой медсестре, каждому санитару, каждому пациенту. Он улыбался, даже когда внутри у него всё сжималось от усталости и бессонницы. Он улыбался, потому что не знал, как ещё держаться. У него самого умерла мать три месяца назад, и он до сих пор не оплакал её — не было времени. Больница требовала присутствия, пациенты требовали внимания, начальство требовало отчётов. Он улыбался, и за этой улыбкой пряталась бездна, в которую он старался не заглядывать. Иногда, по ночам, когда никто не видел, он сидел на кухне с чашкой холодного кофе и смотрел на телефон, в котором хранились последние сообщения от матери. «Сынок, не работай так много». «Сынок, ты ел сегодня?» «Сынок, я тебя люблю». Он не отвечал — было некогда. А теперь отвечать было некому. В кардиологии кто-то умер — тихо, в своей палате, во сне. Пожилой мужчина с сердечной недостаточностью, который ждал операцию уже две недели. Не дождался. Сердце остановилось в четыре утра, и никто не заметил до шести, пока медсестра не пришла делать утренние процедуры. Родственники плакали в коридоре, заливая кафель слезами и соплями, кричали, что это врачи убили их отца, что они подадут в суд, что они добьются справедливости. Никто не спорил с ними. Все знали, что горе не лечится логикой. Все знали, что горе лечится только временем, а времени ни у кого не было. В реанимации боролись за жизнь молодого парня, который попал в аварию на мотоцикле — рёбра сломаны, лёгкое пробито, нога вывернута, позвоночник повреждён. Врачи делали всё возможное, но шансов было мало. Парню было двадцать три года, он только что женился, жена сейчас сидела в коридоре, вцепившись в стул, и смотрела на дверь реанимации пустыми глазами. Рядом с ней сидела его мать — маленькая женщина в чёрном пальто — и не плакала. Она уже выплакала все слёзы за предыдущие дни. Обычный день. Привычный. Почти нормальный. Почти. Потому что главный врач больницы «Седжон» сидел в своём кабинете и не работал. Хенджун сидел за столом уже четыре часа. С того момента, как вошёл сюда в восемь утра, он не сдвинулся с места. Не притронулся к кофе, который остыл и покрылся плёнкой — сначала кофе был чёрным и горячим, потом тёплым, потом комнатной температуры, потом холодным. На поверхности образовалась тонкая маслянистая плёнка, которая переливалась всеми цветами радуги, как нефтяное пятно на луже. Он смотрел на эту плёнку, но не видел её. Его единственный глаз был открыт, но он не фокусировался — зрачок плавал, не находя точки опоры. Не ответил на телефон, который звонил три раза — сначала Чан, потом секретарша из министерства здравоохранения, потом неизвестный номер, который он даже не посмотрел. Телефон лежал на столе экраном вверх, и каждый раз, когда он звонил, экран загорался, показывая имя звонящего, и снова гас. Хенджун не поднимал головы. Он слышал звонки, но они казались ему звуками из другого мира — далёкими, неважными, не имеющими к нему никакого отношения, как голоса за стеной, которые ты слышишь, но не слушаешь. Перед ним лежали бумаги — отчёты, графики, заявки на оборудование, жалобы пациентов, письма от партнёров, приглашения на медицинские конференции, которые он должен был посетить, но теперь не мог. Стопка была высокой — сантиметров пятнадцать, не меньше. Некоторые документы были подписаны, некоторые — нет. Он не притронулся ни к одной бумаге после того, как сел. Даже не взглянул на них. Они лежали перед ним, как бесполезный груз, как напоминание о жизни, которая когда-то имела значение, а теперь потеряла его. Как старые фотографии, на которых изображены люди, которых уже нет. Руки его лежали на столе, сложенные вместе, пальцы сплетены в замок так сильно, что костяшки побелели, побелели до синевы. Кожа на костяшках была натянутой, почти прозрачной — сквозь неё просвечивали сухожилия, синие вены, тонкие кости. Если бы кто-то взял его за руку, он бы почувствовал холод — руки Хенджуна были ледяными, как будто кровь перестала согревать их. Глаз — один, второй скрывала белая повязка, наложенная Сынминым ещё вчера — смотрел в одну точку на стене. Там висела картина — нет, не картина. Диплом. Диплом об окончании медицинского университета, который когда-то значил для него всё. Сейчас диплом был просто куском бумаги в рамке под стеклом. Стекло покрылось тонким слоем пыли — Хенджун давно не вытирал его. Раньше он следил за порядком в кабинете — каждое утро протирал стол, расставлял документы, проверял, всё ли на месте. Теперь ему было всё равно. В голове у Хенджуна было пусто. Не тихо — пусто. Как в комнате, из которой вынесли всю мебель, содрали обои, выломали пол, выбили окна, сняли двери, выкрутили все лампочки. Гулко. Холодно. Бесполезно. Каждый звук — тиканье часов, шум за окном, чьи-то шаги в коридоре — отражался от этой пустоты, многократно усиливался, бил по нервам, но не достигал сознания. Звуки приходили и уходили, не оставляя следа, как капли дождя, падающие в пустой бассейн. Каждые несколько секунд он моргал. Не через равные промежутки — хаотично, судорожно, как будто тело забыло, как правильно это делать. Иногда он моргал два раза подряд, иногда замирал на минуту с открытым глазом, и тогда глаз начинал слезиться, краснел, покрывался сеткой лопнувших капилляров. Слеза скатывалась по щеке, застревала в уголке губ, высыхала, оставляя солёный след. Он не чувствовал этого. Не вытирал. Не замечал. Он сидел в позе, которая была неудобной — спина напряжена, плечи подняты, голова слегка наклонена вперёд. Если бы кто-то увидел его со стороны, он бы подумал, что главный врач медитирует. Или спит с открытыми глазами. Или просто сошёл с ума. Но Хенджун не спал и не медитировал. Он просто существовал. Присутствовал. Занимал место в пространстве. В его голове — в той её части, которая ещё работала — крутились одни и те же мысли, как заезженная пластинка, игла которой застряла в одной бороздке и не могла вырваться. Мысли были липкими, тягучими, как смола. Они обволакивали сознание, не давали дышать, не давали думать ни о чём другом. Они были повсюду — как дым, как туман, как тьма. Он думал о Сохён. Только о ней. Только о ней и больше ни о ком. Не о том, как она лежала на операционном столе — это он вычеркнул из памяти, запер на замок, выбросил ключ в самое глубокое и тёмное место своего подсознания. Он запретил себе думать об этом. Каждый раз, когда перед глазами возникала картина — белое лицо, закрытые глаза, кровь на простынях, руки, которые он держал, когда они были ещё тёплыми — он с силой отгонял её, заставлял себя думать о чём-то другом. Это было слишком больно. Это было за гранью того, что может выдержать человеческий разум. Боль от потери пациента, которого ты знал, — это одно. Боль от потери ребёнка — это совсем другое. Сравнивать их было всё равно что сравнивать царапину с ампутированной конечностью. Поэтому он думал о другом. О том, какой она была при жизни. О том, что он потерял. О том, чего никогда не вернуть. Он думал о том, как в пять лет она бегала по коридору их маленькой квартиры на окраине Сеула. Квартира была тесной — две комнаты, кухня, крошечный коридор, где могли разойтись только два человека, и то если один прижмётся к стене. Но для неё этот коридор был бесконечным. Она бегала по нему туда-сюда, туда-сюда, её маленькие ножки стучали по паркету, волосы развевались, она смеялась — тем особым смехом, который бывает только у детей, которые ещё не знают, что такое боль. Кричала «папа, папа!», показывала рисунки, на которых три фигуры — большая, поменьше и совсем маленькая. Папа, мама и я. Она рисовала их всегда вместе. Всегда держались за руки. Всегда улыбались. На её рисунках у них у всех были огромные глаза и красные рты — она ещё не умела рисовать иначе, но Хенджуну казалось, что это самый правильный способ изображать человеческие лица. С огромными глазами, которые видят всё. С красными ртами, которые всегда улыбаются. Он хранил эти рисунки. Где они сейчас? Он не знал. Он думал о том, как в шесть лет она подарила ему на день рождения открытку, на которой написала корявыми буквами — ещё не умела писать, просто скопировала буквы из книжки, которую они читали на ночь — «Папа, ты самый лучший». Он тогда улыбнулся — впервые за долгое время — поцеловал её в макушку и положил открытку в ящик стола. Там были и другие открытки — на день рождения, на Новый год, на Восьмое марта, на Рождество, на Пасху, просто так, потому что она хотела сделать ему приятно. Он хранил их все. Никогда не перечитывал, но хранил. Где они сейчас? Он не знал. Может, выбросил в приступе чистой ярости после смерти жены. Может, потерял при переезде. Может, они всё ещё лежат где-то среди старых бумаг, пылятся, ждут, когда их найдут. Он никогда не проверял. Ему было страшно смотреть на них. Он думал о том, как в семь лет она научилась готовить яичницу — пересолила, пережарила, угли вместо яиц, дым по всей кухне, сработала пожарная сигнализация, пришёл сосед снизу с мокрой тряпкой и сказал, что ещё раз такое повторится — вызовет полицию. Она так гордилась собой, что у неё получилось — хотя получилось ужасно. Но он съел. Съел всё. Съел чёрные края, которые хрустели на зубах, съел пересоленную середину, от которой сводило рот и слезились глаза. Сказал «вкусно». Она засмеялась — звонко, радостно, как умеют смеяться только дети, у которых ещё нет причин грустить. Он давно не слышал её смеха. Он забыл, как он звучит. Иногда ему казалось, что он слышит его в коридоре, когда никого нет рядом. Но это было просто эхо, игра больного воображения. Он думал о том, как в восемь лет она пришла к нему в кабинет с дневником, где были одни пятёрки. Пришла, хотя знала, что не надо — он не любил, когда его отвлекали от работы. Пришла, потому что хотела, чтобы он её похвалил. Она стояла в дверях, маленькая, в школьной форме, с большим рюкзаком за спиной, и сжимала дневник в руках так, что побелели пальцы. Он посмотрел мельком — пятёрка по математике, пятёрка по корейскому, пятёрка по английскому, пятёрка по рисованию, пятёрка по музыке — кивнул, сказал «молодец». Она постояла ещё секунду, ждала чего-то — похвалы, объятия, хоть какой-то реакции, хоть слова, хоть взгляда. Он уже смотрел в бумаги. Она ушла молча. Дверь закрыла тихо. Он не заметил, что она не сказала «спокойной ночи». На следующее утро она не попрощалась перед школой. Он не заметил и этого. Он думал о том, как в девять лет она перестала с ним разговаривать. Просто перестала. Не из-за ссоры, не из-за обиды — просто потому, что не видела смысла. Она пробовала сотни раз — подходила, говорила, показывала, просила, плакала, кричала, умоляла. Он отвечал односложно, не отрываясь от бумаг, не поднимая головы, не глядя в её сторону. «Да». «Нет». «Хорошо». «Потом». «Не сейчас». «Я занят». Потом, потом, потом. Потом никогда не наступало. И однажды она замолчала. Не потому, что он сделал что-то ужасное — нет, он не бил её, не оскорблял, не запирал в подвале, не лишал еды. Просто его не было. Физически он был рядом — в соседней комнате, за столом, в машине, когда вёз её в школу. Но морально его не было. Он думал о работе, об операциях, о пациентах, о том, как спасти того или иного человека. О ней он не думал. Она была просто частью фона. Как стены. Как мебель. Как шум за окном. Как тиканье часов. Как пыль на дипломе. Он думал о том, как в десять лет она начала запираться в ванной. Заходила туда с книжкой, с телефоном, с дневником, который вела на английском — английский она учила сама, по урокам в интернете, чтобы он не мог прочитать, даже если бы захотел. Могла просидеть там час, два, три. Иногда засыпала в ванной, привалившись к стене, и просыпалась от холода посреди ночи, когда вода в трубах остывала. Он не замечал. Думал, что она у подруги. Или в школе. Или просто не пришла домой. Он думал о том, как в одиннадцать лет она перестала выходить из комнаты, когда он был дома. Он слышал, как она ходит по комнате — шаги из угла в угол, из угла в угол, как маятник. Как включает музыку — громкую, агрессивную, такую, от которой у него болела голова. Как разговаривает с кем-то по телефону, смеётся, плачет, шепчет. Но стоило ему выйти в коридор — всё затихало. Она пряталась. Она боялась его. Не его рук — его равнодушия. Она предпочитала одиночество его присутствию. Она не знала, как ещё защитить себя. Он думал о том, как в шестнадцать лет она умерла. «Плохой отец, — думал он. — Ужасный. Бездушный. Ты видел её, но не смотрел на неё. Ты слышал её, но не слушал. Ты знал, что она страдает, но делал вид, что ничего не происходит. Ты оперировал её мать — она умерла. Ты не уследил за дочерью — её убили. Всё, к чему ты прикасаешься, умирает. Ты — проклят. Ты — чума. Ты — смерть». Он заслужил это. Он заслужил её ненависть. Он заслужил её смерть. Он заслужил всё, что с ним происходит. И даже больше. Он заслужил пустоту в голове. Он заслужил боль в груди, которая не проходила ни на секунду, ни днём, ни ночью. Он заслужил повязку на глазу, под которой больше ничего не было — только пустая глазница и пластиковый имплант, который Сынмин поставил вчера под местной анестезией, когда Хенджун уже не мог сопротивляться. Он заслужил всё это. И даже больше — он заслужил смерть. И ещё он думал о том, кто это сделал. Кто пырнул Сохён ножом. Кто забрал у неё жизнь, которую он сам не смог дать. Из-за кого она вышла на крышу. Из-за кого шагнула в пустоту. В его голове проигрывались сценарии. Один за другим. Как в кино, которое он не хотел смотреть, но не мог выключить. Как в кошмарном сне, от которого нельзя проснуться. Сценарии были кровавыми, жестокими, беспощадными — такими, каким было его горе. Сначала он представлял, как находит убийцу. Как выслеживает его по камерам, по свидетелям, по отпечаткам пальцев, по ДНК, по частицам кожи под ногтями дочери. Как находит адрес — какой-нибудь дешёвый многоквартирный дом в спальном районе, обшарпанный подъезд, лифт, который не работает, запах мочи и дешёвой еды. Как поднимается по лестнице, считая ступеньки. Как стучит в дверь — три удара, коротких, резких. Убийца открывает — удивлённый, испуганный, в пижаме, с кружкой дешёвого растворимого кофе в руке, с красными глазами, с щетиной на щеках. Хенджун смотрит на него одним глазом и молчит. Просто молчит. Долго. Так долго, что убийца начинает умолять о пощаде. Хенджун не слушает. Потом он представлял, как убивает его. Как достаёт скальпель — не тот, которым оперирует, а тот, который носит с собой для особых случаев. Маленький, острый, стерильный, одноразовый — вскрывает упаковку, слышит хруст пластика. Как подходит ближе. Как убийца пятится, упирается в стену, не может убежать, потому что ноги не слушаются, потому что страх парализовал его. Хенджун делает первый разрез — неглубокий, на ключице, как он делал Сынмину много раз. Убийца кричит — не от боли, от страха. Хенджун делает второй разрез. Третий. Четвёртый. Медленно, методично, как учили в университете, как делал сотни раз на трупах в анатомичке. Убийца теряет кровь, слабеет, падает на колени. Хенджун смотрит на него сверху вниз — одним глазом, холодным, как лёд, как зимний ветер, как смерть. — Это за мою дочь, — говорит он. И делает последний разрез. Потом он представлял, как приходит в полицию — с повязкой на глазу, с окровавленными руками, с телом убийцы в багажнике. Или без тела. Может, он закопает его в лесу, в том самом лесу, куда они ездили с Сохён, когда она была маленькой, и собирали грибы, и она впервые увидела белку. Может, расчленит и смоет в унитаз — в больнице есть специальные измельчители для биологических отходов, они справляются с любыми тканями. Может, сожжёт в крематории, где не задают вопросов, потому что главный врач имеет доступ к крематорию для утилизации ампутированных конечностей. Вариантов много. Он просчитал их все. Каждый. До мельчайших деталей. Он не додумал. Мысль обрывалась, потому что пустота была слишком глубокой. Потому что горе было слишком тяжёлым. Потому что в его голове не осталось места для реальности. Дверь открылась без стука. Хенджун не поднял головы — он знал, кто это мог быть. Только один человек входил без стука. Только один человек не боялся его настолько, чтобы игнорировать правила. Только один человек мог войти в кабинет главного врача, даже не постучавшись, и чувствовать себя при этом абсолютно правым. Только один человек имел на это право. Только один человек заслужил это право. — Хан, — сказал Бан Кристофер Чан, заходя в кабинет. В руках у него была красная папка с бумагами, на лице — озабоченное выражение, которое не сходило с него уже несколько дней. Он выглядел так, будто не спал сутки — глаза покраснели, белки налились кровью, щетина на подбородке отросла больше обычного, голос был хриплым, как будто он прокричал весь день на футбольном матче. Хенджун не ответил. Не пошевелился. Только глаз его — единственный, живой — чуть заметно дёрнулся в сторону Чана. И снова застыл на дипломе. Этот дёргающийся глаз был единственным признаком жизни. Чан подошёл к столу, положил папку на край — туда, где было свободное место, не занятое бумагами. Бумаги, которые лежали на столе, он не тронул — они были разбросаны в хаотичном порядке, будто кто-то ворошил их в поисках чего-то важного, а потом бросил. Некоторые листы свисали с края стола, готовые упасть при малейшем движении воздуха, некоторые лежали на полу, примятые, истоптанные, с чёткими следами обуви. Чан посмотрел на этот беспорядок, но ничего не сказал. Он уже привык. Уже смирился. — Ремонт в моём кабинете, — сказал Чан. — Течёт труба. Уже вторую неделю. Я просил посмотреть, но никто не приходит. Сначала сказали, что сантехник заболел. Потом — что у них нет запчастей. Потом — что они забыли. Сегодня я снова позвонил, и мне сказали, что заявка потерялась. Чан открыл папку, достал лист бумаги — заявление на имя главного врача, с печатями, с подписями, с приложенными фотографиями протекающей трубы. Фотографии были чёрно-белыми, распечатанными на офисном принтере — на них была видна лужа на полу, ржавая вода, разводы на обоях, плесень, которая уже начала расти в углах, отслоившаяся краска на потолке. Сантехник, которого всё-таки прислали на прошлой неделе, сказал, что трубы менять надо, а не чинить — они старые, гнилые, ещё немного — и потолок рухнет на голову пациентам. Чан написал заявление. Заявление лежало в папке уже пять дней. Никто его не подписывал. — Подпиши, — сказал он, протягивая ручку. Хенджун взял ручку. Посмотрел на бумагу — строчки плыли перед глазами, буквы складывались в слова, слова — в предложения, но смысл ускользал, как вода сквозь пальцы, как песок сквозь сито, как жизнь сквозь закрытые глаза. Он не читал. Не мог. В его голове не было места для строчек о протекающих трубах. Там была только пустота. И образ дочери, который мерцал на краю сознания, как погасающая звезда на утреннем небе. Он поставил подпись на пустом месте. Не глядя. Не думая. Рука двигалась сама собой — старый рефлекс, выработанный годами подписывания бесконечных бумаг. Кровь текла по ручке, оставляя красные следы на бумаге — он не заметил, когда порезал палец. Может, об угол стола. Может, о скрепку. Может, о край бумаги. Неважно. — Спасибо, — сказал Чан, забирая бумагу. — И ещё. Ты вчера не пришёл на совещание. И сегодня утром пропустил обход. И послезавтра у тебя запланирована операция, а ты даже не посмотрел историю пациента. С тобой всё в порядке? Хенджун кивнул. Кивок был механическим. Голова наклонилась вперёд — медленно, как у старого робота, у которого заканчивается смазка — и вернулась обратно. Никакой эмоции. Никакой мысли. Просто движение мышц, которое не требовало участия сознания. Как дыхание. Как сердцебиение. Как моргание. — Ты уверен? — Чан нахмурился. Его брови сдвинулись, образуя глубокую вертикальную складку на переносице. Он смотрел на Хенджуна так, как смотрят на пациента с тяжёлым диагнозом — с жалостью, с тревогой, с профессиональным интересом, с чувством собственного бессилия. — Выглядишь хреново. Под глазами круги, лицо серое, повязка грязная. Ты вообще спал сегодня? Хенджун кивнул. — Хан, ты меня слышишь? Хенджун кивнул. — Ты выглядишь как зомби. Как пациент с кататонией. Если ты не в себе, скажи. Я вызову кого-нибудь. Может, невролога. Или психиатра. Или кого-то ещё. Хенджун кивнул. Чан замолчал. Посмотрел на Хенджуна — на его лицо, на руки, на повязку, на единственный глаз, который смотрел сквозь него, сквозь стены, сквозь время, сквозь реальность. В этом взгляде не было ничего. Ни боли, ни страха, ни гнева, ни надежды, ни отчаяния. Только пустота. Бесконечная, бездонная пустота. — Ты меня не слушаешь, — сказал Чан. — Ты просто киваешь. Ты вообще соображаешь, что подписываешь? Если бы я принёс тебе приказ об увольнении, ты бы тоже подписал? Хенджун кивнул. Чан открыл рот, чтобы сказать что-то ещё — возможно, что-то важное, возможно, что-то обидное, возможно, что-то, что заставило бы Хенджуна очнуться — но не успел. — Ты че, заел? — раздался голос с порога. Хенджун поднял голову. В дверях стоял Сынмин. Свитер тёмно-синий, шерстяной — тот самый, который он надевал, когда хотел спрятаться от мира, когда чувствовал себя уязвимым, когда ему нужна была защита. Он мял край свитера пальцами — нервная привычка, которая появлялась в моменты сильного стресса. Джинсы, кроссовки — он приехал с утра, но не переодевался в рабочее, даже не зашёл в ординаторскую, даже не снял уличную обувь. Волосы растрёпаны, нечёсаные, торчат в разные стороны, как будто он провёл ночь на вокзале. Под глазами — синие круги, глубокие, как синяки, как будто кто-то ударил его в лицо и следы не прошли до сих пор. Лицо бледное, как бумага — ни кровинки, ни румянца, ни намёка на жизнь, ни следа загара, хотя на улице была осень. В руках он держал две чашки кофе — одну в правой, другую в левой. Обе дымились, пар поднимался к потолку, закручиваясь в спирали, таял в воздухе. Кофе был чёрным, без сахара — они оба пили чёрный, без сахара, без молока, без корицы, без всего, что могло бы смягчить горечь. Горечь была единственным вкусом, который они ещё могли различить. Он смотрел на Хенджуна в упор. Не на Чана — на Хенджуна. Смотрел так, будто пытался заглянуть внутрь, найти там хоть что-то живое, хоть искру, хоть намёк на человека, которого он знал восемь лет. Восемь лет — это много. Восемь лет — это сотни операций, тысячи чашек кофе, десятки ссор и примирений. Восемь лет — это срок, за который можно изучить человека до мельчайших деталей, до каждого жеста, до каждой морщинки на лице, до каждой интонации голоса. Но сейчас Сынмин смотрел на Хенджуна и не узнавал его. Перед ним сидел не главный врач больницы «Седжон». Перед ним сидела пустая оболочка. Фантом. Тень. Призрак человека, который когда-то был живым. Чан обернулся. — О Сынмин-ши, — сказал он. — Вы вовремя. Он не в себе. Кивает, но не слышит. Я ему говорю про ремонт, он подписывает. Я ему говорю про совещание, он кивает. Я говорю, что он похож на зомби, а он кивает. Что с ним? Сынмин подошёл ближе. Каждый его шаг был медленным, осторожным — как будто он подходил к дикому зверю, который мог в любой момент броситься, вцепиться в горло, разорвать на части. Как будто он подходил к раненому зверю, который страдал и не понимал, что происходит. Как будто он подходил к бомбе, которая могла взорваться в любую секунду. Он поставил одну чашку на стол перед Хенджуном — прямо перед ним, в поле зрения единственного глаза. Вторую оставил себе. Взял глоток. Кофе был обжигающим — он обжёг язык, нёбо, горло, пищевод. Хорошо. Хоть что-то он чувствовал. Хоть что-то напоминало ему, что он ещё жив. — Он в трауре, — сказал Сынмин. — Его дочь умерла. Вчера. На его руках. Он оперировал её восемь часов и не смог спасти. — Я знаю про дочь, — сказал Чан. — Все знают. Но он должен работать. Больница не может стоять. — Она и не стоит. Я работаю. — Вы? — Да. Я сегодня главный врач. Чан посмотрел на него, потом на Хенджуна, потом снова на него. На его лице отразилась целая гамма эмоций — недоверие, удивление, гнев, страх, растерянность, восхищение. — Это не шутки, — сказал Чан. — Я не шучу. — Назначение главного врача утверждается советом директоров. Вы не имеете права просто взять и... — Чан-ши, — перебил Сынмин. Голос его был спокойным, но в нём чувствовалась сталь. Сталь, которую Чан слышал только у Хенджуна в лучшие годы. — Хан Хенджун не в состоянии работать. Вы сами видите. Если он останется здесь, он наделает ошибок. А ошибки главного врача стоят жизней. Я предлагаю вам уйти в свой кабинет, дождаться сантехника и не мешать. Чан открыл рот, хотел что-то сказать — но передумал. Он посмотрел на Хенджуна ещё раз — на пустой взгляд, на повязку, на руки, сложенные на столе. Потом кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Я позвоню совету директоров. — Звоните. Я отвечу. Чан вышел. Дверь закрылась. В кабинете стало тихо. Только часы тикали на стене — старые, настенные, с маятником, который качался в такт секундам. Тик-так, тик-так, тик-так — монотонно, усыпляюще, как колыбельная для мертвецов. И где-то далеко, за стеной, кричал ребёнок — наверное, в педиатрии, наверное, боялся укола, наверное, звал маму, которая не могла к нему прийти, потому что работала в другом конце города. Сынмин подошёл к столу. Сел напротив — туда, где обычно сидели пациенты, просители, подчинённые. Те, кто боялся, кто надеялся, кто просил о помощи. Те, кто смотрел на Хенджуна снизу вверх, как на бога. Сейчас он сидел там, и это было странно — будто поменялись ролями. Будто зеркало перевернули и увидели отражение, которое не совпадало с оригиналом. Будто мир перевернулся с ног на голову, и никто не заметил. — Хан, — сказал он. Хенджун смотрел на него. Одним глазом. Пустым. — Выйди, — сказал Хенджун. Голос его был хриплым, сухим — будто он не пил воду несколько дней. В горле пересохло, язык прилипал к нёбу, голосовые связки отказывались работать. Каждое слово давалось с трудом, как камни, которые выталкивают из глубокой ямы. — Нет. — Выйди, пожалуйста. — Я не выйду. — Я хочу побыть один. — Ты не хочешь побыть один. Ты хочешь умереть. А я не дам. Хенджун опустил голову на руки. Лоб лёг на сплетённые пальцы, которые секунду назад лежали на столе. Плечи его дрожали — не от слёз, от напряжения. От того, что он сжимал себя изнутри, чтобы не развалиться на части. Чтобы не рассыпаться на мелкие кусочки, как рассыпается старая книга, когда её открываешь после долгих лет забвения. — Она умерла, — сказал он. — Я знаю. — Я не пришёл на её день рождения. Я не забрал её из школы. Я не заметил, что она умирала каждый день. — Ты не виноват. — Виноват. — Хан. — Я виноват. — Хенджун поднял голову. Глаз его был красным, влажным, с сеткой лопнувших капилляров. — Я — плохой отец. Я — ужасный отец. Я не умею любить. Я не умею говорить. Я не умею быть человеком. Я монстр. Сынмин смотрел на него. На человека, которого знал восемь лет. Который всегда был сильным, холодным, непроницаемым. Который никогда не показывал слабости. Который сейчас сидел перед ним разбитый, опустошённый, потерявший всё. — Ты не монстр, — сказал Сынмин. — Ты человек, который совершал ошибки. Все совершают ошибки. — Моя дочь мертва из-за моих ошибок. — Твоя дочь мертва, потому что какой-то ублюдок пырнул её ножом. Хенджун поднял голову. Глаз его горел — не пустотой, а чем-то другим. Злостью. Ненавистью. Жаждой мести. В этом огне Сынмин увидел того Хенджуна, которого знал — хирурга, который не боялся ни боли, ни крови, ни смерти. Хирурга, который мог стоять у операционного стола двенадцать часов подряд и не чувствовать усталости. Хирурга, который резал живых людей и не моргал. — Я найду его, — сказал он. — И убью. — Найдёшь. Но не убьёшь. — Убью. — Ты врач. Ты давал клятву. «Не навреди». — Клятва не запрещает убивать убийц. Сынмин смотрел на него. Потом подвинул стул ближе — настолько близко, что их колени почти соприкоснулись, почти слились в одно. Взял Хенджуна за руки — холодные, дрожащие, с длинными пальцами, которые держали скальпель лучше, чем кто-либо в этой стране. Пальцы были ледяными — как будто кровь перестала поступать в конечности. — Давай сегодня отдохнём, — сказал он. — Что? — Сменим роли. Я буду главным врачом. Ты пойдёшь домой и отдохнёшь. Выспишься. Поешь. Примешь душ. Посмотришь какой-нибудь дурацкий фильм. Просто побудешь один. — Я не могу. — Можешь. — У меня работа. — Я сделаю твою работу. — У меня пациенты. — Я их приму. — У меня... — Хан. — Сынмин сжал его руки. — Ты сейчас не в состоянии работать. Ты киваешь Чану, сам не зная чему. Ты подписываешь бумаги, которые не читаешь. Ты потеряешь больницу, если продолжишь. — Мне всё равно. — А мне нет. Хенджун молчал. Сынмин видел, как его единственный глаз бегает по сторонам — от диплома к окну, от окна к столу, от стола к Сынмину. Как зрачок расширяется и сужается, не находя фокуса. — Ты нужен мне, — сказал Сынмин. — Живой. Здоровый. Работающий. Не этот… не эта тень, которая сидит передо мной. — Я не могу быть прежним. — Не надо быть прежним. Будь новым. Тем, кто ходит с повязкой на глазу. Тем, кто научился плакать. Тем, кто… — Кто что? — Кто позволяет себе быть слабым. Хенджун посмотрел на него. Долго. Тяжело. Так, будто видел впервые. Будто за восемь лет знакомства он только сейчас понял, кто перед ним. — Ты невыносим, — сказал он. — Я знаю. — Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю. Они долго молчали, глядя друг на друга. Сынмин гладил руки Хенджуна — большими пальцами, медленно, успокаивающе. Тишина в кабинете стала другой — не давящей, а тёплой, почти домашней. — Расскажи мне о ней, — сказал Сынмин. — О ком? — О Сохён. Какой она была? Хенджун начал говорить — тихо, сбивчиво, как будто слова выталкивали из него силой, как будто каждое слово стоило ему невероятных усилий, как будто он поднимал тяжести, которые были ему не по силам. — Она была маленькой. Очень маленькой. Когда родилась, я боялся брать её на руки — думал, сломаю. Она была такой хрупкой. Такая маленькая ручка — помещалась на моём пальце. Такие маленькие ножки. Такое маленькое сердечко. А потом выросла. Начала ходить. Говорить. Рисовать. Он замолчал. Сынмин ждал, не перебивая. — Она рисовала всегда, — продолжил Хенджун. — Везде. На бумаге, на стенах, на полу. Мать ругалась, говорила, что это негигиенично, что краски дорогие, что зачем портить обои. А я… я покупал ей новые краски. Каждый месяц. Дорогие. Профессиональные. Акварель, гуашь, масло, пастель, цветные карандаши, фломастеры, маркеры. Она просила — я покупал. Не потому, что хотел поддержать. Просто потому, что она просила. Это было проще, чем разговаривать. Он замолчал снова. Сынмин видел, как его единственный глаз наполнился влагой. — Она любила рисовать портреты, — сказал Хенджун. — Мои. Мамины. Свои. Она рисовала нас вместе. Три фигуры — большая, поменьше и совсем маленькая. Папа, мама и я. Она говорила, что это наша семья. Она говорила, что мы самые лучшие. — Где эти рисунки? — Не знаю. Наверное, в её комнате. Или в шкафу. Или я выбросил. — Ты выбросил? — Не помню. Я многое забыл. Я многое не хотел помнить. Сынмин сжал его руку. — Она говорила, что хочет стать художницей, — сказал Хенджун. — Я смеялся. Говорил, что художники не зарабатывают. Что надо быть врачом, как я. Или юристом. Или инженером. Или программистом. Что-то серьёзное. Что-то, что приносит деньги. Что-то, что имеет смысл. — Что она отвечала? — Ничего. Просто переставала рисовать на месяц. А потом начинала снова. Хенджун открыл глаз. Посмотрел на свои руки — длинные пальцы, идеальные ногти, тонкие шрамы от скальпеля, старые порезы. — Я убил её мечту, — сказал он. — Я убил её саму. — Неправда. — Правда. Если бы я поддержал её, если бы сказал «рисуй, я тебя люблю», если бы пришёл на её выставку, которую она организовала в школе, если бы купил ей не краски, а время, которое она просила — просто побыть рядом, просто посмотреть на неё, просто сказать «я здесь», она бы не вышла на ту крышу. — Ты не знаешь. — Знаю. Я знаю. Я всегда знал. Просто не хотел признавать. Сынмин не спорил. Он гладил Хенджуна по голове — по волосам, которые давно не были такими чёрными, как раньше, в которых появилась седина. Давая ему говорить. Давая ему выплёскивать боль, которая копилась годами. — Её убили, — сказал Хенджун. — Кто-то пырнул её ножом. Кто-то забрал у неё жизнь, которую я не смог дать. И я ничего не могу с этим сделать. — Можешь. — Что? — Найти убийцу. — Как? Я не детектив. Я хирург. Я умею только резать. — Твои руки умеют больше, чем ты думаешь. В дверь постучали. Три раза. Коротко. Решительно. Так стучат люди, которые не привыкли ждать. Так стучат люди, которые знают, что их время дорого. — Войдите, — сказал Сынмин. Дверь открылась. На пороге стоял Чонсу. Его лицо было бледным — бледнее обычного, почти прозрачным. Руки дрожали — одна держала папку, вторая — телефон, экран которого всё ещё светился. Он выглядел так, будто только что увидел привидение. Будто только что вернулся с того света. — О Сынмин-ши, — сказал он. — Извините, что отвлекаю. Но пришла срочная информация. По делу об убийстве дочери Хан Хенджун-ши. Хенджун поднял голову. Глаз его сузился — не от боли, от напряжения. В этом взгляде появилось что-то хищное, что-то, чего Сынмин не видел уже несколько дней. Хищник просыпался. — Говори, — сказал Хенджун. Чонсу переступил с ноги на ногу. Посмотрел на Хенджуна, потом на Сынмина, потом снова на Хенджуна. Казалось, он не решался произнести то, что должен был сказать. Казалось, он надеялся, что кто-то другой скажет это за него. — Полиция прислала результаты с камер наблюдения, — сказал он. — Они опознали подозреваемого. — Кто это? — спросил Сынмин. Чонсу открыл папку. Достал несколько распечатанных фотографий — чёрно-белых, зернистых, снятых камерами наружного наблюдения. На них был виден мужчина в тёмной одежде, с капюшоном, натянутым на лицо. На одной из фотографий капюшон сполз, открывая лицо. Лицо было чётким — камера попала в удачный ракурс, осветила фонарём. — Это… — Чонсу запнулся. — Это Ли Минхо-ши. Тишина в кабинете стала плотной, как вода на глубине океана. Как бетон. Как свинец. Хенджун взял фотографию. Рассмотрел. Положил обратно на стол. — Ли Минхо, — повторил он. Голос его был тихим, спокойным — таким спокойным, что Сынмин испугался больше, чем если бы он кричал. — Хан, — сказал Сынмин. — Это может быть ошибкой. — Камеры не ошибаются. — Камеры показывают только то, что он был на месте. Не то, что он убивал. — Он был там. В тёмной одежде. С капюшоном. В том же районе. В то же время. — Это совпадение. — Я не верю в совпадения. Сынмин взял фотографию, посмотрел на неё. Лицо Минхо было видно отчётливо — никаких сомнений. Но что-то было не так. Что-то царапало сознание, не давало покоя. — Хан, давай подождём. Пусть полиция разберётся. — Полиция будет разбираться неделями. А убийца будет ходить по городу. — А если это не он? — Если это не он, он докажет. Хенджун встал. Медленно, как старик. Ему потребовалось усилие, чтобы выпрямиться, чтобы расправить плечи, чтобы поднять голову. Он выглядел так, будто его тело весило тонну. — Я иду к нему, — сказал он. — Хан, не надо. — Не останавливай меня. — Ты не в себе. — Я в себе. Впервые за несколько дней — в себе. Он вышел из кабинета. Сынмин посмотрел на Чонсу, потом на дверь, потом снова на Чонсу. — Вызывай охрану, — сказал он. — И полицию. Быстро. Он выбежал следом. В неврологическом отделении было тихо. Пациенты спали после обеденных процедур, медсёстры сидели на посту, перелистывая карты, проверяя капельницы, поправляя подушки. Никто не знал, что через несколько секунд здесь начнётся что-то страшное. Никто не был готов. Хенджун шёл по коридору быстрым шагом. Сынмин едва поспевал за ним. В голове у Хенджуна было пусто — только одна мысль, одна цель, одно имя. Ли Минхо. Ли Минхо. Ли Минхо. Ты убил мою дочь. Ты умрёшь. Он толкнул дверь кабинета заведующего неврологией. Дверь не была заперта — распахнулась, ударившись о стену. Минхо сидел за столом. Один. В кабинете никого не было. Он точил ножи. На столе лежали три ножа. Охотничий — с широким лезвием и деревянной ручкой. Кухонный японский — тонкий, длинный, опасный. Маленький складной — карманный, который помещался на ладони. Минхо держал в руке охотничий и проводил бруском по лезвию. Металл сверкал в свете лампы. Ш-ш-ш — звук бруска был успокаивающим, ритмичным. — Хан Хенджун-ши, — сказал Минхо, поднимая голову. Его лицо было спокойным, почти расслабленным. — О Сынмин-ши. Вы ко мне? По делу? Хенджун закрыл за собой дверь. Медленно, не торопясь. Сынмин остался в коридоре — он не успел войти, дверь захлопнулась перед его носом. — Ты убил мою дочь, — сказал Хенджун. Минхо замер. Брусок застыл на лезвии. — Что? — спросил он. — Ты убил Сохён. Пырнул её ножом. Она упала с крыши и умерла на моём операционном столе. — Это неправда. — Камеры видели тебя. — Я был на той улице. Это правда. Но я не убивал. Я никогда не убивал. — Лжёшь. — Не лгу. — Минхо отложил нож и брусок. Встал. Его лицо побледнело, но голос оставался ровным. — Я не убивал вашу дочь. Я видел человека, который это сделал. Но я не убивал. — Кто это был? — Не знаю. Лица не разглядел. Было темно, я был далеко. — Ты врёшь, — повторил Хенджун. Он подошёл к столу. Взял нож — охотничий, тот самый, который Минхо точил минуту назад. Лезвие было острым. Очень острым. Оно сверкало в свете лампы, отражая потолок, стены, лицо Хенджуна. — Хан Хенджун-ши, — сказал Минхо. — Не делайте глупостей. — Уже поздно. Хенджун ударил. Удар пришёлся в плечо — ровно в дельтовидную мышцу, не задевая крупных сосудов. Профессионально. Хирургически. Холодно. Минхо закричал — не от боли, от неожиданности. Он не ожидал, что главный врач, который всегда был спокоен, который всегда контролировал себя, который всегда был профессионалом, способен на такое. — Что вы делаете?! — закричал Минхо. Хенджун не ответил. Он вытащил нож — лезвие вышло с влажным хлюпающим звуком — и ударил снова. В то же плечо, рядом с первым ударом. Кровь хлынула сильнее. Белый халат Минхо начал краснеть, быстро, как будто кто-то вылил на него ведро краски. Минхо отшатнулся, ударился спиной о шкаф. Ноги подкосились — он сполз на пол, не в силах стоять. Кровь заливала пол, растекалась лужей, капала с кончиков пальцев. — Пожалуйста, — прошептал он. — Я не убивал. Клянусь. Всем, чем хотите. Своей матерью. Своей головой. Своей жизнью. — Клятвы ничего не значат. Хенджун ударил третий раз — в ногу, в бедро, в мышцу. Минхо закричал громче — крик отразился от стен, вылетел в коридор, где уже собирались медсёстры, санитары, пациенты в халатах. Кто-то закричал в ответ. Четвёртый удар — в предплечье, когда Минхо попытался прикрыться, защитить лицо, защитить грудь. Пятый — в бок, по касательной, но глубоко. Шестой — в живот, неглубоко, но достаточно, чтобы причинить боль, чтобы заставить согнуться пополам. Минхо лежал на полу в луже собственной крови. Он не кричал больше — только стонал и смотрел на Хенджуна расширенными от ужаса глазами. Его лицо было белым, как бумага, как простыня, как снег. Губы шевелились, но звука не было. — Вы ошибаетесь, — прошептал он одними губами. — Я не убивал. Я никогда никого не убивал. — Заткнись, — сказал Хенджун. Он поднял нож для седьмого удара — и в этот момент дверь распахнулась. Сынмин влетел в кабинет. За ним — Чонсу, за ними — медсёстры, санитары, кто-то из охраны. Все они замерли на пороге, увидев кровь, увидев Минхо на полу, увидев Хенджуна с ножом в руке. — Хан! — закричал Сынмин. — Остановись! Немедленно! Хенджун замер. Нож застыл в воздухе, занесённый для удара. — Он убил мою дочь, — сказал Хенджун. Голос его был спокойным. Слишком спокойным. — Нет доказательств! — Камеры. — Камеры говорят, что он был на улице. Не то, что он убивал. Это разные вещи. — Он врёт. — Хан, посмотри на него. — Сынмин указал на Минхо, который лежал на полу, истекая кровью. Его халат был красным, пол был красным, лицо было белым. — Он умирает. Если ты продолжишь, он умрёт. Ты станешь убийцей. — Мне всё равно. — А мне нет. Сынмин подошёл к Хенджуну. Осторожно, медленно, как подходят к дикому зверю, который может броситься в любую секунду. Каждый его шаг был рассчитан, каждое движение было продумано. Он знал, что одно неверное движение может стоить жизни — может быть, его, может быть, Минхо. — Отдай нож, — сказал он. — Не отдам. — Отдай, пожалуйста. — Он убил мою дочь. — Если он убил, его посадят. Если нет — отпустят. Но не ты будешь судьёй. — Я буду. Потому что никто другой не наказал бы его. — Хан. — Сынмин сделал ещё один шаг. — Я люблю тебя. Но если ты убьёшь его, я не смогу смотреть на тебя. Хенджун замер. Нож задрожал в его руке. — Ты не сможешь? — Не смогу. Хенджун смотрел на Сынмина. Потом на Минхо. Потом на нож в своей руке. Он разжал пальцы. Нож упал на пол. Звякнул о кафель. Откатился в угол. — Вызовите скорую, — сказал Сынмин медсёстрам. — И полицию. — Не надо полиции, — сказал Хенджун. — Надо. — Меня посадят. — Посадят. — Сынмин посмотрел на него. — Но ты сам выбрал этот путь. Минхо увезли в реанимацию через пятнадцать минут. Врачи боролись за его жизнь — останавливали кровотечение, зашивали раны, переливали кровь, ставили капельницы. Он потерял много крови — почти два литра. Но выжил. Чудом выжил. Его сердце остановилось на операционном столе — на три минуты. Врачи запустили его снова. Он выжил. Хенджуна забрали в полицию через час. Он сидел в своём кабинете, ждал, когда за ним придут. Сынмин сидел рядом, держал его за руку. — Ты идиот, — сказал Сынмин. — Знаю. — Ты чуть не убил невиновного человека. — Я не знал, что он невиновен. — Ты не знал. Но ты должен был проверить. Ты должен был дать полиции сделать свою работу. — Я не мог ждать. — Ты всегда не можешь ждать. Это твоя проблема. Ты — хирург. Ты привык решать всё сразу. Но здесь не операционная. Здесь нельзя резать, чтобы спасти. Хенджун молчал. Дверь открылась. Вошли два полицейских в форме. За ними стоял следователь Кан Тэхен — тот самый, который вёл дело о смерти пациентки. — Хан Хенджун-ши, — сказал один из полицейских. — Вы арестованы по подозрению в покушении на убийство Ли Минхо. Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. Хенджун встал. Протянул руки для наручников. Сынмин смотрел, как его уводят. Смотрел, как щёлкают наручники на запястьях. Как полицейские берут его под локти. Как выводят из кабинета. Он остался один.