Вне зоны досягаемости

Частный джет Бакуго приземлился в международном аэропорту Рио-де-Жанейро глубокой ночью, но даже это не спасло их от утечки информации. Стоило Кацуки, опираясь на плечо своего американского тренера, выйти в VIP-терминал, как пространство взорвалось вспышками камер. Откуда-то набежала безумная толпа местных папарацци и фанатов бокса, прознавших о прилете чемпиона. — Бакуго! Вы прилетели ради третьего боя с Мидорией?! — Кацуки, прокомментируйте слухи о вашей лихорадке! Слепящий свет софитов мгновенно ударил по воспаленным глазам, а крики репортеров смешались с оглушительным ультразвуком в голове, едва не повалив Бакуго на пол. Его тошнило от жара, координация летела к чертям. — Прочь! Пошли вон! — хрипло рычал Кацуки, пытаяс отмахнуться от объективов, но сил не было даже на нормальный удар. Американский тренер и вовремя подоспевшая охрана аэропорта буквально грудью заблокировали проход, оттесняя беснующуюся толпу. Кое-как им удалось прорваться к служебному выходу, где их уже ждал неприметный затонированный внедорожник. Едва захлопнув дверь машины, Бакуго стащил с себя дорогую брендовую куртку и швырнул ее на пол. Чтобы не выдавать себя и скрыться от преследования, ему пришлось переодеться прямо в салоне авто. Он натянул самую простую, поношенную серую толстовку с капюшоном, свободные спортивные штаны и дешевую кепку, глубоко надвинув козырек на бледное, осунувшееся лицо. Теперь он выглядел как обычный парень с окраин, а не миллионер и Король ринга. Внедорожник довез их до границы фавел, но дальше машина пройти не могла — узкие, заваленные мусором и кирпичами проходы были недоступны для авто. Здесь их встретил бразильский тренер Изуку, который согласился помочь только ради спасения жизни своего ученика. Они начали долгий, изнурительный подъем пешком. Бакуго был полностью лишен сил. Капюшон скрывал его лицо от редких прохожих, но его крупно трясло от лихорадки. Кацуки, намертво вцепившись пальцами в плечо своего наставника, волоча ноги по влажному асфальту. Вокруг них высились глухие стены трущоб, пахло сыростью и порохом. Периодически им приходилось петлять, сворачивать в темные подворотни и выжидать, пока пройдут подозрительные группы местной шпаны, чтобы не привлекать к себе внимания. Кацуки бредил на ходу, цепляясь за остатки сознания лишь благодаря одной мысли: «Я должен дойти». Наконец, спустя бесконечные сорок минут ада, бразильский тренер остановился перед покосившейся железной дверью неприметного одноэтажного дома на самом отшибе квартала. — Дальше я сам, — слабо, но непреклонно выдохнул Бакуго, высвобождая свое плечо. Он через силу толкнул дверь и, цепляясь ладонью за сырую стену, шагнул в полумрак чужого дома. Наставники остались снаружи, тихо прикрыв за ним дверь. В комнате пахло лекарствами и тяжелым, застоявшимся жаром. В углу, на старом продавленном матрасе, укрытый несколькими одеялами, лежал Изуку. От прежнего грозного бойца осталась лишь бледная, осунувшаяся тень. Его дыхание было редким и свистящим, а веки были плотно сомкнуты — парень находился в тяжелом, полуобморочном состоянии, медленно сгорая. Кацуки, пошатываясь, подошел к матрасу. Его колени подкосились, и он буквально рухнул рядом. Звон в ушах Бакуго на мгновение притих от близости Изуку, но этого было ничтожно мало. Проклятый жар продолжал плавить кости. Кацуки из последних сил лег рядом на грязный матрас, тяжело вздыхая. Изуку почувствовал чужое присутствие. С трудом, словно веки налились свинцом, он приоткрыл затуманенные зеленые глаза. Увидев перед собой бледное, измученное лицо Бакуго, Мидория сначала не поверил, а затем в его взгляде вспыхнула слабая, но яростная, глухая злоба. Гордость парня из трущоб всё еще сопротивлялась. — Кацуки?.. Какого черта ты... приперся сюда... — сухим, надрывным шепотом выдохнул Изуку, пытаясь отодвинуться, но его тело почти не слушалось. — Проваливай. Я не стану... твоей подстилкой. Нам не помогли просто прикосновения в отеле, и сейчас... эта хрень не спасет. Убирайся в свою Америку... — Заткнись, придурок, — хрипло, сквозь зубы прорычал Бакуго, у которого не было сил даже поднять руку. — Я не собираюсь улетать. Я сдыхаю так же, как и ты. Мы оба... в дерьме. Изуку смотрел на него, и в его воспаленном мозгу наконец щелкнуло осознание. Просто лежать рядом, кожа к коже, при такой запущенной стадии лихорадки уже действительно не помогало. Организм требовал большего, требовал радикальной, полной разрядки, иначе к утру они оба просто не проснутся. Злость на судьбу, на этот вирус и на самого Бакуго переросла в бешеное отчаяние. — Проклятье... — хрипло выдохнул Изуку. Едва двигаясь, преодолевая дикую ломоту в суставах, Мидория перевернулся и навис над Бакуго. Его пальцы дрожали, когда он начал ожесточенно, рваными движениями стягивать с Кацуки серую толстовку, а затем избавился от собственной одежды. Сбросив всё лишнее, Изуку опустился на него сверху, полностью перехватывая инициативу в этой душной, тесной комнате. Это было отчаянное, изнуряющее столкновение двух умирающих хищников. Изуку наклонился ниже и впился в губы Бакуго жестким, сухим поцелуем, заставляя американца хрипло выдохнуть прямо ему в рот. Кацуки нашел в себе силы поднять тяжелые руки и мертвой хваткой вцепиться в бедра Изуку, разводя их шире. Изуку, превозмогая слабость, медленно опустился на него, принимая Кацуки внутрь себя полностью, до самого предела. Оба одновременно вскрикнули от этой резкой, разрывающей изнутри вспышки ощущений. От плотного, глубокого физического контакта по телу Мидории прошел мощный электрический разряд. Парень застыл на секунду, запрокинув голову и судорожно хватая ртом воздух, пока его внутренняя плоть плотно, до предела обхватывала горячий член Бакуго. Кацуки резко подался тазом вверх, задавая рваный, тяжелый ритм. Ладони американца до синяков вжались в бедра и талию Изуку, направляя его движения и заставляя опускаться на себя снова и снова. Каждое тягучее, медленное проникновение отзывалось волнообразными спазмами. Изуку надрывно, хрипло стонал, утыкаясь лбом в плечо Бакуго, сжимая пальцами его влажную от пота шею. Движения были тяжелыми, лишенными прежней спортивной легкости, но наполненными сокрушительным, животным голодом. Бакуго толкался глубоко и мощно, заставляя Изуку содрогаться всем телом. Внутренние стенки Мидории пульсировали, с каждым разом всё сильнее сжимая Кацуки, плавя остатки его контроля. Выжигающий лихорадочный жар наконец-то начал отступать, трансформируясь в чистую, спасительную физическую страсть. Оглушительный набат в их головах стремительно затихал, уступая место долгожданной, звенящей тишине. Когда Кацуки сделал несколько последних, самых глубоких и мощных толчков, входя на всю длину, Изуку судорожно выгнулся в его руках. Вспышка оргазма накрыла их одновременно — ослепляющая, горячая, выжавшая из них последние крупицы сил. Изуку обессиленно рухнул грудью на мокрое плечо Бакуго, тяжело дыша. Кацуки прочно сомкнул руки на его спине, не давая двинуться, и накрыл их обоих старым одеялом. Лихорадка ушла. Наступил абсолютный, благословенный штиль. Они заснули в ту же секунду, намертво переплетенные в темноте бразильских трущоб, впервые за три недели дыша спокойно, ровно и синхронно.

***

Резкий луч тропического солнца пробился сквозь щель в занавеске, полоснув Изуку по глазам. Он вздрогнул и распахнул веки. В комнате было тихо. Оглушительно, непривычно тихо. Никакого давящего ультразвука, никакого свиста в ушах, который мучил его последние три недели. Дышалось легко, а тело, еще вчера казавшееся свинцовым и умирающим, теперь было наполнено чистой, здоровой энергией. Лихорадка ушла без следа. Но радоваться исцелению не хотелось. Реальность обухом ударила по голове, стоило Изуку осознать, где он находится и кто мертвой хваткой прижимает его к себе. Они по-прежнему лежали на старом матрасе под потрепанным одеялом. Бакуго спал, уткнувшись носом в растрепанные зеленые кудрявые волосы Мидории. Его тяжелая, мускулистая рука поперек груди намертво фиксировала Изуку, не позволяя даже вздохнуть без разрешения. На широком плече американца виднелись багровые следы от ногтей Мидории, а простыня под ними была скомкана и пропитана засохшим потом. Изуку замер, чувствуя, как к горлу подступает знакомый ком уязвленной гордости. В трезвом уме, без пелены смертельного бреда, всё произошедшее казалось дикостью. Он, портовый парень из Рио, снова разделил постель с парнем, который лишил его чемпионского пояса три недели назад. И сделал это добровольно, нагло перехватив инициативу. Мидория осторожно перехватил запястье Бакуго, пытаясь сдвинуть его руку и тихо выбраться, но стоило ему дернуться, как хватка на его груди замкнулась еще сильнее, чуть не ребра ломая. — Куда подорвался, бразилец? — раздался над ухом хриплыи, сонный, но уже опасно тихий голос. Бакуго открыл свои алые глаза. В них больше не было безумного блеска лихорадки — только холодная, трезвая сосредоточенность. Он медленно отпустил Изуку, сел на матрасе и облокотился спиной о сырую кирпичную стену, даже не думая прикрываться одеялом. Кацуки окинул взглядом нищую, обшарпанную каморку, а затем перевел тяжелый взор на Мидорию. Изуку резко сел напротив, натянув на бедра край простыни. Зеленые глаза горели глухой, защитной злостью. — Ты получил то, зачем прилетел, чемпион, — процедил Мидория сквозь зубы, швыряя в Бакуго его серую толстовку, валявшуюся на полу. — Твоя шкура спасена. Можешь вызывать свой джет и убираться обратно в свой пентхаус. Нас больше ничего не связывает. Бакуго поймал толстовку одной рукой, но надевать не стал. На его губах появилась недобрая, жесткая ухмылка. — Ты реально тупой или просто прикидываешься? — тихо спросил Кацуки, подаваясь вперед. Расстояние между их лицами снова сократилось, и Изуку кожей почувствовал, что их биологическая связь теперь работала на полную мощность: даже без прикосновений он ощущал Бакуго каждой клеткой. — Ты думаешь, я прилетел в эти вонючие фавелы, рискуя карьерой и контрактами, просто чтобы один раз перепихнуться на грязном матрасе? — А ради чего еще?! — сорвался на крик Изуку, и в его голосе пробилось накопленное отчаяние. — Чтобы посмеяться надо мной? Я проиграл тебе бой, Бакуго! Я ушел из бокса! Я хотел, чтобы меня просто оставили в покое здесь, на дне! Кацуки резко, наотмашь ударил кулаком по матрасу прямо рядом с бедром Изуку, заставив того замолчать. — Ты никуда не ушел, придурок! — рявкнул Бакуго, и в его голосе впервые прозвучала не злость, а глубокое, наболевшее раздражение. — Природа связала нас намертво. Твой тренер сказал, что ты ослеп и оглох, выбирая смерть. Ты думал, ты один такой гордый? Я в Нью-Йорке стены кулаками сносил, потому что мой организм требовал тебя. И если мы сейчас разбежимся, через неделю всё начнется заново. Ты снова ляжешь дохнуть, а я сойду с ума в Штатах. Мне не нужен партнер-труп, Мидория. И мне не нужен соперник, который сдался без боя. Изуку застыл, тяжело дыша. Слова Бакуго били наотмашь, разрушая последние иллюзии. Кацуки был прав. Это была пожизненная зависимость. Жесткая, первобытная клетка на двоих. В этот момент в дверь лачуги негромко, но настойчиво постучали. — Бакуго, Изуку... Вы там живы? — раздался из-за двери обеспокоенный голос американского тренера. — Солнце уже взошло. Папарацци прочесывают нижние кварталы.Нам нужно уходить, пока пресса не заблокировала весь район. Кацуки вздохнул, потерев переносицу, и наконец натянул через голову толстовку. Он поднялся на ноги, демонстрируя идеальную, восстановившуюся фигуру тяжеловеса, и посмотрел на Изуку сверху вниз. — Вставай, бразилец, — скомандовал Бакуго, направляясь к выходу. — Твой отпуск в нищете окончен. Собирай свои пожитки. Ты летишь со мной в Нью-Йорк. Мидория вскинул голову, его челюсть упрямо сжалась: — Я не полечу. Я не твоя вещь, Бакуго. Кацуки остановился у самой двери, положив руку на засов. Он обернулся, и его взгляд стал пугающе серьезным. — Ты летишь туда не как моя вещь, Изуку. Ты летишь туда возвращаться в зал. Мы подпишем контракт на третий бой. Официальный. И тренироваться ты будешь там, где я смогу тебя видеть. Потому что если ты решишь сдохнуть еще раз... я тебе этого не позволю. На ринге я приму от тебя всё, что угодно, но в гроб ты у меня не ляжешь. Решай. Или ты летишь сам, или я вынесу тебя отсюда на плече перед всеми камерами этого чертова города. Бакуго толкнул дверь и вышел к ждавшим снаружи тренерам, оставив Изуку одного перед самым главным выбором в его жизни.

***

Изуку ненавидел Нью-Йорк. Он ненавидел этот вечно спешащий, холодный город, задыхающийся в собственном смоге, выстроенный из бездушного стекла и серого, выщербленного бетона. Но еще сильнее, до глухого скрежета зубов и тошноты, он ненавидел тот факт, что у него просто не осталось выбора. Кацуки Бакуго победил его дважды: сначала на брезенте ринга под ликование миллионов, а затем — в полумраке душной бразильской лачуги, где сама природа заставила Изуку сломаться, сдаться и буквально вымаливать спасение в чужих, жестких руках. Перелет через океан на частном джете Бакуго превратился в затяжную, изнурительную пытку молчанием. Они сидели в разных концах роскошного, отделанного дорогой кожей салона, разделенные не просто рядами кресел, а непреодолимой пропастью из уязвленной гордости и обоюдного презрения. Американский наставник Бакуго и пожилой тренер Изуку устроились посередине, тихо обсуждая детали документов и стараясь даже не смотреть в сторону своих бойцов. Между спортсменами физически ощущалось такое плотное, звенящее напряжение, что, казалось, поднеси спичку — и весь самолет взлетит на воздух. Изуку неотрывно смотрел в иллюминатор на ровный ковер облаков, подперев кулаком разбитую скулу. В его голове царила идеальная, абсолютная тишина. Больше не было проклятого, выжигающего мозг ультразвука, не было ледяного пота и слабости. Его организм, получив мощную, концентрированную дозу контакта в фавелах, сейчас функционировал безупречно. Каждая клетка тела была напитана силой, дыхание было глубоким, пульс — ровным. Но эта физическая безупречность лишь сильнее напоминала Мидории о его рабстве. Его исцелил враг. Парень, которого он поклялся превзойти, теперь буквально владел его здоровьем. На другом конце салона Бакуго сидел, низко надвинув на глаза капюшон серой толстовки, закинув ноги на соседнее сиденье. Он не спал. Алые глаза яростно поблескивали из-под козырька кепки, неотрывно фиксируя каждое мимолетное движение Изуку — то, как бразилец поправляет воротник куртки, как тяжело вздыхает, как сжимаются его пальцы. Бакуго был взбешен. Его эго Короля трещало по швам: ему пришлось сломать свой график, бросить лагерь, тайно лететь на другой конец света и опускаться на самое дно бразильских трущоб просто потому, что этот зеленый ублюдок упрямо выбрал смерть вместо подчинения. Кацуки ненавидел эту зависимость так же сильно, но внутри него уже просыпался собственнический, хищный инстинкт. Он вернул своего соперника с того света. Теперь этот парень принадлежит его рингу. Когда джет приземлился в закрытом терминале аэропорта Кеннеди, их уже ждал кортеж из двух черных внедорожников с наглухо затонированными стеклами. Юристы и менеджеры Бакуго сработали молниеносно. Чтобы избежать подозрений со стороны спортивной ассоциации и прессы, которая уже начала что-то подозревать после внезапного визита Бакуго в Рио, был запущен официальный медийный симулякр. Для всего мира было объявлено: «Экс-чемпион Изуку Мидория переезжает в Нью-Йорк по приглашению промоутерской компании Золотого Боя для прохождения эксклюзивного совместного тренировочного лагеря на закрытой базе Бруклина перед финальным, третьим поединком». Но пресса не знала главного. Изуку привезли не в отель и не на спортивную базу. Машины доставили его прямо в огромный, изолированный загородный особняк Бакуго в престижном районе Лонг-Айленда. Высокий кирпичный забор, вековые сосны и абсолютная удаленность от посторонних глаз — идеальная золотая клетка. Вечером того же дня они впервые столкнулись лицом к лицу в просторном холле особняка. Пахло дорогой полиролью, деревом и чистым загородным воздухом. Бакуго стоял у массивного кухонного острова, лениво помешивая протеиновый коктейль в шейкере. На нем были домашние спортивные штаны, обнажавшие мощный торс, испещренный старыми шрамами от тяжелых спаррингов. Изуку стоял у входа, не выпуская из рук свою старую спортивную сумку, с которой прилетел из Рио. Его потрепанный вид резко контрастировал с безупречным, минималистичным интерьером дома. — Будешь жить в западном крыле, — ледяным, отстраненным тоном произнес Кацуки, даже не взглянув на Мидорию. Он с глухим стуком бросил на полированную поверхность столешницы связку электронных ключей. — Там отдельный вход, своя душевая и выход к открытому бассейну. В моем доме для тебя есть три железных правила, бразилец. Первое — не соваться в мою половину дома, если не хочешь, чтобы я переломал тебе ноги. Второе — не трогать мои вещи, мою еду и мои тренажеры в домашнем зале. И третье, самое главное — если ты пропустишь хотя бы одну утреннюю тренировку или посмеешь сбавить обороты на ринге, я лично вышвырну тебя обратно в твои фавелы, и мне будет глубоко насрать, сколько дней ты после этого проживешь. Понял меня? Изуку медленно подошел к столу. Его зеленые глаза, обрамленные темными кругами от пережитой лихорадки, смотрели на Бакуго с такой плотной, концентрированной ненавистью, что воздух, казалось, стал осязаемым. Он не прикоснулся к ключам. Вместо этого он с силой опустил ладони на край стола, подаваясь вперед. — Ты думаешь, я прилетел сюда, чтобы жить на твои подачки, чемпион? — тихо, с опасной хрипотой выдохнул Мидория. — Мне плевать на твой особняк, на твои деньги и на твои правила. Я здесь только по одной причине: мое тело временно связано с твоим этим чертовым вирусом. И я заберу у тебя этот гребаный золотой пояс в третьем бою, даже если мне придется оставить все свои силы на этом настиле. Мне не нужны твои поблажки. Завтра в шесть утра я буду в зале. И лучше бы тебе самому соответствовать своим правилам, потому что на ринге я тебя жалеть не стану. Бакуго медленно опустил шейкер. Его алые глаза сузились, а челюсть сжалась так, что заходили желваки. Атмосфера между ними накалилась до предела — два альфа-самца, два хищника мирового уровня были вынуждены делить одну территорию, с трудом сдерживая желание броситься друг на друга прямо здесь, на дорогом паркете. — Посмотрим, как ты заговоришь завтра на спарринге, новичок, — тихо, с угрозой ответил Кацуки. — Забирай ключи и проваливай с моих глаз. Живо. Изуку резко вырвал ключи со стола, развернулся и быстрыми, тяжелыми шагами направился в сторону гостевого крыла, намеренно громко хлопнув дверью.