Вне зоны досягаемости

Шум стадиона постепенно затихал за толстыми бетонными стенами. В раздевалке Изуку менеджеры и спонсоры уже вовсю открывали шампанское и громко спорили по телефонам — ничья с самим «Великим Взрывом» для безвестного новичка из фавел была равносильна триумфу. Контракт на реванш обещал быть астрономическим. Но Мидория сидел на кушетке, словно в вакууме. Тренер аккуратно срезал тейпы с его подрагивающих пальцев, что-то радостно приговаривая на португальском, но Изуку не слышал ни слова. В его голове по-прежнему стояла та самая абсолютная, пугающая тишина. Никакого звона. Никакого жара. Но теперь этот покой казался ему искусственным, как затишье перед мощным штормом. «Он сказал, что я его партнер…» — Изуку до боли сжал зубы, уставившись на свои разбитые костяшки. Его разум яростно бунтовал против этой мысли. Он не хотел быть связанным с этим высокомерным, агрессивным американцем, который только что избивал его на ринге, а до этого душил у шкафа. Изуку привык всё контролировать, привык добиваться всего своей силой. И мысль о том, что его биология, его собственное тело теперь зависит от Кацуки Бакуго, казалась ему унизительной и пугающей. — Изуку, эй, ты меня слышишь? — тренер похлопал его по плечу, заглядывая в лицо. — Завтра утром летим обратно. Надо подлечить твои шрамы и начать подготовку. Этот Бакуго — монстр, но в следующий раз мы его сделаем. — Да… — глухо отозвался Мидория, поднимаясь со скамьи. — Да, тренер. Конечно. Мне нужно в душ. Он набросил на плечи куртку и вышел в длинный, полутемный коридор, ведущий к душевым. Здесь, вдали от камер и ликующей толпы, горело всего несколько ламп. Но стоило Изуку завернуть за угол, как его сердце пропустило удар. У стены, скрестив руки на груди, стоял Бакуго. Он уже переоделся в черную свободную толстовку, скрывающую его мощные плечи, а на бровь был наклеен чистый аккуратный пластырь. Кацуки ждал его. Мидория замер, инстинктивно сжав кулаки. В его голове по-прежнему не было никакой романтики или влечения — только глухое раздражение, спортивная злость и непонимание. Напряжение между ними можно было резать ножом. — Чего тебе еще надо, чемпион? — резко спросил Изуку, сделав шаг вперед. — На ринге не натренировался? Бакуго медленно оттолкнулся от стены и подошел ближе. На его лице не было и следа той паники, что била его пару часов назад. Он вернул свою маску абсолютного превосходства. Он смотрел на Изуку сверху вниз, оценивающе и холодно. — Слушай меня сюда, бразилец, — тихо, но отчетливо произнес Кацуки, и в его голосе проскользнули стальные нотки. — То, что произошло в раздевалке — останется там. Ты улетаешь к себе, я остаюсь здесь. Мы не друзья, мы не пара, и мне плевать на все эти сказки про «судьбу». Изуку нахмурился, чувствуя, как внутри закипает злость: — Думаешь, я напрашиваюсь к тебе в друзья? Да мне плевать на тебя еще больше, Бакуго. Я приехал сюда за поясом, а не за твоими глупыми поцелуями. — Вот и отлично, — Кацуки зло усмехнулся, но его взгляд на секунду задержался на лице Мидории. — Но ты должен знать одну вещь, идиот. То, что у тебя сейчас в башке не звенит — это временно. Дня три. Максимум неделя. А потом эта хрень вернется. И она ударит по тебе в два раза сильнее, потому что твое тело уже узнало вкус «тишины». Изуку застыл. Слова Кацуки ледяным током прошли по его спине. — И что ты предлагаешь? — хрипло спросил Мидория. Его тело, словно подтверждая слова чемпиона, предательски отозвалось легким, едва заметным теплом в груди от опасной близости американца. Он ненавидел эту реакцию. — Ничего не предлагаю, — Бакуго развернулся спиной и сделал несколько шагов в сторону выхода. — Наслаждайся тишиной, пока можешь, новичок. Скоро ты начнешь сходить с ума. И когда этот ад вернется… ты сам приползешь ко мне. Кацуки ушел, растворившись в тени коридора, а Изуку остался стоять, тяжело дыша. Он ненавидел Бакуго. Ненавидел его гордость. Но внутри, где-то глубоко на подсознании, его тело уже начало обратный отсчет до следующей лихорадки. «Я докажу тебе, что ты ошибаешься, золотоволосый придурок», — зло подумал Изуку, резко разворачиваясь к душевым. — «Мое тело принадлежит только мне». Уже на следующий день Изуку вместе со своей командой сидел в самолете, летящем обратно в Рио-де-Жанейро. Весь полет он упрямо игнорировал редкие, едва заметные отголоски шума в ушах, списывая всё на обычную усталость после тяжелого боя. В его голове созрел четкий, железобетонный план. Раз уж этот бред с «партнерством» начался из-за гормонов и биологии, значит, нужно было просто перебить этот сбой кем-то другим. Той самой девушкой-моделью, по которой он якобы тосковал все эти месяцы. Чужое, правильное женское прикосновение должно было раз и навсегда заглушить этот дурацкий компас, настроенный на Бакуго. Изуку верил в это всей душой.

***

Возвращение в Рио-де-Жанейро встретило Изуку привычным, удушливым зноем, запахом океанской соли и выхлопных газов, который мертвым маревом стоял над фавелами. Город ликовал. На стенах бедных кварталов уже вовсю появлялись свежие граффити с его изображением, а в местном боксерском зале мальчишки дрались за право просто подержать его тренировочные перчатки. Изуку Мидория стал национальным героем, парнем, который заставил самого «Великого Взрывоопасного» Бакуго пятиться к канатам. Первые четыре дня дома прошли в каком-то лихорадочном, рабочем угаре. Изуку ожесточенно, до кровавых мозолей тренировался по два раза в день. Он бегал по крутым, извилистым ступеням фавел под палящим солнцем, выжимая из своего тела абсолютно всё, сознательно доводя себя до состояния полного, бесчувственного изнурения. Он делал это ради одной цели — приходя домой, просто падать на матрас и засыпать без мыслей. В его голове по-прежнему царила благословенная, тихая пустота. Ни единого писка. Никакого давления. Изуку торжествовал. Он мысленно смеялся над пророчеством Бакуго, уверяя себя, что его воля и спортивный режим оказались сильнее глупых биологических сказок американца. Но на пятый день, во время вечернего спарринга, в глубине его черепа раздался первый, едва различимый щелчок. Изуку замер, пропустив легкий удар в челюсть от спарринг-партнера. Сердце испуганно екнуло. Сначала этот звук был похож на легкий шорох помех в неисправных наушниках, но к вечеру шестого дня он превратился в плотный, непрерывный, вибрирующий ультразвук. Этот писк сверлил мозг изнутри, лишая сна и аппетита. Вместе со звуком вернулся и проклятый, удушливый жар. Градусник подмышкой стабильно показывал тридцать восемь и пять, кожа снова стала сухой и горячей, а мышцы начало противно, нудно ломить, словно при тяжелом гриппе. Понимая, что время стремительно исходит и лихорадка вот-вот окончательно свалит его с ног, лишив рассудка, Изуку решил активировать свой план. Его гордость, упрямая и жесткая, как бразильские скалы, требовала немедленно доказать телу, что оно ошибается. Через своего нового влиятельного менеджера, который теперь имел выходы на элиту шоу-бизнеса, Мидория экстренно организовал закрытую встречу. Та самая популярная топ-модель с мировым именем, чьи плакаты раньше украшали стену его скромной комнаты, а образ транслировался из каждого утюга, с легкостью согласилась поужинать с новой молодой звездой мирового бокса. Для нее это был отличный пиар, для него — вопрос выживания. Они встретились в закрытом, дорогом ресторане на холмах предгорья, откуда открывался потрясающий, залитый огнями вид на ночную Копакабану и бушующий океан. Девушка была безупречна. На ней было открытое шелковое платье, подчеркивающее идеальную фигуру, длинные темные волосы пахли дорогим парфюмом, а безупречное лицо с обложек журналов светилось мягкой, профессиональной улыбкой. Она кокетливо поправляла локоны, увлеченно рассказывала о своих последних показах в Париже и осторожно касалась его ладони, выражая свое восхищение его стойкостью на ринге. Картинка была идеальной. Мечта любого парня из трущоб. Но внутри Изуку была выжженная, мертвая пустыня. Его рассудок тщетно пытался зацепиться за эту красоту, вызвать внутри хотя бы искру прежнего, фанатского восхищения, но сознание оставалось абсолютно холодным. Картинка напрочь отказывалась оживать. В то же время гул в ушах Мидории нарастал с каждой минутой, превращаясь в оглушительный, разрывающий барабанные перепонки набат. Перед глазами начали плыть темные круги, лоб покрылся мелкой, липкой испариной, а под курткой тело буквально плавилось от невыносимой лихорадки. Терпеть больше не было сил. Понимая, что еще немного — и он просто потеряет сознание прямо за этим столом, Изуку решил пойти напролом. Он должен был перебить этот сбой. Силой. — Изуку? С тобой всё в порядке? У тебя такой странный взгляд… и ты весь бледный, — удивленно и немного испуганно протянула девушка, заметив, как боксер тяжело дышит, уставившись в одну точку. — Да… всё отлично. Просто немного душно, — хрипло, едва узнавая собственный голос, выдавил Мидория. Он резко, почти грубо поднялся со своего места, заставив ножки стула жалобно скрипнуть по мраморному полу. Сделав два шага, он подошел к девушке, мягко, но крепко взял ее за обнаженные плечи и силой заставил подняться. Изуку наклонился, закрывая глаза, и попытался обнять ее, прижимая к себе, а затем — поцеловать. Его разум в этот момент отчаянно, до кровавых слез молил: «Пожалуйста, пусть это сработает. Пусть наступит тишина. Перебей этого американца. Пожалуйста…» Но стоило его губам коснуться ее мягких губ, а пальцам почувствовать гладкую женскую кожу, как Изуку словно прошибло мощнейшим, смертельным разрядом тока. Вместо долгожданного облегчения и прохлады внутри его предплечий и живота взорвалась дикая, удушающая волна чистого, первобытного отвращения. Тело отреагировало мгновенно, жестоко и абсолютно бесконтрольно, подчиняясь древнему вирусу влечения, который не терпел суррогатов. К горлу Изуку подкатил резкий, судорожный спазм тошноты. Организму было физически, биологически плохо от чужого, «не того» прикосновения. Желудок скрутило такой сильной судорогой, что парень едва не согнулся пополам. Звон в ушах в ту же секунду усилился в стократ, превратившись в яростный, торжествующий рев, от которого из носа Изуку тонкой струйкой потекла темная кровь. Мидория с глухим рыком отпрянул от испуганной модели, едва не перевернув изящный столик с бокалами. Стекло со звоном разлетелось по полу. Он в ужасе зажал рот ладонью, судорожно хватая ртом воздух, пока девушка в полном шоке и недоумении смотрела на него, прижимая руки к груди. — Извини… мне нужно… я должен идти, — прохрипел Мидория сквозь сжатые пальцы и, не оборачиваясь, шатаясь, бросился прочь из вип-зоны ресторана. Он практически вывалился на улицу через черный ход, проигнорировав удивленные взгляды персонала, и побежал вниз по склону, подальше от ярких огней заведения. Ноги заплетались, его шатало из стороны в сторону, как пьяного. Изуку выскочил на безлюдную, темную часть набережной, где о прибрежные скалы с грохотом разбивались черные океанские волны. Силы окончательно покинули его. Мидория рухнул на колени прямо на прохладный, влажный песок, и его крупно, судорожно затрясло в настоящей, беспомощной истерике. Лихорадка выжигала легкие, пот градом катился по лицу, смешиваясь с солеными брызгами океана и кровью из носа. В ушах стоял сплошной, сводящий с ума, победный гул. Все его иллюзии, вся его хваленая гордость бразильского бойца были растоптаны и разбиты в пух и прах за одну секунду. Чужое прикосновение не просто не помогло — оно едва не вывернуло его наизнанку, показав, что его тело больше не принадлежит ему. Внутренний компас его биологии напрочь отказался подчиняться разуму. Он жестко, упрямо и бескомпромиссно указывал только в одну-единственную сторону — через океан, обратно на север, в Нью-Йорк. К Кацуки Бакуго. Изуку уткнулся лицом в мокрый песок, тяжело, прерывисто дыша и скребя пальцами землю. Он ненавидел этого высокомерного американца всеми фибрами своей души. Он презирал его спесь. Но его собственное тело уже сделало свой окончательный выбор, и без Бакуго оно теперь медленно, мучительно умирало. На коленях приползешь... Проклятый американец был прав во всем.

***

Спустя три дня после провального свидания на набережной Изуку уже физически не мог тренироваться. Но его упрямство граничило с безумием. Он заставил себя прийти в зал, намотал тейпы на дрожащие руки и попытался выйти на легкую разминку. Однако стоило ему сделать пару прыжков, как ноги предательски подкосились. Мидория с глухим стуком рухнул на брезентовый настил ринга, тяжело и хрипло дыша. Температура внутри него зашкаливала за все допустимые пределы, кожа буквально полыхала, а из ушей от невыносимого, сверлящего ультразвука, казалось, вот-вот брызнет кровь. Лихорадка выжигала его изнутри. Никакие сильные жаропонижающие, блокаторы и таблетки больше не помогали — измученный организм просто отвергал их, вызывая лишь новые приступы тошноты. Бразильский тренер Изуку, в панике наблюдая, как его лучший боец и надежда всей страны на глазах превращается в тень, забил тревогу. Он понимал, что обычная медицина тут бессильна. Тайком от прессы и назойливых менеджеров он привез в тренировочный лагерь лучшего в стране спортивного вирусолога и эндокринолога. Когда пришли экстренные результаты анализов крови, пожилой врач лишь шокированно покачал голову, разглядывая графики нейронной активности: — У него критический, смертельный уровень гормонального истощения и аномальная активность в слуховых центрах мозга. Физически его органы целы, но его собственный мозг сейчас буквально выжигает сам себя. Такое медицинское чудо бывает только в одном случае... Это тяжелейшая форма подавления связи истинных партнеров. Его организм медленно умирает без того американского боксера, Кацуки Бакуго. Если они не соприкоснутся в ближайшие несколько дней, Изуку просто впадет в кому, из которой уже не выйдет. Тренер Мидории в ужасе схватился за голову. В его памяти мгновенно ожили странные, обрывочные фразы американских медиков в Лас-Вегасе и то, как Изуку внезапно исцелился и ожил в третьем раунде после того, как Бакуго заперся с ним в раздевалке. Гордость гордостью, спортивные амбиции — вещь важная, но сейчас на кону стояла жизнь его подопечного, который был ему как сын. Не теряя ни минуты, бразильский тренер напрямую набрал личный номер наставника Бакуго. Как оказалось, на другом конце океана, в элитном пригороде Нью-Йорка, ситуация была ничуть не лучше. Кацуки, наотрез отказавшийся от токсичных слабительных после жесткого запрета врачей, сейчас в лихорадочном бреду громил собственный особняк. Он сгорал заживо, задыхался от звона, но упрямо, со слезами ярости на глазах запрещал кому-либо звонить «этому чертовому бразильскому выскочке». Оба бойца были слишком гордыми и дикими, чтобы добровольно признать свое поражение перед природой. Наплевав на вековую спортивную вражду, амбиции и яростные протесты самих парней, тренеры приняли единственное верное решение. Действуя через проверенных, лояльных врачей и крупных промоутеров, они всего за несколько часов состряпали, утвердили и подписали экстренный контракт на незамедлительный реванш в Нью-Йорке. Для прессы, фанатов и миллионов зрителей по всему миру это преподнесли как «невероятную, яростную жажду обоих великих бойцов выявить абсолютного чемпиона после спорной ничьей». Билеты разлетелись за минуты, спонсоры ликовали, предвкушая золотые горы. Но истинная причина этого шоу была одна — спасти парням жизнь. Изуку перевозили в США практически в полуобморочном состоянии, накачав слабыми физрастворами, чтобы он просто не упал по дороге. Его вели под руки через закрытый, изолированный VIP-терминал аэропорта Кеннеди, натянув на глаза глубокий капюшон спортивной куртки, чтобы папарацци не дай бог не увидели его осунувшееся, мертвенно-бледное лицо. Мидория едва соображал, где находится и какой сегодня день недели. Внутри всё горело, кости ломило от дикой стужи, а в воспаленной голове стучала только одна ядовитая, унизительная мысль: «Мы снова увидимся. Не потому, что я хочу этого... а потому что этот чертов вирус влечения, как собаку на поводке, заставляет меня ползти к нему». По жестким условиям контракта, пути назад уже не было. На следующий день была назначена официальная большая пресс-конференция и первая битва взглядов face-to-face перед сотнями камер. Шоу должно было продолжаться, даже если оба чемпиона держались на грани жизни и смерти.