Как получить любовь садиста?

Зал суда был большим, холодным и бездушным. Высокие потолки с лепниной, которую никто не замечал уже лет пятьдесят. Ряды деревянных скамей, натёртых до блеска поколениями задниц. Портрет президента на стене — старый, ещё прошлого. Запах старого дерева, казённого мыла и чужого отчаяния. Окна выходили на серое ноябрьское небо, которое не собиралось проясняться — только низкие облака, только мелкий противный дождь, который шёл уже третью неделю. Сынмин сидел на третьем ряду. Место у прохода — чтобы быстро выйти, если станет невыносимо. Он пришёл за час до начала — боялся опоздать, боялся, что без него что-то решат, боялся, что Хенджуна уведут прямо из зала, не дав даже попрощаться. Он сидел прямой, как палка, сжимая в кармане куртки чётки — не религиозные, просто камешки на верёвочке, которые купил в сувенирной лавке, когда ездил в командировку в Японию. Он не был верующим. Но ему нужно было что-то сжимать, чтобы не сойти с ума. Слева от него сидели интерны. Бомгю с загипсованной рукой, которую он уже разрисовал чёрным маркером — черепа и надписи на английском, которые он сам не понимал. Чонин с красными глазами — он не спал всю ночь, переживал. Джуен с идеально выглаженной рубашкой и застывшим лицом — он пытался выглядеть взрослым. Джисон смотрел в пол, и его губы шевелились — он считал плитки, чтобы не думать о том, что будет через несколько минут. Справа — люди в чёрном. Адвокаты, помощники адвокатов, секретарши, какие-то женщины в строгих костюмах, которые что-то записывали в блокноты и перешёптывались. Запах дорогого парфюма смешивался с запахом казённого мыла, и от этого сочетания тошнило. В первом ряду, прямо перед судьёй, сидела мать Хенджуна. Она пришла одна. Несмотря на возраст — ей было под семьдесят — она держалась прямо, как статуя. Чёрное пальто, чёрный платок на голове, чёрные туфли. Лицо — застывшая маска, на которой нельзя было прочитать ни одной эмоции. Она не обернулась, когда Сынмин вошёл в зал. Не посмотрела в сторону интернов. Не посмотрела ни на кого. Она смотрела прямо перед собой — на пустое кресло судьи. Сынмин видел её несколько раз раньше — на корпоративах, на юбилеях больницы, один раз — когда она приезжала к Хенджуну домой. Она всегда была такой — холодной, отстранённой, чужой. Она не обнимала сына. Не улыбалась ему. Не говорила «я горжусь тобой». Она просто сидела рядом и молчала, и это молчание было громче любых криков. Судья вошла ровно в десять. Женщина лет пятидесяти, с усталыми глазами и седыми прядями в тёмных волосах. Она села в кресло, поправила мантию, взяла очки — тонкие, в металлической оправе — и оглядела зал. Её взгляд скользнул по лицам, остановился на Хенджуне — и пошёл дальше. — Слушается дело номер 2024-3872 по обвинению Хан Хенджуна, 1988 года рождения, уроженца Сеула, главного врача больницы «Седжон», в покушении на убийство Ли Минхо, 1997 года рождения, заведующего неврологическим отделением той же больницы. Сынмин сжал чётки так, что камни впились в ладонь. Хенджун сидел на скамье подсудимых. Отдельно от всех. За деревянным барьером. Под конвоем — два полицейских в форме стояли у двери, но наручников на нём не было. Он был в тёмно-синем костюме — том самом, в котором ходил на важные встречи, на переговоры с инвесторами, на совещания в министерстве. Галстук — чёрный, узкий. Рубашка — белая, идеально выглаженная. Повязка на левом глазу — белая, чуть пропитавшаяся жёлтым. Он сидел прямо. Не прислонялся к спинке. Руки на коленях — правая поверх левой. Лицо — каменное. Никаких эмоций. Ни страха, ни надежды, ни раскаяния. Только усталость — глубокая, как старый колодец. Сынмин смотрел на него и не узнавал. Восемь лет они были вместе — восемь лет операций, ссор, примирений, молчаливых завтраков и громких ночей. Восемь лет он знал каждую морщинку на лице Хенджуна, каждую нитку в его волосах, каждый шрам на теле. Но сейчас перед ним сидел чужой человек. Призрак. Тень. Прокурор — молодой мужчина с острым лицом и тонкими губами — поднялся с места. Он держал в руках кожаную папку, из которой торчали листы с печатями. Поправил галстук. Откашлялся. — Ваша честь, — сказал он. — Обвинение настаивает на том, что действия подсудимого Хан Хенджуна квалифицируются как покушение на убийство, совершённое с особой жестокостью. Он нанёс потерпевшему шесть ножевых ранений. Шесть. В плечо, в ногу, в предплечье, в бок, в живот. Потерпевший потерял почти два литра крови. Его сердце останавливалось на операционном столе. Если бы не своевременная медицинская помощь, Ли Минхо был бы мёртв. Он сделал паузу. В зале было тихо — только дождь стучал в окна. — Подсудимый — главный врач больницы. Он давал клятву Гиппократа. «Не навреди». А он взял нож и нанёс им шесть ударов. — Это нападение. Это зверство. Это — покушение на убийство. Прокурор сел. Адвокат Хенджуна — пожилой мужчина с седой бородой и добрыми глазами — поднялся медленно. Он поправил очки, откашлялся и посмотрел на судью. — Ваша честь, — сказал он. — Мой подзащитный не отрицает, что он нанёс удары потерпевшему. Он не отрицает, что это было незаконно. Он не отрицает, что это было жестоко. — Но он отрицает, что это было покушением на убийство. По залу пронёсся шёпот. Судья постучала молоточком. — Тишина в зале суда. Адвокат подождал, пока шум стихнет, и продолжил. — Мой подзащитный — отец. Двенадцать дней назад его дочь была убита. Зарезана ножом на улице. Она упала с крыши и умерла на руках отца, в операционной, куда он прибежал, не вытирая слёз, не надевая перчатки, ломая все правила — потому что это была его дочь. Он сделал паузу. Его голос дрогнул — всего на секунду. — Он не спал несколько дней. Не ел. Не пил. Он находился в состоянии аффекта — состояние крайнего эмоционального возбуждения, которое исключает способность человека осознавать свои действия и руководить ими. Он видел на фотографии с камеры наблюдения человека, которого посчитал убийцей своей дочери. Он пошёл к нему. И он потерял контроль. — Это не оправдание, — добавил адвокат тише. — Но это объяснение. Мой подзащитный не хотел убивать. Он хотел наказать. Он хотел справедливости. И он ошибся. Судья повернулась к Минхо, который сидел в инвалидной коляске в первом ряду. Его плечо было загипсовано, нога — в туго намотанных бинтах, на животе через рубашку проступала повязка. Лицо было бледным, но спокойным. — Ли Минхо-ши, — сказала судья. — Вы имеете право сказать слово перед вынесением приговора. Минхо помолчал. Посмотрел на Хенджуна. Потом на судью. — Я не хочу, чтобы он сидел в тюрьме, — сказал он. — Он потерял дочь. Никто не должен терять детей. Если бы я потерял своего ребёнка — я не знаю, что бы сделал. Тишина. — Я прошу суд о снисхождении. И я не требую реального срока. Он опустил голову. В зале кто-то всхлипнул — одна из медсестёр, пришедших поддержать Хенджуна. Судья огласила приговор через час. Хенджун стоял, глядя прямо перед собой. Адвокат стоял рядом, положив руку ему на плечо — не для поддержки, чтобы Хенджун не упал, если ноги откажут. Но Хенджун стоял твёрдо. — Приговором суда, — сказала судья, — Хан Хенджун признаётся виновным в совершении преступления, предусмотренного статьёй 254 Уголовного кодекса Республики Корея — покушение на убийство. Голос её был ровным, почти без интонаций. — Суд учитывает смягчающие обстоятельства: нахождение подсудимого в состоянии аффекта, вызванного известием о смерти дочери, отсутствие умысла на убийство, явку с повинной, чистосердечное раскаяние. Также суд учитывает позицию потерпевшего, который не требует строгого наказания. Она сделала паузу. — Суд приговаривает Хан Хенджуна к штрафу в размере пятисот миллионов вон, подлежащему немедленной уплате, и к трём годам лишения свободы условно, с испытательным сроком два года. В случае нарушения условий испытательного срока, наказание будет заменено реальным лишением свободы. Она перевернула страницу. — Также суд рекомендует администрации больницы «Седжон» рассмотреть вопрос о профессиональной пригодности подсудимого к занимаемой должности главного врача. Приговор может быть обжалован в течение десяти дней. Хенджун кивнул. Один раз. Коротко. — Не будем, — сказал он. Полицейский надел на него наручники — для формальности, чтобы вывести из зала. Сынмин вскочил с места. — Хан! — крикнул он. Хенджун обернулся. Посмотрел на него. Одним глазом. — Всё хорошо, — сказал он. — Я вернусь. Полицейские увели его. Через час Хенджуна выпустили. Штраф был оплачен адвокатом — из денег, которые Хенджун перевёл ему ещё вчера, готовясь к худшему. Полмиллиарда вон — половина его сбережений. Сынмин встретил его у выхода. — Пойдём, — сказал он. — Куда? — Домой. — У меня нет дома. — Будет. Они сели в машину. Хенджун на пассажирское сиденье, Сынмин за руль. Молчали всю дорогу. Только дождь стучал по крыше, только дворники скрипели по стеклу. — Ты как? — спросил Сынмин, когда они въехали в город. — Живой, — ответил Хенджун. — Это хорошо. — Не знаю. Сынмин покосился на него. Хенджун смотрел в окно. На мокрые улицы, на людей под зонтами, на витрины магазинов, на светофоры. — Ты побледнел, — сказал Сынмин. — Я всегда бледный. — Ты похудел. — Я не ел. — Тебе нужно есть. — Мне ничего не нужно. Сынмин сжал руль так, что побелели костяшки. На следующий день Сынмин проснулся рано. Хенджун ещё спал — впервые за много дней. Лежал на боку, поджав колени к животу, как ребёнок. Во сне он выглядел не старым — просто уставшим. Очень уставшим. Сынмин смотрел на него несколько минут, потом тихо встал, оделся и вышел. Он знал, что должен сделать. Он должен попросить помощи у матери Хенджуна. Только она могла решить проблему с полицией, с давлением на следствие, с поиском настоящего убийцы. У неё были связи — старые, из другой жизни, которые она никогда не афишировала. Сынмин поехал к ней. Дом матери Хенджуна стоял в старом районе, где ещё сохранились традиционные корейские дома — ханоки, с черепичными крышами и деревянными балками. Но сам дом был современным — двухэтажное здание из серого камня, с высоким забором и камерами по периметру. Сынмин нажал кнопку звонка. Долго никто не открывал. Потом динамик ожил. — Кто? — спросил жёсткий женский голос. — Хан Сохён-ши, это О Сынмин. Заместитель вашего сына. — Зачем? — Мне нужно поговорить с вами о Хенджуне. Тишина. Потом — щелчок замка. Сынмин вошёл. Внутри дом был холодным — не отопление, атмосфера. Стёганые одеяла на диванах, чёрно-белые фотографии на стенах, старые люди на портретах в рамках. Сынмин увидел фотографию Хенджуна в детстве — маленький мальчик с серьёзным лицом, в школьной форме, с портфелем. Никакой улыбки. Уже тогда он не улыбался. Мать Хенджуна сидела в кресле у окна. Чёрное платье, чёрные туфли, чёрный платок на голове. Волосы седые, заплетённые в узел. Глаза — карие, как у сына, но холодные. Очень холодные. — Садись, — сказала она, не глядя на него. Сынмин сел на стул напротив. — Я слушаю. Сынмин сжал руки. — Хенджуна посадили, — сказал он. — Знаю. — Он не виноват. — Все говорят, что они не виноваты. — Я говорю правду. Он ударил человека, который, как он думал, убил его дочь. Но настоящий убийца до сих пор на свободе. Мать Хенджуна усмехнулась. Сухо, безжизненно. — Убийца его дочери — это он сам. — Что? — Если бы он не был таким отцом — холодным, бездушным, вечно занятым — она бы не вышла на ту крышу. Он убил её. Не ножом. Своим равнодушием. Сынмин почувствовал, как кровь прилила к лицу. — Вы не знаете, что говорите. — Знаю. Я вырастила такого же сына. Бездушного. Холодного. Я смотрела на себя в зеркало и видела его. Я знаю, что делала, когда он был маленьким. — Вы... — Вон, — сказала она. — Но... — Вон, я сказала. Сынмин встал. Хотел что-то сказать, но не смог. Вышел. Дверь за ним закрылась. Он ехал обратно в полной тишине. Дождь всё шёл. Стекло запотело. В голове крутились слова матери Хенджуна. «Бездушный. Холодный. Равнодушный». Он думал о маленьком Хенджуне, который сидел в этой комнате, в этом холодном доме, смотрел на мать, которая не смотрела на него в ответ. Он думал о том, как эта женщина взрастила в сыне ту же пустоту, которая была в ней самой. Как передала ему эту боль, как наследство, как проклятие, как смертельную болезнь. Он думал о том, что Хенджуну нужно было не лечить — его нужно было обнимать. Не резать — его нужно было любить. Но никто не умел. Он выругался вслух, ударил кулаком по рулю. Машина вильнула, но он выровнял. Через час — ровно через час — зазвонил телефон. Сынмин посмотрел на экран. Номер незнакомый. Он хотел сбросить — но что-то остановило его. — Алло? — О Сынмин-ши, — голос матери Хенджуна. Теперь он был другим — не холодным, а деловым. — Я передумала. — Что? — У меня есть связи в полиции. Старые связи. Я могу дать взятку нужным людям — и дело твоего… Хенджуна закроют. Настоящего убийцу не найдут — это позже, но его отпустят уже завтра. Сынмин молчал. — Ты слышишь? — Слышу. — Но есть условие. Как только его отпустят, он обязан приехать ко мне. Жить здесь. Пока я не решу, что он готов вернуться в мир. Сынмин замер. — Вы хотите запереть его? — Я хочу, чтобы он побыл с семьёй. Там, где его никто не тронет. Где он сможет прийти в себя. — Он ненавидит этот дом. — Он ненавидит всё. В этом и проблема. Сынмин сжал телефон. — Хорошо, — сказал он. — Я передам. — Передай. И не звони мне больше. Она отключилась. Сынмин сидел в машине, глядя на серое небо. «Связи в полиции. Взятка. Дело закроют. Завтра». Он должен был радоваться. Вместо этого он чувствовал грязь. Не ту грязь, которая была на улице — а ту, которая была внутри. В душе. В мыслях. Он только что договорился о взятке. Он только что согласился на то, чтобы мать Хенджуна купила его свободу. Это было незаконно. Это было неправильно. Но это был единственный способ. Он завёл машину и поехал обратно. Хенджун сидел на диване, когда Сынмин вернулся. В той же одежде, что и утром. Не переодевался. Не завтракал. Просто сидел и смотрел в стену. — Как всё прошло? — спросил он, не поднимая головы. — Твоя мать согласилась помочь. — Согласилась? — Она даст взятку. Тебя отпустят. Хенджун поднял голову. Посмотрел на Сынмина одним глазом. — Зачем ей это? — Она хочет, чтобы ты жил у неё. После того, как дело закроют. — Нет. — Хан. — Я не поеду к ней. — Если не поедешь, она не поможет. — Тогда я не приму её помощь. — Ты сядешь в тюрьму. — Пусть. Сынмин подошёл к нему. Взял за плечи. — Хан, — сказал он. — Не будь идиотом. — Ты предлагаешь мне поехать к женщине, которая выгнала меня в шестнадцать лет? Которая сказала, что я ничтожество? Которая даже на похороны мужа не пришла? — Я предлагаю тебе остаться на свободе. — Свобода — это не жить с ней. — Свобода — это не сидеть в тюрьме. Хенджун смотрел на него. В его глазу — единственном, живом — Сынмин видел борьбу. Борьбу между гордостью и страхом. Между ненавистью и желанием выжить. — Хорошо, — сказал Хенджун. — Я поеду к ней. Но только на время. — На время. — И я вернусь. — Вернёшься. Хенджун закрыл глаз. Откинулся на спинку дивана. — Устал, — сказал он. — Поспи. — Не могу. Голова не выключается. — Я помогу. Сынмин сел рядом, взял его за руку. Они молчали. Дождь стучал в окна. На следующий день Хенджуна отпустили. Сынмин узнал об этом по телефону — позвонил адвокат и сказал: «Всё закрыто. Взятка сработала. Он свободен». Никакого торжества. Только усталость. Только чувство, что они перешли какую-то черту, за которой нельзя повернуть назад. Хенджун вышел из участка через час. Сынмин ждал его у входа, как всегда. Только теперь между ними было что-то другое. Что-то, чего раньше не было. — Поехали, — сказал Сынмин. — Куда? — К твоей матери. Хенджун молча сел в машину. По дороге они не говорили. Только музыка на радио — старая песня, которую оба забыли. Сынмин думал о том, что Хенджун уезжает. Не навсегда — но надолго. До тех пор, пока мать не решит, что он достаточно пришёл в себя. Сынмин думал о том, что останется один. В больнице, в доме, в жизни. Интерны будут задавать вопросы. Аманда будет кричать. Кайл будет бегать. Стэн будет молчать. И никто не заменит Хенджуна. Он сжал руль. — Ты приедешь? — спросил он. — Приеду. — Когда? — Не знаю. — Хан. — Я не знаю, Сынмин. Сынмин замолчал. Дом матери Хенджуна встретил их тишиной. Та же серая стена, тот же высокий забор, те же камеры по периметру. Мать открыла дверь сама — не через домофон, не через прислугу. Стояла на пороге, прямая, как струна. — Здравствуй, Хенджун, — сказала она. — Здравствуй, мать. — Входи. Хенджун обернулся. Посмотрел на Сынмина. — Подожди меня, — сказал он. — Я подожду. — Не здесь. В машине. Сынмин кивнул. Хенджун вошёл в дом. Дверь закрылась. Сынмин сидел в машине два часа. Дождь перестал, но небо оставалось серым. Он смотрел на окна дома — они были тёмными, занавешенными. Никакого движения. Никаких признаков жизни. Он думал о странных вещах. О том, как они встретились восемь лет назад. О том, как Хенджун впервые порезал его на операции — и он не закричал. О том, как они ругались, мирились, расходились и сходились снова. О том, как Хенджун — холодный, непроницаемый, бездушный — оказался самым живым человеком, которого он знал. Теперь Хенджун был внутри этого дома. Внутри этого холода. Сынмин боялся, что он не выйдет. Или выйдет — другим. Он посмотрел на свои руки. На бинты, которые уже почти не нужны были. На шрамы, которые останутся навсегда. «Ты должен быть сильным, — сказал он себе. — Ради него». Он завёл машину и уехал. В больнице всё шло своим чередом. Сынмин работал за двоих. Он проводил операции, которые раньше делал Хенджун. Он подписывал бумаги, которые раньше подписывал Хенджун. Он решал конфликты, которые раньше решал Хенджун. Интерны смотрели на него с уважением. Врачи — с опаской. Медсёстры — с восхищением. Все видели в нём нового главного врача. Но он не хотел быть главным. Он хотел быть рядом с Хенджуном. Он каждый день звонил ему. Короткие разговоры — «как дела?», «всё нормально», «скоро увидимся». Но за этими короткими фразами стояла пустота. Хенджун не говорил, как ему живётся у матери. Не жаловался. Не просил приехать. Просто отвечал односложно и вешал трубку. Сынмин понимал — он не хочет говорить. Не хочет, чтобы Сынмин знал, как ему плохо. Как мать смотрит на него с тем же холодом, что и тридцать лет назад. Как она проверяет его каждый день — где был, что делал, с кем говорил. Как она не пускает его за порог дома без её разрешения. Сынмин хотел приехать и забрать его. Но знал — не имеет права. Однажды ночью, когда дождь снова застучал в окно, Сынмин не мог уснуть. Он лежал в кровати — один, как и все последние дни — и смотрел в потолок. Мысли были липкими, как смола. Он вспоминал тот день в подсобке. Как Хенджун стоял на коленях. Как он бил его. Как тот стонал от удовольствия. Как они оба были живыми — по-настоящему живыми — только когда причиняли друг другу боль. Теперь Хенджун был далеко. Сынмин был один. И в этой одиночестве, в этой тишине, он вдруг понял одну вещь, которая пугала его сильнее, чем нож, сильнее, чем смерть, сильнее, чем всё на свете. Он понял, что боится Хенджуна. Не его рук. Не его скальпеля. Не его жестокости. А того, что тот сделал с ним. Как он изменил его. Как он вывернул его наизнанку. Как он заставил его полюбить боль, подчинение, страх. Сынмин смотрел на свои шрамы. Семнадцать порезов. Семнадцать раз он резал себя — потому что не мог быть с Хенджуном. Потому что боль напоминала ему о нём. Потому что без боли он чувствовал только пустоту. И теперь, когда Хенджун был далеко, он боялся, что сделает это снова. Что возьмёт нож. Что порежет руку. Что не сможет остановиться. Он боялся, что Хенджун — не его спасение. А его проклятие. Он сел на кровати. Зажёг лампу. Посмотрел на телефон. «Я схожу с ума», — подумал он. Он хотел позвонить Хенджуну. Сказать ему, как страшно. Сказать ему, что он его ненавидит. Сказать ему, что он его любит. Но не позвонил. Потому что знал — если он услышит его голос, если он попросит приехать — он приедет. И они снова начнут этот танец. Боль, кровь, унижение, облегчение. Бесконечный круг, из которого нет выхода. Сынмин опустил голову на руки. «Что ты со мной сделал?» — спросил он у пустоты. Пустота не ответила. На следующее утро Сынмин пришёл в больницу рано. Пока интерны не пришли, пока медсёстры не начали обход, он прошёл в кабинет Хенджуна. Там было тихо. Бумаги лежали на столе — те же, что и несколько дней назад. Диплом на стене. Пыль на стекле. Сынмин сел в кресло — кресло Хенджуна. Оно было большим, кожаным, холодным. Хенджун говорил, что так лучше думается. Сынмин закрыл глаза. Он представил Хенджуна — живого, настоящего, не того, кто сидел в суде, потерянный и разбитый. А того, кто резал его на операциях, кто стоял над ним с улыбкой, кто шептал «терпи» и «ещё». Сынмин открыл глаза. — Я хочу тебя убить, — сказал он в пустоту. — За всё, что ты сделал со мной. За то, что ты сделал меня таким. За то, что ты не можешь быть нормальным. За то, что я не могу быть без тебя. Слёзы текли по его щекам, но он не вытирал их. Он сидел в кресле Хенджуна и плакал. Впервые за долгое время. В дверь постучали. Сынмин вытер лицо рукавом. — Войдите, — сказал он. Вошли интерны. Четверо — все вместе. Бомгю с загипсованной рукой, Чонин с кругами под глазами, Джуен с покрасневшим носом, Джисон с каменным лицом. — О Сынмин-ши, — сказал Бомгю. — Мы пришли узнать, как вы. — Живой, — ответил Сынмин. — А Хан Хенджун-ши? — Живой. — Когда он вернётся? — Не знаю. Интерны переглянулись. Джуен шагнул вперёд. — Если мы можем чем-то помочь... — Можете, — сказал Сынмин. — Работайте. Не нойте. Не жалуйтесь. Делайте свою работу так, как учил вас Хенджун. — Он учил нас бояться, — тихо сказал Чонин. — Значит, делайте свою работу, боясь. Интерны замолчали. Потом Бомгю кивнул. — Поняли, — сказал он. — Будем работать. Они вышли. Сынмин остался один. Вечером зазвонил телефон. Сынмин посмотрел — Хенджун. Он взял трубку. — Да? — сказал он. — Я скоро вернусь, — сказал Хенджун. — Когда? — Мать сказала — через месяц. — А ты что сказал? — Я сказал — две недели. — И кто выиграл? — Никто. Мы будем торговаться. Сынмин усмехнулся — впервые за долгое время. — Торгуйся, — сказал он. — Я подожду. — Ты злишься на меня? — спросил Хенджун. — Да. — За что? — За то, что ты уехал. За то, что оставил меня одного. За то, что я не могу без тебя. Хенджун молчал. — Сынмин, — сказал он наконец. — Что? — Я тоже не могу без тебя. Они долго молчали. Тишина была тяжёлой, но не пустой. — Я позвоню завтра, — сказал Хенджун. — Я буду ждать. Сынмин положил трубку. За окном снова шёл дождь. Сынмин подошёл к окну. Посмотрел на ночной город. На огни, на машины, на людей, которые жили своей жизнью — не зная, что происходит в его душе. Он боялся Хенджуна. И хотел его убить. И любил его. И не мог жить без него. Всё это было правдой. Всё это было в нём. И он не знал, что с этим делать. Он коснулся пальцами стекла. Холодное. Как руки Хенджуна. — Ты вернёшься, — сказал он. — И я не знаю, что я сделаю. Убью тебя или обниму. — И то, и другое, — ответил кто-то у него в голове. Голос Хенджуна. Сынмин усмехнулся. Наверное, так и есть.