Вне зоны досягаемости

Зал прессы в «Madison Square Garden» напоминал растревоженный улей. Сотни журналистов со всего мира, вспышки фотокамер, слепящие софиты и тяжелый гул голосов. На кону стоял самый ожидаемый реванш года, и организаторы выжали из этого события максимум пафоса. Но за длинным столом с микрофонами, разведенные по разным углам, сидели два живых мертвеца. Изуку сидел, намертво вцепившись пальцами в край стола под брезентовой скатертью. На нем был строгий черный костюм, призванный скрыть, как сильно бьет его крупная, лихорадочная дрожь. Под толстым слоем грима, который наложили визажисты, лицо казалось гипсовой маской, а в ушах стоял такой страшный, оглушительный свист, что вопросы журналистов долетали до него словно из-под воды. Жар выжигал легкие. Каждое слово давалось с титаническим трудом. На противоположном конце стола сидел Бакуго. Его ситуация была не лучше. Чемпион США, всегда дерзкий и вальяжный на публике, сейчас застыл каменным изваянием. Его алые глаза были налиты кровью, а челюсти сжаты так, что на скулах ходили желваки. Он дышал глубоко и редко, пытаясь удержать ускользающее сознание. Кацуки не смотрел на Изуку. Его гордость, растоптанная тем фактом, что тренеры узнали правду и силой притащили его сюда, требовала сохранять маску абсолютного, ледяного безразличия. — Изуку Мидория! — прорвался сквозь пелену гула голос американского репортера. — После ничьей в Лас-Вегасе эксперты говорят, что вам просто повезло. Что вы скажете чемпиону сегодня? Изуку медленно придвинул к себе микрофон. Его рука едва заметно ходила ходуном. — Я приехал сюда… за победой, — хрипло, но твердо произнес он, заставляя себя выпрямить спину. Каждое слово отзывалось болью в висках. — В прошлый раз Бакуго повезло уйти с ринга на своих ногах. В этот раз… я заберу пояс. Трибуны журналистов одобрительно загудели. Бакуго резко повернул голову в его сторону. Его взгляд, полный дикой, первобытной ярости, буквально пригвоздил Изуку к месту. — Этот кусок дерьма много на себя берет, — сорвался на рык Кацуки, хватая свой микрофон. Голос американца был сорван лихорадкой, но в нем по-прежнему звенела опасная сила. — Я уничтожу тебя в первом же раунде, бразилец. Ты никто. И звать тебя никак. Ты сдохнешь на этом ринге. Они играли свои роли. Они орали друг на друга, брызжа злостью, как и положено непримиримым соперникам. Журналисты были в восторге от такого накала. Но никто из присутствующих в зале не знал, что эта ярость была вызвана не спортивной злостью. Это была паника двух хищников, которые сходили с ума от близости друг друга, но не могли сделать главное — соприкоснуться, чтобы остановить этот ад. — А теперь, господа, битва взглядов! Face-to-face! — объявил промоутер, выходя на середину. Изуку и Кацуки одновременно поднялись со своих мест. Земля ушла у Мидории из-под ног, он едва не качнулся назад, но силой воли удержал равновесие. Они подошли к центру сцены и встали лицом к лицу перед десятками направленных на них объективов. Расстояние между ними сократилось до тридцати сантиметров. И в этот момент лихорадка обоих вспыхнула с утроенной силой. Их тела, оказавшись так близко, буквально закричали от голода. Жар между ними стал осязаемым, как у открытой печи. Изуку смотрел прямо в алые глаза Бакуго. Они стояли так близко, что Мидория чувствовал прерывистое, горячее дыхание чемпиона на своем лице. Его взгляд против воли снова опустился на чужие губы. Внутри все переворачивалось от тошноты и дикого, животного желания одновременно. Кацуки смотрел на него сверху вниз, его ноздри трепетали, а пальцы, сжатые в кулаки, дрожали от напряжения. Они ненавидели друг друга. Ментально они были готовы разорвать друг другу глотки прямо сейчас, без перчаток. Но их биология умоляла об обратном. Это была изощренная пытка — стоять так близко, чувствовать запах своего единственного спасения и не иметь возможности сделать даже шаг навстречу под прицелом сотен камер. — Достаточно! Спасибо, господа! — промоутер развел их в стороны, прерывая эту невыносимую дуэль. Бакуго резко развернулся и, не дожидаясь окончания съемок, быстрым, тяжелым шагом скрылся за кулисами. Изуку проводил его взглядом, чувствуя, как по его шее катится холодный пот. До боя оставались сутки, и оба понимали: в таком состоянии они просто не доживут до выхода на ринг. Нужно было что-то делать. Прямо сейчас. Втайне от всех.

***

Они столкнулись в глухом, изолированном коридоре технической зоны отеля, сразу после окончания медиа-дня. В этом месте не было ни камер, ни охраны — только серые стены и тяжелый запах пыли. Изуку шел, держась рукой за стену, потому что пол под его ногами качался, как палуба корабля во время шторма. Лихорадка достигла своего пика. В глазах темнело, а звон в ушах превратился в сплошной, оглушительный гул, выжигающий остатки сознания. Тяжелая железная дверь впереди резко распахнулась, и из нее почти вывалился Бакуго. Они замерли друг напротив друга. Маски шоуменов были сброшены. Кацуки выглядел ужасно: его обычно аккуратные светлые волосы были растрепаны, лицо осунулось, а в алых глазах горел дикий, полубезумный блеск. Он тяжело, хрипло дышал, хватаясь за горло, словно ему не хватало воздуха. — Ты… — выдохнул Бакуго, и этот звук больше походил на звериный рык. Гордость американца была сломлена физической болью. Он больше не читал нотации и не угрожал. Кацуки сделал два быстрых, шатающихся шага вперед, сокращая расстояние, схватил Изуку за лацканы пиджака и с силой прижал его к стене. Мидория даже не попытался защититься или ударить в ответ. В ту же секунду Бакуго яростно, с треском впился в его губы жестким, требовательным поцелуем. Это не было проявлением нежности — это была чистая, первобытная агрессия утопающего, который пытается сделать глоток кислорода. Изуку зажмурился, ожидая, что сейчас, как и в раздевалке «MGM Grand», наступит долгожданная спасительная тишина. Но ничего не произошло. Вместо облегчения по телу Мидории ударил новый разряд жара. Гул в ушах лишь на секунду изменил тональность, став еще более яростным и давящим. Сердце забилось в сумасшедшем, рваном ритме. Секунды шли, Кацуки до боли кусал его губы, ломая зубы о зубы, но проклятый ад внутри них даже не думал отступать. Тело больше не принимало эту суррогатную, секундную дозу. Бакуго резко отпрянул, тяжело дыша. На его губах осталась кровь Изуку. В его глазах отразился настоящий, неподдельный ужас. — Почему… почему эта хрень не работает?! — прорычал Кацуки, тряся Мидорию за плечи. — Какого черта?! — Потому что… — Изуку едва заставил свои губы шевелиться, его голос был едва слышным шепотом. — Потому что этого мало. Организм адаптировался. Поцелуй… больше не спасает. Мы слишком сильно… запустили болезнь. Бакуго отпустил его костюм, отступая на шаг назад. Его крупно трясло. Сильнейший, самый опасный боксер планеты сейчас выглядел абсолютно беспомощным перед лицом собственной биологии. Если поцелуй не помогал, это означало одно: завтра на ринг выйдут два трупа, которые упадут в обморок еще до первого гонга. — Проклятье… грёбаное проклятье! — Кацуки со всей силы ударил кулаком в бетонную стену, оставляя на ней вмятину. В этот момент в конце коридора послышались быстрые шаги. Из тени вышли их тренеры. Бразильский наставник Изуку и американский тренер Бакуго шли плечом к плечу. На их лицах не было удивления — они видели эту сцену и прекрасно понимали, что ситуация вышла из-под контроля. — Хватит калечить стены, Бакуго, — мрачно произнес американский тренер, подходя ближе. — И перестаньте мучить друг друга. Вы оба на грани. Бразильский тренер мягко взял Изуку за плечо, не давая ему упасть. Он переглянулся со своим коллегой, и в этом взгляде читалось тяжелое, но единственно возможное решение. — Мы всё предусмотрели, — тихо сказал наставник Изуку, обращаясь к обоим парням. — Пресса думает, что вы находитесь в своих закрытых тренировочных лагерях под капельницами. Никто не знает, где вы. На последнем этаже этого отеля выкуплен закрытый пентхаус на два имени. Охрана только наша. Он протянул Бакуго тяжелый электронный ключ-карту. — У вас есть одна ночь, — жестко добавил американский тренер. — Врач сказал прямо: вашим телам нужен полноценный, длительный контакт. Кожа к коже. Вам придется провести эту ночь в одной комнате, в одной постели, без свидетелей. Иначе завтра боя не будет. Никакого реванша, никакой карьеры. Вы просто загнетесь. Бакуго медленно, с трудом соображая от жара, перевел взгляд с ключа на Изуку. Мидория хмуро смотрел в пол, чувствуя, как остатки его упрямой гордости окончательно сгорают в этой лихорадке. Выбора не было. Они были загнаны в угол собственной природой. Кацуки резко вырвал ключ из рук тренера и, не говоря ни слова, пошагал к лифту. Изуку, тяжело дыша, последовал за ним. Им предстояло переступить через свою ненависть ради того, чтобы просто выжить.

***

Дверь пентхауса захлопнулась с тяжелым, глухим щелчком. В номере царил полумрак, разрезаемый лишь неоновым светом далеких вывесок Манхэттена. Никаких разговоров по душам не было и в помине. Между ними стояла плотная, осязаемая стена из взаимной ненависти, уязвленного эго и дикого, сводящего с ума жара. Бакуго обернулся резко, словно хищник, которого силой загнали в одну клетку с врагом. Он ненавидел эту ситуацию, но ультразвук в голове уже выжигал сознание, не оставляя выбора. Дрожащими пальцами Кацуки рванул на себе пуговицы рубашки, отбрасывая ее в сторону. Его алые глаза горели злым, полубезумным блеском. Изуку ответил ему тяжелым, полным скрытой ярости взглядом зеленых глаз, хотя его кулаки крупно дрожали. Ему хотелось выть от одной мысли, что его тело подчиняется этой американской твари. Скинув куртку, он шагнул к постели. Когда они одновременно повалились на широкие простыни, это не было актом любви, но под натиском лихорадки первобытная грубость быстро переросла в отчаянную, тягучую страсть. Бакуго навис сверху, впиваясь в губы Изуку требовательным, жарким поцелуем, заставляя того рвано выдохнуть. Кацуки хрипло рычал, его горячие, мозолистые ладони скользнули вниз, бесцеремонно сминая бока Мидории, очерчивая линию ребер и прижимая его таз к матрасу. Изуку, поддаваясь ответной волне голода, до белых костяшек вцепился пальцами в его мощные, влажные от пота плечи, подаваясь навстречу. Бакуго действовал уверенно и властно, разводя колени Изуку и резко, глубоко вжимаясь между его бедер. От этого плотного, осознанного контакта внутри обоих словно прорвало плотину. Кацуки двигался в резком, изнуряющем ритме, ломая последние барьеры их гордости. Мидория запрокинул голову, из его горла вырвался надрывный, хриплый стон, когда пальцы Бакуго переплелись с его собственными, намертво прижимая его руки к подушке. Это было глубокое, почти ослепляющее поглощение друг друга. С каждым сильным, тягучим толчком проклятый ад внутри них наконец-то отступал. Гул в ушах стремительно затихал, уступая место чистой физической разрядке. Когда их одновременно накрыло мощной, оглушительной волной оргазма, они оба обессиленно рухнули на пропитанную потом постель, тяжело и синхронно хватая ртом воздух. Организм получил то, чего требовал на уровне клеток. Наступила абсолютная, звенящая тишина. Изуку не остался в его руках ни на секунду. Как только к нему вернулась способность двигаться, он резко оттолкнул американца, поднялся с кровати и, тяжело дыша, ушел в душ. Стоя под ледяными струями воды, Мидория ожесточенно тер свою кожу мочалкой, пытаяс смыть само воспоминание о чужих прикосновениях. Он ненавидел Бакуго. Но еще сильнее он ненавидел себя за то, что это сработало, и его тело наконец-то почувствовало себя абсолютно здоровым. Они так и не заговорили до самого утра, синя в разных углах огромной кровати, разделенные непреодолимой пропастью. На следующий вечер стадион «Madison Square Garden» взрывался от рева многотысячной толпы. На ринг вышли два идеальных хищника в пике своей формы. Лихорадка отступила, оставив после себя лишь чистую, концентрированную ярость. Этот бой вошел в историю мирового бокса как самый жестокий и бескомпромиссный. Больше не было паники и клинчей. Была война. В одиннадцатом раунде Бакуго поймал Изуку на противоходе и нанес свой коронный, сокрушительный правый хук точно в челюсть. Удар был такой силы, что Мидория рухнул на настил ринга. Перед глазами Изуку все плыло, рефери отсчитывал секунды, а над ним, тяжело дыша, стоял торжествующий Золотой Бой Америки. Изуку нашел в себе силы подняться на счет «девять», упрямо сплюнув кровь на брезент, но финальный гонг двенадцатого раунда зафиксировал единогласную победу Кацуки Бакуго по очкам. Зал неистовствовал. Бакуго вскинул руки вверх, забирая свой чемпионский пояс. Он победил. Он доказал всем, и в первую очередь самому себе, что он — король, а бразилец — лишь временная помеха. Изуку стоял в своем углу, пока тренер прикладывал лед к его разбитой скуле. Внутри парня все выгорело дотла. Двойной удар по эго оказался фатальным. Мало того, что его тело предательски сдалось Бакуго в отеле, так он еще и проиграл главный бой своей жизни на глазах у миллионов. Он чувствовал себя абсолютно уничтоженным, использованным и растоптанным. Пока Бакуго давал победное интервью в центре ринга, купаясь в лучах славы, Изуку молча развернулся и ушел в раздевалку. В ту же ночь, не дожидаясь официального банкета и медицинских осмотров, он собрал свои вещи, выключил телефон и взял билет на ближайший рейс до Рио-де-Жанейро. Он сбежал, решив для себя раз и навсегда: «Лучше я сдохну от этой чертовой лихорадки в своих фавелах, чем еще раз позволю ему сломать меня».

***

Прошло три недели. Рио-де-Жанейро плавился от удушливой жары, но в маленькой, полутемной комнате Изуку на самой окраине фавел было холодно как в могиле. Мидория официально объявил о приостановке своей спортивной карьеры. Он полностью забросил тренировки, перестал приходить в зал и оборвал контакты с менеджерами. Бразильская пресса строила безумные теории о депрессии после проигрыша, но правда была куда страшнее — Изуку медленно умирал. Проклятый вирус влечения вернулся через неделю после боя, и в этот раз он ударил с тройной силой. Без новой дозы контакта организм Изуку начал буквально уничтожать сам себя. Он неделями не вставал с матраса, его лихорадило так, что простыни можно было выжимать, а из-за непрерывного, разрывающего барабанные перепонки свиста в ушах он почти перестал различать внешние звуки. Но его упрямство превратилось в настоящий суицидальный синдром. Каждый раз, когда тренер умолял его одуматься и позвонить в Нью-Йорк, Изуку лишь хрипло шептал: «Нет. Я больше не полечу к нему. Я не его домашний пес». В это же время на другом конце планеты, в роскошном пентхаусе в Нью-Йорке, Кацуки Бакуго сходил с ума от ярости и бессилия. Победа на ринге больше не приносила радости. График, который они наметили, был сорван — бразильский ублюдок просто исчез. Первые две недели Кацуки упрямо твердил себе, что ему плевать, что этот дворовый пес сам приползет, когда прижмет. Но когда его собственного мозга снова коснулся этот проклятый, сводящий с ума ультразвук, а температура поползла вверх, Бакуго понял: Мидория не приедет. Этот сумасшедший чертов бразилец реально выбрал смерть вместо подчинения. Кацуки не мог нормально тренироваться, он срывался на спарринг-партнеров, крушил дорогую мебель в раздевалке и медленно сгорал от той же лихорадки. Гордость Короля трещала по швам под напором биологического голода. Его тело требовало Изуку, и эта потребность становилась невыносимой. На исходе третьей недели американский тренер Бакуго, видя, что его чемпион превращается в тень и рискует потерять все титулы, тайно, в обход всех менеджеров, связался по защищенной линии с наставником Мидории. — Алло, — раздался в трубке уставший, постаревший голос бразильского тренера. — Если вы по поводу контрактов, то забудьте. Изуку умирает. Он отказывается вставать. Он больше не вернется в бокс. Его карьера окончена, дай бог, чтобы он вообще дожил до конца месяца. На заднем плане послышался резкий, металлический грохот. Бакуго, который тайно подслушивать этот разговор, ворвался в кабинет своего тренера, с мясом вырвал телефонную трубку из его рук и тяжело, хрипло задышал в динамик. — Слышь ты, старик! — прорычал Кацуки, и в его голосе сквозь привычную злость отчетливо пробилась глухая, дикая паника. — Передай этому зеленому придурку, что я не давал ему разрешения сдыхать! Он обязан мне реванш! Передай, что если он сейчас же не поднимет свою задницу и не прилетит в Штаты, я… — Он не прилетит, Бакуго, — тихо и горько перебил его бразильский тренер. — У него отказали ноги. Он ослеп от жара и почти ничего не слышит из-за шума. Его гордость оказалась сильнее твоей. Он выбрал смерть. В трубке повисла тяжелая, мертвая тишина. Бакуго застыл, чувствуя, как внутри него что-то с треском ломается. Весь его мир, его титулы, его величие — всё это обесценилось в одну секунду перед простым фактом: парень, которого его тело выбрало единственным партнером, сейчас умирает на другом конце света из-за его, Кацуки, гребаного эгоизма. Бакуго медленно опустил руку с телефоном. Его трясло — не от лихорадки, а от дикого, первобытного страха потерять то, что он только что обрел. — Собирай чемоданы, — ледяным, не терпящим возражений тоном бросил Кацуки своему ошеломленному тренеру, разворачиваясь к выходу. — Закрывай контракт на следующий бой. Плевать на неустойку. Заказывай частный джет до Рио. Прямо сейчас. — Кацуки, ты с ума сошел?! Там фавелы, там опасно, пресса тебя сожрет! — крикнул ему вдогонку наставник. — Мне плевать! — рявкнул Бакуго, вышибая дверь кабинета ногой. — Если этот придурок не хочет ползти ко мне… я сам вытащу его с того света.Даже если мне придется разнести весь этот чертов Рио-де-Жанейро! Король принял свое главное поражение. Он летел в Бразилию, чтобы лично вернуть своего единственного соперника — и своего единственного партнера — обратно к жизни.