Как получить любовь садиста?

Три недели прошло с тех пор, как Сынмин в последний раз видел Хенджуна. Три недели, которые растянулись в вечность. Три недели, за которые он успел забыть, как выглядит небо без туч, как пахнет утро без кофе, как звучит тишина без мыслей о нём. Он ходил на работу, как зомби. В восемь утра — вход в больницу, приветствие охраннику — тот кивнул, Сынмин кивнул в ответ, даже не взглянув на него. Подъём на лифте на третий этаж — лифт был старым, скрипучим, он знал каждый звук, каждую вибрацию, каждую остановку. Халат, перчатки, маска. Всё как обычно. Обход пациентов — как автомат, слова заучены до автоматизма: «Как себя чувствуете? Давление в норме? Швы не болят? Отлично, приходите на перевязку завтра». Пациенты отвечали, но Сынмин не слышал их голосов — они долетали до него как сквозь толщу воды. Операции — тоже на автомате: скальпель, зажим, игла, нить. Руки двигались сами, без участия сознания. Мышцы помнили, что нужно делать, даже когда мозг отказывался соображать. Ассистенты подавали инструменты, медсёстры вытирали пот со лба, анестезиолог следил за мониторами. Всё шло как по маслу. Но внутри у Сынмина было пусто. Сознание было занято другим. Оно думало о Хенджуне. Каждую свободную минуту — между операциями, за обедом, в машине по дороге домой, в душе, перед сном — Сынмин прокручивал в голове один и тот же сценарий. Сценарий, который менялся каждый день, но всегда заканчивался одинаково. Он должен был бросить Хенджуна. Навсегда. Или отпиздить его. Как следует. Или и то, и другое. Сначала отпиздить, потом бросить. Чтобы помнил. Чтобы знал, как больно. Чтобы чувствовал хоть часть той боли, которую Сынмин чувствовал каждый день, каждую минуту, каждую секунду. Сначала он представлял, как подходит к Хенджуну. Хенджун стоит у окна в своём кабинете — спиной к двери, руки в карманах, смотрит на город. Сынмин закрывает дверь. Щёлкает замок. Хенджун оборачивается. В его единственном глазу — удивление. Он не ожидал. Он никогда не ожидал. — Ты? — говорит он. — Я, — отвечает Сынмин. Потом Сынмин замахивается. Кулак врезается в лицо — в то самое лицо, которое он целовал сотни раз, которое он видел в кошмарах, которое преследовало его повсюду. Кровь течёт из разбитого носа — яркая, алая, густая. Хенджун отшатывается, ударяется спиной о подоконник. Но не падает. Он никогда не падает. Сынмин бьёт снова. В скулу. В губу. В глаз — в тот самый, единственный, живой. Хенджун не защищается. Он принимает удары, как принимал их всегда — молча, не моргая, не прося пощады. — Почему ты не защищаешься? — кричит Сынмин. — Потому что я виноват, — отвечает Хенджун. — В чём? — Во всём. Потом Сынмин представлял, как разворачивается и уходит. Не оглядываясь. Хенджун остаётся стоять, прижавшись к стене, с разбитым лицом, с текущей кровью. Сынмин идёт по коридору — быстро, почти бегом. Мимо медсестёр, мимо пациентов, мимо лифтов. Не оглядывается. Навсегда. Эти мысли грели его. И пугали. Потому что он знал — если увидит Хенджуна, он не сможет. Не сможет ударить. Не сможет уйти. Он просто замрёт и будет смотреть, как тот дышит. Как двигаются его руки. Как открывается и закрывается его рот. И ничего не сделает. Потому что он слабый. Потому что он влюблён. Потому что он болен. После работы — магазин. Сынмин заехал в супермаркет, как делал это каждый вечер. Припарковался на стоянке, взял корзину, пошёл по проходам. Всё как обычно — хлеб, молоко, яйца, овощи, мясо. Он брал товары с полок, не глядя, клал в корзину, рассчитывался картой. Автоматически. Без мыслей. Кассирша — пожилая женщина с добрыми глазами, которая работала здесь уже десять лет и знала всех постоянных покупателей — спросила: — Вы плохо выглядите, О Сынмин-ши. Вы отдыхаете? Он кивнул. — Да, — сказал он. — Отдыхаю. Он не соврал. Он действительно отдыхал — от чувств. От эмоций. От себя. От того, кем он стал за последние годы. Кассирша посмотрела на него с сочувствием, но ничего не сказала. Она видела много таких — уставших, потерянных, с пустыми глазами. Они приходили в магазин, покупали продукты, уходили. Никто не знал, что у них внутри. Сынмин вышел на парковку, положил пакеты в багажник, сел в машину. Не завёл двигатель. Посидел несколько минут, глядя на пустую стену перед собой. «Что ты делаешь? — спросил он себя. — Ты живёшь как робот. Встаёшь, идёшь на работу, возвращаешься домой, спишь. Ничего не чувствуешь. Никого не любишь. Ты уже мёртв. Просто тело ещё ходит». Он завёл машину и поехал домой. Домой он приезжал к восьми. Аманда уже орала — на Кайла за разбитую тарелку, на Стэна за то, что он не почистил зубы, на кота за то, что он кот. Голос её разносился по всей квартире, проникал в каждую щель, в каждую комнату, в каждую голову. — Я сказала: убери за собой! Сколько раз можно повторять? Ты вообще не понимаешь по-корейски? Может, мне перейти на английский? Do you understand me?! Кайл что-то отвечал — Сынмин не разбирал слов, только интонацию. Обиженную, виноватую, детскую. Стэн молчал. Стэн всегда молчал. Сынмин заходил, ставил пакеты на кухню, молча переодевался в домашнее — джинсы, свитер, тапки. Садился за стол. Ужинал — тоже молча. Не потому, что не хотел говорить. Просто голосовые связки отказывались работать. Язык прилипал к нёбу. Губы не разжимались. Кайл подбегал к нему, обнимал, что-то рассказывал про школу. Про то, как они с друзьями играли в футбол. Про то, как учительница математики поставила ему двойку, хотя он знал на три. Про то, как на перемене кто-то разбил окно и все думают, что это он, но это не он. Сынмин гладил его по голове, кивал, улыбался — той самой улыбкой, которая ничего не значила. Пустой. Рефлекторной. Стэн не подходил. Стэн сидел в своей комнате, смотрел в стену и молчал. Он всегда молчал в последнее время. Даже когда Аманда кричала на него, даже когда Кайл пытался вовлечь его в игры, даже когда Сынмин звал его ужинать. Он просто сидел, поджав ноги, и смотрел в одну точку. Сынмин иногда заходил к нему, садился рядом, брал за руку. Стэн не отнимал руку, но и не сжимал в ответ. Он просто сидел. Аманда, закончив орать, уходила в спальню, хлопала дверью — так, что стены дрожали. Сынмин провожал её взглядом и думал: «Ещё один день прожит. Ещё один день ближе к концу. Ещё один день, когда я не сделал того, что должен был сделать». Ночью он лежал в кровати, глядя в потолок. Аманда спала рядом — посапывала, иногда бормотала что-то во сне. Что-то про работу, про деньги, про то, что ей надоело. Сынмин не вслушивался. Он лежал на спине, подложив руки под голову, и смотрел в белую поверхность, на которой играли тени от уличных фонарей. Кайл спал в своей комнате — через стенку было слышно, как он ворочается. Иногда он вскрикивал во сне — Сынмин знал, что это кошмары. Кайлу снились монстры. Стэн спал — или делал вид, что спит. Сынмин не проверял. Он боялся заходить в его комнату. Боялся увидеть пустые глаза, которые смотрят сквозь него. В голове крутились мысли. Липкие, тяжёлые, как смола. Они не отпускали, не давали дышать, не давали думать ни о чём другом. «Он у матери. У своей матери. Там холодно. Там темно. Там пахнет старыми вещами и чужими слёзами. Ему плохо. Я знаю, что ему плохо. И мне всё равно. Мне должно быть всё равно. Но мне не всё равно». Сынмин сжимал подушку, переворачивался на бок, закрывал глаза. Не спалось. Совсем. Ни через час, ни через два. Он считал удары сердца — один, два, три. Считал вдохи — вдох, выдох. Считал тиканье часов на стене — тик, так, тик, так. Ничего не помогало. Он смотрел на электронные часы на тумбочке — красные цифры прыгали: 00:15, 01:30, 02:45. Время ползло, как улитка. Как боль. Как жизнь. «Я должен бросить его. Или отпиздить. Или и то, и другое. Я должен. Я обязан. Я не могу так больше. Я не могу просыпаться и думать о нём. Я не могу засыпать и видеть его во сне. Я не могу смотреть в зеркало и видеть шрамы, которые он на мне оставил». Он думал о Хенджуне. О его руках, которые держали скальпель. О его глазах — одном живом, втором спрятанном под повязку. О его голосе — низком, хрипловатом, который шептал «терпи, ещё немного, ты справишься». О его запахе — лекарства, кофе, что-то ещё, неуловимое, только его. Сынмин ненавидел этот голос. И любил его. И не мог без него жить. В 03:15 он наконец провалился в сон — тяжёлый, без сновидений, похожий на обморок. Тело вырубилось, как компьютер, у которого выдернули шнур из розетки. В 03:47 раздался звонок в дверь. Сначала звук был далёким, приглушённым — он ворвался в сон, как посторонний предмет в плавное течение реки. Сынмин вздрогнул во сне, но не проснулся. Ему приснилось, что он идёт по коридору больницы, а за ним кто-то идёт. Он оборачивается — никого. Идёт дальше — шаги слышны. Он бежит — шаги за ним. Звонок повторился. Три коротких сигнала — резких, настойчивых, требовательных. На этот раз сон разбился вдребезги, как зеркало, в которое бросили камень. Сынмин открыл глаза, но не понял, где находится. Потолок. Люстра. Шкаф. Кровать. Аманда рядом — не проснулась, только всхрапнула громче, перевернулась на другой бок. Дети — тишина. Только шаги в коридоре ему показались. Звонок повторился в третий раз. Дзи-и-инь. Долгий, заунывный. Сынмин сел. Голова кружилась — от недосыпа, от напряжения, от всего, что накопилось за эти дни. Кровь отлила от лица, прилила к вискам. Он потёр лицо руками — кожа была горячей, как после бани. Посмотрел на часы. 03:48. Красные цифры горели в темноте, как сигнальные огни. Кто мог прийти в три часа ночи? Соседи? Полиция? Грабители? Аманда вызвала кого-то? Или, может быть, он просто сошёл с ума и звонок ему только кажется? Он встал. Ноги были ватными — колени подкашивались. Он нашарил ногами тапки — правый нашёл, левый нет, плюнул, пошёл босиком. Прошёл в коридор. Сердце колотилось где-то в горле — он чувствовал его вкус. Металлический. Сладковатый. Кровяной. Подошёл к двери. Посмотрел в глазок. Маленький круглый объектив показал коридор, лестницу, стену. И человека. Человек стоял прямо перед дверью, прислонившись к косяку. В чёрном пальто, с поднятым воротником. Руки в карманах. Голова опущена. Лицо было бледным — очень бледным, почти белым, как бумага, как простыня, как снег. Хенджун. Сынмин отшатнулся от двери, как от удара. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом заколотилось так, что стало трудно дышать. Он прижал руку к груди — там, где билось сердце. Пульс был частым, хаотичным, как у пациента с аритмией. «Это галлюцинация, — подумал он. — Я сплю. Мне снится кошмар. Самый страшный кошмар в моей жизни. Я сейчас проснусь, и его не будет. Я открою глаза — и никого нет». Он зажмурился. Сжал веки так сильно, что в глазах вспыхнули искры. Сосчитал до трёх. Раз. Два. Три. Открыл глаза. Посмотрел в глазок снова. Хенджун стоял на том же месте. Только теперь он поднял голову и смотрел прямо в объектив — одним глазом, живым, усталым, красным. Повязка на втором глазу съехала набок — под ней виднелся шрам, вмятина, пластиковый имплант. Лицо его было осунувшимся, щёки ввалились, на скулах проступили тени. — Открывай, — сказал он. Голос был тихим, хриплым, но в ночной тишине Сынмин услышал его отчётливо. — Я знаю, что ты там. Сынмин стоял, не двигаясь. Ноги приросли к полу. Руки повисли плетьми. В голове билась одна мысль: «Это не может быть реальным. Он у матери. Он не мог сбежать. Телефон оставил там. Мать найдёт его. Её найдут. Они вернут его. Это не может быть правдой». — Сынмин, пожалуйста. Это слово — «пожалуйста» — сломало что-то внутри. Хенджун никогда не говорил «пожалуйста». Хенджун приказывал. Требовал. Настаивал. Но никогда не просил. Никогда. «Пожалуйста» было не в его лексиконе. И сейчас он сказал его. Сказал так, как говорят, когда больше нечего терять. Сынмин решил убедиться. Он распахнул дверь — со всей силы, резко, как открывают дверь, за которой ждёт враг. Как открывают дверь в неизвестность. Дверь ударила Хенджуна в голову. Звук был глухим, противным — удар кости о дерево, смешанный со звуком лопающейся кожи. Хенджун охнул — негромко, сдавленно — отшатнулся, схватился за голову. Пальцы его — длинные, хирургические — сжались в кулак, потом разжались, провели по брови. Кровь потекла из рассечённой брови — тонкая струйка, алая на бледной коже. Она текла по переносице, заливала глаз, смешивалась со слезами — или с потом, непонятно. — Твою мать, — прошипел Хенджун. — Твою мать, Сынмин. Ты чего творишь? Сынмин смотрел на него. На живого, настоящего, с кровью на лице, с ругательствами на губах. Не галлюцинация. Реальный. Живой. Пришёл. — Ты настоящий, — сказал он. Голос его дрожал — не от холода, от всего сразу. — А ты думал, призрак? — Я думал, я сплю. — Проснись. — Я не знаю, как. Хенджун выпрямился, убрал руку от головы. Кровь текла по брови, заливала глаз, смешивалась с потом — или со слезами. Его лицо было бледнее обычного, осунувшееся, с кругами под глазами — синими, как синяки. Он выглядел так, будто не спал несколько дней. Может, неделю. Может, больше. — Ты как? — спросил Сынмин. Голос всё ещё дрожал. — Меня только что дверью по голове ударили, — сказал Хенджун. — Как я могу быть? — Живой? — Живой. — И это главное? — Для кого как. Сынмин смотрел на него. На кровь на лице. На повязку на глазу. На пальто — чёрное, дорогое, но мятое, в пятнах, с оторванной пуговицей. На руки — голые, без перчаток, замёрзшие, с покрасневшими пальцами. — Ты откуда взялся? — спросил он. — От матери. — Сбежал? — Сбежал. — Зачем? Хенджун посмотрел на него. Одним глазом. Усталым, но живым. — К тебе, — сказал он. — Больше некуда. Сынмин стоял на пороге, преграждая вход. Не потому, что не хотел впускать — просто тело не слушалось. Он застыл, как статуя, как столб, как камень. Хенджун стоял на лестничной клетке, прислонившись к стене. Кровь с его брови капала на пальто, на пол, на ступеньки — кап, кап, кап. Звук был ритмичным, гипнотическим. — Как ты меня нашёл? — спросил Сынмин. — Я знаю твой адрес. Ты сам мне дал. — Когда? — Три года назад. Ты был пьян. — Я не пью. — Тогда ты пил. Сынмин хотел сказать, что это неправда, но не стал. Потому что это была правда. Три года назад они поссорились — из-за того, что Хенджун отказался называть их отношения. Сынмин напился впервые за долгое время, пришёл к нему в кабинет, устроил скандал. Хенджун отвёз его домой. С тех пор знал адрес. — Телефон у тебя? — спросил Сынмин. — Оставил там. Мать не найдёт меня. — А она будет искать? — Утром. Сейчас она спит. — И что ты будешь делать, когда проснётся? — Не знаю. Хенджун опустил голову. Его плечи поникли. Он выглядел не как главный врач крупнейшей больницы страны — он выглядел как бродяга, которого выгнали из дома. Как потерянный ребёнок. Как старик, у которого нет сил. — Впусти меня, — сказал он. — Пожалуйста. Сынмин смотрел на него. На кровь на лице. На повязку на глазу. На пальто — чёрное, дорогое, мятое. На руки — голые, замёрзшие. На человека, который ради него сбежал от матери, оставил телефон, не взял денег, пришёл пешком через весь город. В три часа ночи. В ноябре. Под дождём. — Иди на кухню, — сказал он. — Тихо. Дети спят. Жена спит. Разбудишь — убью. — Договорились. Сынмин пропустил его. Они прошли в кухню. Сынмин закрыл дверь — плотно, до щелчка, чтобы звуки не доносились в спальню. Задёрнул штору на окне — на улице всё ещё было темно, только фонари горели тусклым оранжевым светом. Включил лампу над столом — тусклую, старую, с абажуром в виде цветка. Хенджун сел на стул, положил руки на стол. Пальцы его дрожали — не от холода, от усталости. Он был бледным, как привидение. Кровь с брови засохла, превратилась в коричневую корочку. Глаз — единственный, живой — смотрел куда-то в сторону, на стену, на которой висела старая фотография — Кайл и Стэн в зоопарке, смеются, обнимают жирафа. Сынмин сел напротив. — Как ты добрался? — спросил он. — Пешком. — Откуда? — От матери. — Это два часа ходьбы. — Три. — Ты не замёрз? — Замёрз. — Не заблудился? — Заблудился. — Но нашёл? — Нашёл. Сынмин смотрел на него. На бледное лицо, на повязку, на кровь, которая уже засохла. На руки — тонкие, аристократические, которые держали скальпель лучше, чем кто-либо в этой стране. Теперь эти руки дрожали. — Что случилось? — спросил Сынмин. — Ничего. — Врёшь. — Да. — Что случилось, Хан? Хенджун поднял голову. Посмотрел на Сынмина. — Я не могу там больше, — сказал он. — Она смотрит на меня, как на ребёнка. Запирает дверь на ночь. Проверяет, где я, каждый час. Говорит, что я болен. Что мне нужно лечиться. Что она не отпустит меня, пока я не поправлюсь. — Ты болен. — Я знаю. Но её методы лечения хуже болезни. — Что она делает? — Ничего. Просто сидит рядом и молчит. Я предпочитаю крик. Сынмин сжал руки в кулаки. — Ты мог позвонить, — сказал он. — Я оставил телефон. — Мог написать. — На чём? — Мог прийти днём. — Аманда была бы дома. — Мог прислать записку. — С кем? — Мог… — Сынмин. — Хенджун посмотрел на него. — Я хотел увидеть тебя. Не письмо. Не голос. Тебя. Живого. Сынмин замолчал. В кухне стало тихо. Только часы тикали на стене — старые, механические, с маятником. Тик-так, тик-так, тик-так. И холодильник гудел — ровно, успокаивающе. И где-то за стеной спал город. Сынмин смотрел на Хенджуна. На его бледное лицо, на повязку, на кровь, которая уже засохла. На его руки — тонкие, аристократические. На его глаза — один живой, второй спрятанный. Внутри у Сынмина всё кипело. Месяц злости, обиды, страха, бессилия, отчаяния — всё это копилось, росло, давило изнутри, как лава в вулкане. Он хотел вывалить на Хенджуна всё, что накопилось. Каждое слово. Каждый крик. Каждую слезу. Каждый порез. Каждый ожог. Каждую бессонную ночь. — Ты знаешь, что я тебя ненавижу? — сказал он. — Знаю. — Ты знаешь, что я хочу тебя ударить? — Догадываюсь. — Ты знаешь, что я хочу тебя убить? — Тоже догадываюсь. — И ты сидишь спокойно? — А что мне делать? Убегать? Я устал бегать. Сынмин встал. Обогнул стол. Подошёл к Хенджуну. Тот не двинулся. Сидел, опустив голову, руки на коленях. — Ударь меня, — сказал Хенджун. — Если тебе станет легче. Ударь. — Не дразни меня. — Я не дразню. Я разрешаю. — Ты не мой начальник. — Я твой должник. Сынмин замахнулся. Удар пришёлся в челюсть — со всей силы, с поворотом корпуса, с вложенным весом. Кулак врезался в кость — глухой, неприятный звук, похожий на треск ветки. Голова Хенджуна дёрнулась в сторону, уши запылали, в глазах потемнело. Из носа потекла кровь — яркая, алая, густая. Она закапала на стол, на руки, на пальто. Хенджун не вскрикнул. Не застонал. Только выдохнул — шумно, сквозь зубы. Сынмин смотрел на него. На кровь, которая капала на стол. На разбитую губу — нижняя рассечена, из уголка течёт красное. На глаз — живой, удивлённый. — Больно? — спросил он. — Терпимо, — ответил Хенджун. — Это только начало. — Я знаю. Сынмин сжал кулак. Кровь с костяшек — чужая кровь — застывала на коже. Второй удар пришёлся в переносицу. Хрустнул хрящ — не перелом, но близко. Кровь хлынула сильнее, залила подбородок, закапала на белый свитер Сынмина, на пол, на стул. Хенджун сидел смирно. Не защищался. Не отворачивался. Просто сидел и смотрел на Сынмина одним глазом. В его взгляде не было обиды — только усталость и какое-то странное спокойствие. Как у человека, который ждал этого удара долгие годы и наконец дождался. Сынмин улыбнулся. Впервые за много дней. — Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо. Он отступил на шаг. Посмотрел на свои руки — они дрожали. Не от страха — от напряжения. От адреналина. От того, что он наконец сделал то, что хотел. — Ты почему не защищался? — спросил он. — Не хотел. — Испугался? — Нет. — Тогда почему? — Потому что я заслужил. Хенджун вытер кровь рукавом. Посмотрел на Сынмина. — Ещё? — спросил он. Сынмин покачал головой. — Хватит, — сказал он. — Пока хватит. Он сел на стул напротив. — Я хотел тебя бросить, — сказал он. — Знаю. — Думал об этом каждый день. — Я тоже думал. Но не мог. — Почему? — Потому что ты — единственное, что у меня есть. Сынмин смотрел на него. На разбитое лицо, на кровь, на повязку. На человека, который ради него сбежал от матери, оставил телефон, не взял денег, пришёл пешком через весь город. В три часа ночи. В ноябре. Под дождём. — Дурак, — сказал он. — Знаю. — Ты мог замерзнуть. — Я не замёрз. — Ты мог потеряться. — Я не потерялся. — Ты мог умереть. — Не умер. — Почему? — Потому что знал, что ты откроешь. Сынмин провёл рукой по лицу. — Ты невыносим, — сказал он. — Я знаю. Они молчали. Долго. Так долго, что часы успели пробить четыре. — Ты пить будешь? — спросил Сынмин. — Нет. — Жаль. — Почему? — Напился бы — легче было. — Тебе или мне? — Обоим. Хенджун покачал головой. — Я не пью, — сказал он. — Помню. — Два года, восемь месяцев, три дня. — Считаешь? — Помню дату. Сынмин встал, подошёл к холодильнику, достал бутылку воды — холодной, в стекле, с капельками конденсата на этикетке. Открыл, налил в стакан. Хенджун смотрел на стакан, но не брал. — Ты же хотел спать? — спросил Сынмин. — Хотел. — Тогда почему не спишь? — Жду, когда ты меня выгонишь. — А ты думаешь, я выгоню? — Не знаю. Сынмин вздохнул. — Никуда я тебя не выгоню, — сказал он. — Спи на диване. В этот момент дверь на кухню открылась. На пороге стояла Аманда. В ночной рубашке — шёлковой, розовой, с кружевами, купленной в интернет-магазине по скидке. С растрёпанными волосами, с опухшим лицом, с красными глазами. Она смотрела на Хенджуна — на его разбитое лицо, на кровь на столе, на чужое пальто, висящее на спинке стула. — Кто это? — спросила она. Сынмин закрыл глаза. «Вот и всё, — подумал он. — Вот и конец. Сейчас начнётся». — Это… — начал он. — Это твой любовник? — перебила Аманда. — Тот, с которым ты шляешься по ночам? Тот, из-за которого ты не ночуешь дома? — Аманда, это не… — Не ври мне! Я не слепая! Я вижу! Она подошла ближе. Посмотрела на Хенджуна — на его повязку, на кровь, на разбитую губу. На его лицо — бледное, усталое, но красивое. — И где ты нашёл этого алкаша? В подворотне? Хенджун поднял голову. Посмотрел на неё одним глазом. Холодно. Спокойно. Так, как смотрят на пациента, который говорит глупости. — Я не алкаш, — сказал он. — А кто ты? — Хан Хенджун. Аманда замерла. — Что? — Меня зовут Хан Хенджун. Я главный врач больницы «Седжон». Аманда перевела взгляд на Сынмина. — Это твой начальник? — Да. — Ты привёл своего начальника домой? В три часа ночи? С разбитым лицом? — Он сбежал от матери, — сказал Сынмин. — Ему негде было ночевать. — А в гостинице? А у друзей? А в больнице? — Ему нужно было ко мне. Тишина. Аманда смотрела на Хенджуна. Хенджун смотрел на Аманду. Сынмин смотрел на них обоих и чувствовал, как земля уходит из-под ног. — Ты спишь с ним, — сказала Аманда. Не вопрос — утверждение. — Нет, — ответил Сынмин. — Тогда с хуя ли у него встал?! Сынмин перевёл взгляд на Хенджуна. Тот сидел смирно. Сынмин посмотрел на его промежность — штаны были обычными, тёмно-синими, свободными. Ничего необычного. Никаких признаков. — Не встал, — сказал он. — Ещё как встал! Ты посмотри! Это же кол! Хенджун посмотрел вниз. Потом на Аманду. — Это не то, что вы думаете, — сказал он. — А что это? — Бинокль. Аманда замерла. — Что? — Я коллекционирую бинокли. В кармане лежал. Случайно. Сынмин открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Он не знал, что сказать. Он вообще не знал, что происходит. — Ты коллекционируешь бинокли? — спросил он. — Да, — сказал Хенджун с каменным лицом. — Люблю смотреть на птиц. — Ты никогда не говорил. — Много ты обо мне знаешь. Аманда переводила взгляд с одного на другого. Её лицо менялось — от гнева к удивлению, от удивления к подозрению, от подозрения к чему-то ещё. — Вы надо мной издеваетесь? — спросила она. — Ни в коем случае, — ответил Хенджун. — Ты же псих! — Это уже не новость. Аманда развернулась и ушла. Через секунду послышался звук пощёчины — громкий, хлёсткий, как удар бича. Сынмин вздрогнул, но не вскочил. Он знал, что заслужил. — Это ты заслужил, — сказала Аманда из коридора. Дверь спальни хлопнула. Сынмин потёр щёку. Ухо горело. Щека горела. Глаза слезились. — Она всегда такая? — спросил Хенджун. — Только когда не спит. — А когда спит? — Тоже. Хенджун усмехнулся — впервые за долгое время. Улыбка была кривой, с запёкшейся кровью на губах, но настоящей. В его глазу — единственном, живом — мелькнул какой-то странный огонёк. — Тебе идёт, — сказал он. — Что мне идёт? — Синяк. Подчёркивает цвет глаз. Сынмин хотел рассердиться, но вместо этого рассмеялся. — Ты ненормальный, — сказал он. — Я знаю. — Ты пришёл ко мне домой, в три часа ночи, разбитый, без телефона, без денег, без плана. — План был — до тебя дойти. — И что дальше? — Не знаю. — Тысячу лет тебя знаю, а ты всё такой же. — А ты всё такой же — бьёшь меня, потом улыбаешься. Сынмин посмотрел на свои руки. На шрамы, на ожоги, на бинты. Потом на Хенджуна. — Сгинь с глаз моих, — сказал он. — Что? — Сгинь. С глаз. Я не хочу на тебя смотреть. Хенджун встал. — В ванну можно? — спросил он. — Иди. Хенджун вышел. Через минуту послышался звук льющейся воды — сначала громкий, потом тише. Сынмин представил, как Хенджун стоит над раковиной, умывается, смывает кровь. Как смотрит на себя в зеркало — одним глазом, на повязку, на шрамы. Как вздыхает. Сынмин остался один. Он сидел на стуле, выдохнул. Провёл рукой по лицу — пот выступил на лбу. Взял пачку сигарет — Аманды, оставленную на подоконнике, купленную вчера, полную. Достал одну. Закурил. Затянулся — глубоко, до кашля. Дым горчил на языке, обжигал лёгкие, заставлял глаза слезиться. Хорошо. Нужно. Он достал вторую сигарету. Закурил её от первой. Две сразу — так он не курил никогда. Дым застилал глаза, но он не моргал. «Что я делаю? — думал он. — Он в моём доме. В моей ванной. Моя жена думает, что он мой любовник. Дети спят. Я только что ударил его два раза. Кровь на столе не вытер». Он чувствовал себя сумасшедшим. Но в этом сумасшествии было что-то правильное. К ногам подбежал Кайл. Сынмин не заметил, как он вошёл. Не услышал шагов — мягкие тапки, босиком. Кайл был в пижаме — синей, с динозаврами — босиком, с растрёпанными волосами. Глаза — сонные, но любопытные. — Папа, что случилось? — спросил он. — Почему мама злая? Сынмин посмотрел на него. На своего сына. На его доверчивое лицо, на его большие глаза, на его веснушки на носу. — Мама всегда злая, — сказал он. — Ты не знал? — Но она сейчас злее обычного. — Потому что у неё болит голова. — А почему ты куришь? — Потому что у меня тоже болит. — А кто этот дядя? — Коллега. — А почему он в ванной? — Умывается. — А почему у него глаз завязан? — Он пират. Кайл засмеялся. — Папа, ты врёшь. — Не вру. Бывший пират. А теперь главный врач. Кайл посмотрел на дверь ванной, откуда доносился шум воды. — У него есть деревянная нога? — Нет. — И попугай? — Нет. — Тогда он не настоящий пират. — Он пират без ноги и попугая. Бывают такие. Кайл подумал. Потом кивнул. — Ладно, — сказал он. — Пойду спать. — Иди. Кайл пошёл к выходу, но на пороге обернулся. — Папа, — сказал он. — Ты его любишь? Сынмин замер. — Кого? — спросил он. — Пирата. Сынмин посмотрел на дверь ванной. Из-за неё всё ещё доносился шум воды. — Не знаю, — сказал он. — Ясно. — Кайл зевнул. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, сынок. Кайл ушёл. Его шаги затихли в коридоре. Дверь в его комнату закрылась. Через десять минут Хенджун вышел из ванной. Он умылся, привёл себя в порядок. Кровь с лица смыл — на щеках остались красные разводы, но он вытер их. Волосы зачесал назад — мокрые, они торчали в разные стороны. Повязку сменить было нечем — старая осталась, с бурыми пятнами. Он поправил её, насколько это было возможно. Он сел на стул напротив Сынмина. Посмотрел на него. Сигареты догорали в пепельнице — одна уже превратилась в пепел, вторая дымилась последними струйками дыма. — Выглядишь лучше, — сказал Сынмин. — Врёшь. — Лучше, чем тогда, когда я дверью тебя ударил. — Это нетрудно. Они молчали. Сынмин смотрел на Хенджуна. На его лицо — усталое, бледное, но живое. На повязку — белую, с красным пятном, съехавшую набок. На руки — красивые, хирургические, с длинными пальцами. — Сколько ты не пил? — спросил он. — Что? — Пил. Алкоголь. Сколько дней, месяцев, лет? Хенджун посмотрел на него. — Два года, восемь месяцев, три дня, — сказал он. — Считаешь? — Помню дату. Пятнадцатое марта. День, когда я впервые порезал тебя на операции. Сынмин сжал руки. — Ты не поэтому бросил пить. — Нет. Но это был последний раз, когда я был трезвым. Потом я понял, что не хочу терять контроль. — Ты никогда не терял контроль. — С тобой — терял. Сынмин встал, подошёл к шкафу, достал бутылку вина — красное, полусладкое, которое подарили на Новый год. Бутылка была пыльной, пробка просела. Он протёр её рукавом, поставил на стол. — Ты хочешь, чтобы я напился? — спросил Хенджун. — Я хочу, чтобы ты расслабился. — Я не расслабляюсь с алкоголем. — А с чем? — С тобой. Сынмин открыл бутылку. Пробка вылетела с глухим хлопком — вино пахло вишней, шоколадом, чем-то ещё, сладким и горьким одновременно. Он налил в два стакана — по половине. — Пей, — сказал он. — Не буду. — Первый раз за два года, восемь месяцев, четыре дня? Нарушишь сухой закон? — Не хочу. — Боишься? — Не боюсь. — А чего? Хенджун посмотрел на стакан. На красное вино, которое отражало свет лампы. На пузырьки воздуха, которые поднимались к поверхности. — Я не хочу быть не в себе, — сказал он. — Я хочу быть трезвым. Чтобы не сказать лишнего. — Лишнее ты уже сказал. — Что именно? — Что пришёл ко мне. Потому что некуда больше. Хенджун молчал. — Пей, — повторил Сынмин. Первые пять минут Хенджун просто держал стакан в руках. Смотрел на вино, на пузырьки воздуха, которые поднимались к поверхности, на игру света в гранях стекла. Нюхал — запах был терпким, сладковатым, с нотками вишни, с нотками дуба, с нотками чего-то ещё, что он не мог определить. Он поворачивал стакан в руках, смотрел, как жидкость стекает по стенкам. Он не спешил. Он не хотел спешить. — Ты действительно хочешь, чтобы я выпил? — спросил он. — Хочу. — Зачем? — Чтобы ты перестал быть главным врачом. Чтобы ты перестал быть начальником. Чтобы ты перестал быть тем, кто всегда прав. Будь просто человеком. — Я не умею быть человеком. — Научишься. Хенджун поднёс стакан к губам. Замер. Он чувствовал запах вина — терпкий, сладковатый, с нотками алкоголя. Он чувствовал его вкус — ещё не попробовав, только по запаху. — Ты боишься? — спросил Сынмин. — Нет. — Врёшь. — Да. — Тогда пей. Хенджун сделал глоток. Вино обожгло горло — неожиданно, по-молодому. Вкус был чужим, забытым, почти потерянным — он пил последний раз два года, восемь месяцев, три дня назад. Сладкое, терпкое, с горьким послевкусием. Хенджун закашлялся, поставил стакан на стол. — Горько, — сказал он. — Привыкнешь. — Не хочу привыкать. — Тогда зачем пьёшь? Хенджун посмотрел на него. Глаз его — единственный, живой — был влажным. — Чтобы ты не пил один, — сказал он. Сынмин взял свой стакан. Поднял. — За нас, — сказал он. — За нас, — повторил Хенджун. Первый бокал они выпили молча. Сынмин смотрел на Хенджуна — на его лицо, которое постепенно розовело, на единственный глаз, который становился влажнее, на руки, которые перестали дрожать. Хенджун смотрел на Сынмина — на его шрамы, на бинты, на синяк под глазом, оставленный Амандой. Они смотрели друг на друга, как смотрят на заходящее солнце — зная, что это не вернётся, но не в силах отвести взгляд. Вино было терпким, сладковатым, с горьким послевкусием. Оно согревало горло, живот, голову. С каждой секундой Сынмин чувствовал, как напряжение отпускает — не уходит, но ослабевает, как старый канат, который вот-вот порвётся. — Вкусно? — спросил он. — Ужасно, — ответил Хенджун. — Привыкнешь. — Не хочу привыкать. — Тогда зачем пьёшь? — Чтобы не думать. — О чём? — О том, что завтра меня заберут. Сынмин замер. — Кто? — Мать. Полиция. Не знаю. Кто-нибудь. — Ты поэтому здесь? — Я здесь, потому что хотел увидеть тебя в последний раз. Второй бокал они выпили быстрее. Сынмин налил — рука дрожала, вино плескалось о края. Хенджун взял стакан, поднёс к губам, но не пил. Смотрел на Сынмина. — Ты чего? — спросил Сынмин. — Смотрю. — На что? — На тебя. На живого. Настоящего. — Я всегда настоящий. — Нет. Ты всегда прячешься. — От кого? — От меня. От себя. От всех. Сынмин хотел возразить, но не смог. Потому что это была правда. Он пил вино — глоток за глотком — и чувствовал, как язык развязывается, как мысли путаются, как стены становятся мягче. — Я устал, — сказал он. — Знаю. — Ты не знаешь. Ты не знаешь, каково это — быть со мной. — С тобой? — Со мной. С тобой. С нами. Хенджун поставил стакан. — Расскажи, — сказал он. — Что рассказать? — Всё. Что думаешь. Что чувствуешь. Что хочешь сказать. Третий бокал они допили вместе, не чокаясь, не глядя друг на друга. Бутылка опустела. Сынмин поставил её на пол, обвёл рукой горлышко. — Всё, — сказал он. — Больше нет. — Достаточно, — ответил Хенджун. — Не достаточно. Мне нужно больше. — Чего? — Сил. Чтобы сказать тебе то, что я хочу сказать. — Говори. Сынмин поднял голову. Глаза его были красными — не от слёз, от вина, от бессонницы, от всего сразу. — Ты меня заебал, — сказал он. — Ты меня заебал своим садизмом. Хенджун не ответил. — Ты думаешь, что боль — это любовь. Ты думаешь, что если порезать меня на операции, если ударить, если унизить — я почувствую, что ты рядом. А я чувствую только боль. Только пустоту. Только страх. Голос его дрожал. — Я устал, Хан. Я устал быть твоей подопытной сучкой. Твоей игрушкой. Твоей грушей для битья. Я устал просыпаться и думать, что сегодня ты меня любишь или ненавидишь. Я устал засыпать и видеть твоё лицо. Я устал. Хенджун сидел, не двигаясь. Его единственный глаз был широко открыт. — Ты считаешь меня проституткой? — продолжал Сынмин. — Которую наняли на одну ночь, а на утро не прощаясь выставили за порог? Потому что именно так я себя чувствую. Каждый день. Каждую минуту. — Я никогда… — Ты никогда не говорил, что любишь меня. Ты никогда не обнимал меня просто так. Ты никогда не смотрел на меня так, чтобы я чувствовал себя человеком, а не расходным материалом. Сынмин замолчал. Вытер лицо рукавом — слёзы текли по щекам, горячие, солёные, невыносимые. — Мне кажется, что ты меня не любишь, — прошептал он. — Никогда не любил. Просто тебе было удобно. Я был рядом. Я терпел. Я не уходил. Я был твоей вещью. Хенджун вскочил. Стул упал — грохот разнёсся по кухне, отразился от стен, замер где-то под потолком. Он стоял, тяжело дыша, его единственный глаз горел. Не холодом — огнём. — Не смей, — сказал он. Голос его дрожал. — Не смей говорить, что я тебя не люблю. — Докажи, — ответил Сынмин. — Как? — Словами. Ты умеешь словами? — Не умею. — Тогда научись. Хенджун шагнул к нему. Опустился на колени прямо на полу. Взял лицо Сынмина в свои руки — холодные, дрожащие, но живые. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я люблю тебя с первого дня, как ты пришёл в больницу. Я люблю твои глаза, твои руки, твой смех. Я люблю, когда ты дерзишь мне. Я люблю, когда ты молчишь. Я люблю тебя даже тогда, когда ненавижу. Глаза его наполнились слезами. Они текли по щекам, смешивались с кровью на разбитой губе, капали на руки Сынмина. — Я не умею говорить, — продолжал он. — Я не умею любить, как нормальные люди. Я не умею обнимать. Я не умею говорить «я скучал». Я умею только резать. Только причинять боль. Потому что меня научили, что боль — это единственное, что остаётся. Что любовь проходит, а шрамы остаются. Он всхлипнул — громко, по-детски. — Прости меня, — сказал он. — Прости за всё. За каждый порез, за каждый удар, за каждую минуту, когда ты чувствовал себя одиноким. Я не хотел. Я просто не знал, как по-другому. Сынмин смотрел на него. На человека, который всегда был скалой, всегда был холодным, всегда был непроницаемым. Который сейчас стоял на коленях, плакал и просил прощения. — Обними меня, — попросил Хенджун. — Пожалуйста. Сынмин не отказался. Он встал, подошёл к Хенджуну, опустился рядом. Обнял его — крепко, как обнимают ребёнка, как обнимают самое дорогое, что есть в жизни. Хенджун прижался к нему, уткнулся лицом в плечо, замер. — Я не уйду, — сказал Сынмин. — Обещаешь? — Обещаю. — Не бросай меня. — Не брошу. Они сидели на полу, обнявшись, пьяные, разбитые, но живые. Сынмин отстранился первым. Посмотрел на Хенджуна — на его лицо, мокрое от слёз, на повязку, съехавшую набок, на разбитую губу. — Иди сюда, — сказал он. — Я здесь. — Ближе. Сынмин взял его за руку, помог встать. Подвёл к креслу, сел сам, а Хенджуна посадил к себе на колени — как сажают ребёнка, как сажают любимого. Хенджун не сопротивлялся. Он сидел смирно, положив голову на плечо Сынмина, и смотрел на его руки. — Ты помнишь, как мы впервые поцеловались? — спросил он. — В подсобке. Ты ударил меня. — Ты ударил меня. — Нет, ты. Скальпелем. — А, да. А потом ты поцеловал меня. — Потом ты поцеловал меня. — Потом мы… — Потом мы, — закончил Сынмин. Хенджун усмехнулся. — Странные мы, — сказал он. — Странные. — Но любим друг друга. — Любим. Сынмин провёл рукой по его волосам — мягким, чёрным. Хенджун закрыл глаз, замурлыкал — тихо, как кот. — Ты сейчас котёнок, — сказал Сынмин. — Я всегда котёнок. — Ты всегда был злым котом, который царапается. — А сейчас? — Сейчас — добрым. Хенджун потёрся щекой о его плечо. Сынмин засмеялся. Они целовались долго — не торопясь, не сжимая, не кусая. Просто касались губами губ, дышали одним дыханием, чувствовали тепло друг друга. Хенджун был непривычно мягким. Он не требовал, не доминировал, не кусал. Он просто сидел на коленях Сынмина, обнимал его за шею и целовал — как целуют в первый раз, когда ещё не знаешь, что будет дальше. — Ты стал другим, — сказал Сынмин. — Я стал собой. — Ты никогда не был таким. — Я никогда не был так пьян. — Ты не пьян. — Пьян. Тобой. Сынмин сжал его талию, притянул ближе. — Я люблю тебя, — сказал он. — Знаю. — Ты знаешь, что я люблю тебя? — Теперь знаю. — А раньше? — Раньше думал, что ты терпишь меня. — Нет. Я любил. С первого дня. Хенджун опустил голову на его плечо. — Почему ты не сказал? — Боялся. — Чего? — Что ты уйдёшь. — Куда? — От меня. Как все. Сынмин гладил его по спине — медленно, ритмично, успокаивающе. Хенджун таял в его руках, как снег на солнце, как воск от огня, как лёд под тёплой водой. — Скажи мне что-нибудь, — попросил он. — Что? — Что-нибудь. Что угодно. Только говори. — Ты мой. — Ещё. — Я не отпущу тебя. — Ещё. — Я убью любого, кто попытается тебя забрать. — Ещё. — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Хенджун выдохнул — шумно, счастливо. — Этого достаточно, — сказал он. Они целовались снова. Долго, медленно, не отрываясь. Сынмин отстранился. Посмотрел на Хенджуна — в его единственный глаз, который блестел, как звезда. — Слушай, — сказал он. — Что? — Это ведь был не бинокль, да? Хенджун замер. — Что? — То, что встало. У тебя в штанах. Не бинокль. Хенджун покраснел. Впервые за много лет — густо, ярко, до корней волос. — Я… — начал он. — Не ври, — перебил Сынмин. — Я знаю, что такое стояк. И я знаю, что такое бинокль. Они выглядят по-разному. — Я… — Хан. — Да, — выдохнул Хенджун. — Это был не бинокль. Это был… я… ты… мы… — Ты возбудился, когда увидел меня. — Да. — И когда Аманда кричала. — Да. — И когда я ударил тебя. — Да. — Тебя возбуждает моя агрессия. — Да. — Тебя возбуждает, когда я тебя бью. — Да. — Тебе нравится быть подчиненным. — Да. Сынмин сжал его шею — не сильно, но ощутимо. Хенджун застонал — протяжно, сладко. — Попроси, — сказал Сынмин. — Что? — Попроси, чтобы я бил тебя. Всегда. — Бей меня. Всегда. — Чтобы я был сверху. — Будь сверху. — Чтобы я был доминантом. — Будь доминантом. — Чтобы я был папочкой. Хенджун замер. Глаз его расширился. — Папочкой? — переспросил он. — Да. Хочешь? — Хочу. — Тогда попроси. — Будь моим папочкой. Сынмин улыбнулся. — Хороший мальчик, — сказал он. Он сжал шею Хенджуна сильнее — не до боли, но до границы. Хенджун выгнулся дугой, открыл рот, задышал часто, поверхностно. Из уголка его губ потекла слюна — тонкая ниточка, прозрачная, блестящая. Сынмин наклонился и слизнул её. Губы Хенджуна были мягкими, солёными, дрожащими. — Ещё, — прошептал Хенджун. — Чего? — Всего. Всего, что ты можешь дать. Сынмин поцеловал его — жадно, глубоко, впуская язык в рот Хенджуна. Тот стонал — тихо, протяжно, как мурлыкающий кот. Его руки блуждали по спине Сынмина, сжимали ткань свитера, царапали спину. — Хен, — прошептал Хенджун. Сынмин замер. — Что ты сказал? — Хен. Я назвал тебя Хен. — Ты никогда меня так не называл. — А теперь буду. — Почему? — Потому что ты мой папочка. Сынмин почувствовал, как внутри всё переворачивается. От этого слова — «Хен» — от этого звука, от того, как Хенджун произнёс его, с придыханием, с уважением, с любовью. — Скажи ещё раз, — попросил он. — Хен. — Ещё. — Хен. Хен. Хен. — Я люблю тебя. — Я знаю. Сынмин отпустил его шею. Хенджун выдохнул — облегчённо, но с ноткой сожаления. — Не переживай, — сказал Сынмин. — В следующий раз подольше. — Обещаешь? — Обещаю. Время было шесть утра. За окном светало — серый, мутный рассвет пробивался сквозь шторы. Где-то за стеной запели птицы — невпопад, сонно, нехотя. Где-то вдалеке проехала машина — шины зашуршали по мокрому асфальту. Сынмин и Хенджун сидели на полу, обнявшись. Хенджун всё ещё был на коленях Сынмина, его голова лежала на плече, глаза были закрыты. — Нам нужно поспать, — сказал Сынмин. — Не хочу. — Организму нужно. — Организму нужен ты. — Я никуда не уйду. — Обещаешь? — Обещаю. Хенджун открыл глаз. Посмотрел на него. — Тогда поспим, — сказал он. В этот момент дверь на кухню открылась. На пороге стояла Аманда. В халате — синем, махровом, с вышитыми цветами. С растрёпанными волосами, с опухшим лицом, с красными глазами. Она смотрела на них — на Хенджуна, сидящего на коленях Сынмина, на их обнимающиеся руки, на их лица, раскрасневшиеся, мокрые от слёз и поцелуев. — Я так и знала, — сказала она. Сынмин вздохнул. — Аманда, это не… — Не ври мне! Я видела! Вы целовались! — Мы не… — Я не слепая! Я не глухая! Я всё видела, всё слышала! Она шагнула в кухню. Её лицо было красным — от гнева, от бессонницы, от всего. — Вы голубые! Я всегда знала! Сынмин встал. Хенджун остался сидеть на полу, глядя на неё снизу вверх. — Я не гей, — сказал Сынмин. — А это что? — Аманда показала на Хенджуна. — Это гей. — Сынмин показал на Хенджуна. — Он гей. Хенджун поднял руку. — Я не гей, — сказал он. — Что? — спросил Сынмин. — Я не гей. Я лесбиянка. Тишина. Сынмин смотрел на него. — Ты лесбиянка? — переспросил он. — Да. — С хуя ли ты лесбиянка? — У меня длинные волосы. — У тебя повязка на глазу. — Это не мешает. — Ты не можешь быть лесбиянкой, ты мужик! — А ты не можешь быть геем, ты женат. Сынмин открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Это другое. — Это то же самое. — Нет. — Да. Аманда переводила взгляд с одного на другого. — Вы пьяны, — сказала она. — Да, — ответили они хором. Аманда подошла к столу. Взяла пустую бутылку из-под вина — зелёное стекло, этикетка с золотыми буквами. Повертела в руках. — Вы выпили всю бутылку? — Да, — ответил Сынмин. — Вдвоём? — Втроём. Вино было неплохое. — Ты заслужил, — сказала Аманда. Она размахнулась и ударила бутылкой по голове Хенджуна. Звук был глухим, противным — стекло ударило по черепу, разбилось на осколки. Хенджун вскрикнул — негромко, удивлённо — прижал руку к голове. Кровь потекла между пальцев — алая на бледной коже. — Аманда! — закричал Сынмин. — А что? — ответила она. — Он заслужил. В мой дом пришёл, моё вино выпил, на моём муже сидел. — Ты с ума сошла! — Я? Это я сошла с ума? Это вы, голубки, с ума сошли! Хенджун сидел на полу, прижимая руку к голове. Кровь капала на пол, на халат Аманды, на тапки Сынмина. — Мне больно, — сказал он. — А мне насрать! — ответила Аманда. Сынмин помог Хенджуну встать. Повёл его из кухни. — Стоять! — закричала Аманда. — Куда вы? — В спальню. — Ко мне в спальню? — В гостевую. — Нет! Он уходит! Из моего дома! Аманда схватила Хенджуна за руку, потащила к выходу. Хенджун не сопротивлялся — он был пьян, растерян, с разбитой головой. — Вон отсюда! — кричала Аманда. — Вон, пидор лесбийский! Сынмин перехватил её руку. — Отпусти, — сказал он. — Не отпущу. — Отпусти, я сказал. — Ты за него? Ты выбираешь его? Изменяешь мне с мужиком? — Я не изменяю. Я просто… — Что? — Я его люблю. Аманда замерла. — Что? — переспросила она. — Я его люблю. — Ты… — Я люблю его, Аманда. И если ты его выгонишь, я уйду с ним. Аманда смотрела на него. Её лицо менялось — от гнева к удивлению, от удивления к боли, от боли к чему-то ещё. — Ты правда его любишь? — спросила она. — Правда. — А меня? Сынмин молчал. — А меня ты не любишь? — Я уважаю тебя, Аманда. Ты мать моих детей. Но я тебя не люблю. — Никогда не любил? — Никогда. Аманда отпустила Хенджуна. Повернулась к Сынмину. Замахнулась — но не ударила. Опустила руку. — Идите спать, — сказала она. — Я не хочу вас видеть. Они пошли в гостевую спальню. Сынмин вёл Хенджуна под руку — тот шатался, иногда останавливался, прижимал руку к голове, смотрел на кровь. — Она меня убила, — сказал он. — Не убила. Рана поверхностная. — Откуда ты знаешь? — Я врач. Хенджун усмехнулся. — Я тоже врач. — А ведёшь себя как ребёнок. — Я был хорошим врачом. — Был? — Ещё есть. В спальне было темно — шторы задёрнуты, свет не горел. Сынмин включил ночник — тусклый, жёлтый, отбрасывающий тени на стены. Усадил Хенджуна на кровать, сел рядом. — Дай посмотрю, — сказал он. Хенджун убрал руку от головы. Рассечённая бровь — та же, что и от двери, только глубже, длиннее. Кровь сочилась, но не сильно. — Шить не надо, — сказал Сынмин. — Заживёт. — Я знаю. — Сейчас обработаю. Он встал, нашёл в шкафу аптечку — старую, пыльную, с прошлого года, когда Кайл разбил коленку. Достал перекись, вату, пластырь. Обработал рану — Хенджун зашипел, но не дёрнулся. Наклеил пластырь. — Готово. — Спасибо, папочка, — сказал Хенджун. Сынмин замер. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Это вино говорит? — Нет. Это я. Сынмин сел рядом. Обнял его. — Ложись спать. — Ты со мной? — Со мной. Они легли. Сынмин на спину, Хенджун на бок, положив голову ему на грудь. — Ты слышишь моё сердце? — спросил Сынмин. — Да. — Как бьётся? — Сильно. Быстро. — Для тебя. — Я знаю. Они лежали молча. Тишина была тёплой, уютной, безопасной. Рука Сынмина блуждала по спине Хенджуна — медленно, ритмично, успокаивающе. Хенджун таял, как воск от свечи, как снег от солнца, как лёд от тепла. — Хен, — прошептал он. — М? — Я хочу тебя. — Сейчас? — Сейчас. — Ты пьян. — Я трезвее, чем был. — У тебя голова разбита. — Это не мешает. — Аманда в соседней комнате. — Она спит. — Дети спят. — Дети спят. Сынмин смотрел на него. На его лицо — бледное, усталое, но живое. На повязку на глазу. На пластырь на лбу. — Чего ты хочешь? — спросил он. — Твоих рук. — Каких? — Любых. Просто трогай меня. Сынмин провёл рукой по его груди — поверх рубашки, по пуговицам, по рёбрам. Хенджун выдохнул — шумно, счастливо. — Ещё, — попросил он. Сынмин провёл по животу, по бокам, по спине. Хенджун изгибался, как кошка, как струна, как лук перед выстрелом. — Я хочу доставить тебе удовольствие, — сказал Сынмин. — Доставь. Сынмин спустился ниже. Он не стал раздевать Хенджуна — только расстегнул ширинку, опустил руку внутрь. Хенджун был горячим, твёрдым, пульсирующим. — Не сдерживайся, — сказал Сынмин. — Не буду. Он двигал рукой медленно, ритмично, в такт дыханию. Хенджун стонал — тихо, сдавленно, закусывая губу. — Ты меня слышишь? — спросил Сынмин. — Да. — Ты любишь меня? — Да. — Кто я для тебя? — Папочка. — Кто ещё? — Всё. Ты для меня всё. — Тогда кончи для меня. Хенджун кончил — с рычанием, с дрожью, с солёными слезами на щеках. Сынмин вытер руку о простыню. — Хороший мальчик, — сказал он. — Я люблю тебя, — ответил Хенджун. — Я знаю. Они лежали в темноте, тяжело дыша. Где-то за стеной залаяла собака, где-то проехала машина, где-то запели птицы — наступало утро. — Аманда, наверное, ушла, — сказал Сынмин. — Откуда ты знаешь? — Тишина. Не слышно её шагов. — А дети? — В школу. Уже, наверное, ушли. Хенджун повернулся к нему. — Мы остались одни. — Да. — Что будем делать? — Спать. — А потом? — Потом — жить. — Это страшно. — Знаю. Сынмин обнял его, прижал к себе. — Спи, — сказал он. — Завтра будет новый день. — Ты будешь рядом? — Всегда. Хенджун закрыл глаз. Они уснули. Утром, когда солнце уже поднялось высоко, в спальню заглянул Кайл. Увидел отца, спящего с каким-то дядей. Подумал — и ушёл. На кухне он оставил записку: «Папа, я в школу. Стэн тоже. Мама ушла. Пирата не буди, он спит». Сынмин прочитал записку через час. Улыбнулся. — Твой сын знает, что я пират, — сказал он Хенджуну, который ещё не проснулся. — Я хороший пират, — пробормотал тот во сне. — Ты пьяный пират. — И лесбиянка. — И лесбиянка. Сынмин поцеловал его в лоб, накрыл одеялом и пошёл на кухню варить кофе. За окном вставало солнце.