Вне зоны досягаемости

Спарринг назначили на шесть утра следующего дня. Огромный тренировочный комплекс в Бруклине, принадлежащий промоутерам Бакуго, в этот час был полностью мертв. Окна-витрины от пола до потолка выходили на серый, туманный Ист-Ривер, за которым угадывались контуры спящего Манхэттена. Внутри огромного зала горел лишь один единственный ряд ламп прямо над центральным рингом, создавая плотный световой куб и оставляя остальное пространство в густой, пугающей темноте. В углах ринга стояли только двое наставников. Никаких менеджеров, никаких врачей, никаких спарринг-партнеров. Этот бой должен был остаться тайной. Когда прозвучал резкий, металлический удар тренировочного гонга, Изуку и Кацуки сошлись в центре. На них не было шлемов — только тяжелые шестнадцатиунцовые тренировочные перчатки, капы и шорты. Это не было похоже на обычную спортивную работу. Без шума трибун, без музыки и выкриков фанатов каждый звук на ринге приобретал зловещую, первобытную четкость: глухой скрип боксерок по брезенту, тяжелое, рваное дыхание и страшные, хлёсткие звуки ударов, сдерживаемых плотной кожей перчаток. Бакуго пошел в атаку сразу, без разведки. Его стиль всегда отличался взрывной, сокрушительной агрессией, но сегодня в его действиях сквозило нечто личное, темное. Он выбрасывал тяжелые, затяжные серии джебов, стремясь буквально вжать Изуку в канаты, сломать его блок, заставить почувствовать всю тяжесть чемпионского удара. Но Изуку был другим. Его тело, полностью восстановившееся после Рио, двигалось с пугающей, пластичной легкостью. Он словно скользил по настилу, уклоняясь от летящих в голову снарядов за доли секунды до контакта. Их биологическая связь сейчас работала в каком-то извращенном, боевом режиме. Изуку кожей чувствовал малейшее движение мышц Бакуго, предугадывал траекторию его ударов по наклону плеч и распределению веса. Это была идеальная синергия, превращенная в оружие. Во втором раунде Бакуго, разъяренный тем, что не может достать бразильца чистым ударом, пошел напролом. Он намеренно разорвал дистанцию и тут же взорвался мощным правым кроссом. Изуку успел выставить щит из предплечий, но сила удара была такой, что его отбросило спиной на тугие канаты. Отремонтированная спина Мидории глухо ударилась о защиту, и в его глазах полыхнуло бешеное, дикое отчаяние парня из трущоб. Вместо того чтобы уйти в защиту или сделать клинч, Изуку с яростным криком рванул вперед, навязывая Бакуго грязную, плотную рубку на ближней дистанции. Они столкнулись грудь в грудь. Потные, разгоряченные тела соприкоснулись, и по венам обоих тут же ударил мощный, знакомый электрический разряд. Это было сумасшествие: их мышцы плавились от близости, но руки продолжали наносить короткие, жестокие удары по ребрам и корпусу. — Это всё, на что ты способен, фавельщик?! — прорычал Бакуго прямо в капу Изуку, когда они намертво завязли в жестком клинче, тяжело дыша друг другу в шею. Ладонь Кацуки в перчатке намеренно грубо вдавилась в лопатку Мидории, удерживая его. — Я только начал, Король! — выдохнул Изуку, резко упираясь предплечьем в горло Бакуго, разрывая захват и на выходе пробивая жесточайший, короткий левый боковой точно в разбитую челюсть американца. Голова Кацуки дернулась назад, изо рта вылетела капля кровавой слюны. Он пошатнулся, но устоял, и на его лице появилась безумная, хищная ухмылка. Спарринг окончательно превратился в личную бойню. Бойцы полностью забыли про тактику, они просто избивали друг друга, выплескивая всю ту ярость, страх и уязвленное эго, которые накопились внутри за последний месяц. — Хватит! Довольно! — закричал американский тренер Бакуго, видя, что дело пахнет переломами. Он выбежал на ринг, буквально протискиваясь между тяжело дышащими бойцами. — Стоп, я сказал! Разведи руки, Кацуки! Гонг прозвучал трижды, но ни Изуку, ни Кацуки не опустили перчаток сразу. Они стояли на расстоянии полушага друг от друга, их грудные клетки ходили ходуном, а взгляды — алый и зеленый — казалось, были готовы прожечь друг друга насквозь. У Бакуго текла кровь из рассеченной губы, у Изуку стремительно наливался фиолетовым тяжелый синяк под левым глазом. Спустя полчаса Изуку сидел на деревянной лавке в пустой, холодной раздевалке. На нем были только спортивные штаны, к лицу он прижимал целлофановый пакет со льдом, чувствуя, как тупая боль в скуле немного притупляется. Дверь со скрипом открылась. Вошел Бакуго. Он уже принял душ, его мокрые блондинистые волосы были небрежно взъерошены, на плечах висело белое полотенце. В руках он держал толстую кожаную папку с логотипом спортивной ассоциации. Он с глухим стуком бросил ее на лавку рядом с Мидорией. — Что это? — сухо спросил Изуку, не убирая лед от лица. — Контракт на третий бой. Официальный анонс выпустят в конце недели, — хмуро буркнул Кацуки, садясь на лавку напротив. Он закинул локти на колени, внимательно разглядывая синяк на лице бразильца. В его взгляде не было жалости, но исчезла и былая слепая ярость. Осталась лишь тяжелая, прагматичная тревога. — Но у нас серьезная проблема, Изуку. Мой главный менеджер уже расспрашивает охрану, какого черта экс-чемпион живет в моем личном загородном доме, а не в спортивном отеле Бруклина. Юристы ассоциации начали проверять твои медицинские карты — их смущает, как парень, который три недели назад якобы умирал от депрессии в Рио, сегодня выдает такие показатели на спаррингах. Они не идиоты. Если они раскопают хотя бы намек на то, что мы делим одну территорию и связаны чем-то, кроме спорта… это пожизненная дисквалификация для обоих. Скандал, который сожрет наши карьеры до основания. Изуку медленно опустил пакет со льдом. В раздевалке повисла тяжелая, душная тишина. Подозрения менеджеров — это был смертный приговор для всего, ради чего они проливали кровь на ринге. — И что ты предлагаешь? — тихо спросил Мидория, глядя прямо в глаза соперника. — Снова разъехаться? Ты сам прекрасно знаешь, что если дистанция между нами увеличится, лихорадка вернется через три дня.Мой организм уже начинает привыкать к твоему присутствию в зале. Если я уеду в отель, мы оба загнемся до подписания контракта. Бакуго резко поднялся с лавки, сделал шаг вперед и, протянув руку, жестко перехватил подбородок Изуку своими длинными, мозолистыми пальцами. Прикосновение обожгло кожу, заставляя сердце Мидории пропустить удар, а внутреннюю тишину — испуганно дрогнуть. Кацуки заставил Изуку поднять голову и посмотреть на себя. — Разъезжаться мы не будем, — тихо, со стальными нотками в голосе произнес Бакуго. — Мы устроим им такое шоу, какого этот чертов Нью-Йорк еще не видел. Если этим кабинетным крысам кажется странным, что мы тренируемся вместе, мы дадим им другое, максимально логичное объяснение. Официально на всех пресс-конференциях мы объявим, что этот совместный лагерь — наша обоюдная идея, потому что мы искренне, до тошноты ненавидим друг друга. Мы скажем, что хотим уничтожить соперника ментально, заперев его в одном пространстве перед финальной битвой. Мы будем играть в публичную вражду еще жестче, грязнее и яростнее, чем раньше. Перед камерами, перед репортерами мы должны быть готовы перегрызть друг другу глотки. Ни один ублюдок в мире не должен заметить даже тени, даже секунды того, что происходит между нами, когда эти двери закрываются. Ты понял меня, бразилец? Изуку смотрел на его жесткие, искусанные губы, чувствуя, как внутри него снова закипает эта безумная, извращенная смесь из ненависти, гордости и непреодолимого физического влечения. Он резко, с силой перехватил запястье Бакуго, отдирая его пальцы от своего лица и отбрасывая чужую руку в сторону. — Я умею играть в ненависть, Кацуки, — твердо, глядя ему прямо в душу, ответил Изуку, поднимаясь с лавки. — Мне для этого даже притворяться не придется. Я действительно тебя презираю. Но главное — чтобы ты сам не сорвался, Король, когда пресса на пресс-конференциях начнет задавать слишком личные вопросы. Контролируй своего внутреннего зверя, иначе мы оба пойдем на дно. Они стояли в полумраке раздевалки, разделенные парой сантиметров воздуха — два непримиримых врага, которые только что заключили самый опасный и грязный пакт в своей жизни, готовые разыграть грандиозный спектакль для всего мира.

***

Главный конференц-зал отеля «The Plaza» на Манхэттене напоминал растревоженный улей. Воздух был настолько плотным от запаха дорогого парфюма, кофе и сотен потных тел, что дышать казалось невозможным. Около двух сотен журналистов, спортивных аналитиков и телеоператоров ведущих мировых каналов забили пространство до отказа. На длинном подиуме, затянутом в тяжелый черный бархат с логотипами боксерской ассоциации, стоял широкий стол. По центру, разделяя пространство на две равные половины, высился главный трофей — золотой чемпионский пояс, тяжело сверкающий в лучах прожекторов. За кулисами, в узком техническом коридоре, Изуку стоял, прислонившись спиной к прохладной стене. На нем был строгий черный костюм без галстука, верхняя пуговица рубашки была намеренно расстегнута, скрывая под воротником плотные бинты на шее. Синяк под левым глазом, оставшийся после вчерашнего спарринга, гримеры лишь слегка приглушили пудрой, оставив его отчетливо видимым для камер — это идеально ложилось в их легенду о «жестоком лагере ненависти». В паре метров от него стоял Бакуго. Вокруг американца суетились трое менеджеров, на ходу поправляя лацканы его безупречного темно-синего пиджака. Кацуки выглядел как истинный Король: идеальная осанка, холодный, надменный взгляд алых глаз, направленный куда-то сквозь людей, и едва заметный след от рассечения на верхней губе. Они не смотрели друг на друга. Но в этом замкнутом пространстве их биологический компас сходил с ума. Безмолвная, невидимая для окружающих связь вибрировала на такой частоте, что у Изуку подкашивались колени. Организм, запомнив исцеляющий контакт в фавелах, теперь в присутствии Бакуго вырабатывал двойную порцию адреналина. Сердце Мидории стучало в бешеном ритме, а по коже пробегал мороз. Он до боли сжал кулаки в карманах брюк, заставляя себя сохранять внешнее, ледяное спокойствие. — Минутная готовность, джентльмены! Выходим по очереди. Сначала Мидория, затем чемпион, — скомандовал режиссер трансляции, махнув рукой. Изуку глубоко вздохнул, расправил плечи и шагнул на сцену. Зал моментально ослепил его сотнями синхронных вспышек. Гул голосов перерос в оглушительный рев. Мидория с каменным лицом прошел к своей части стола, сел на тяжелое кожаное кресло и сложил руки перед собой, упрямо глядя прямо перед собой. Спустя полминуты на подиуме появился Бакуго. Зал буквально взорвался. Кацуки шел вальяжно, с легкой, хищной усмешкой, уверенный в своем безоговорочном праве на этот триумф. Он сел по правую сторону от пояса, сразу закинув одну руку на спинку кресла и демонстрируя абсолютное превосходство. — Итак, мы начинаем официальную пресс-конференцию, посвященную долгожданному третьему бою за титул абсолютного чемпиона в тяжелом весе, — произнес в микрофон ведущий. — Слово предоставляется журналистам. Пожалуйста, первый вопрос. К микрофону в проходе поспешил репортер спортивного агентства ESPN. — Вопрос к обоим бойцам. Мир шокирован новостью о том, что после жестокого поражения в Нью-Йорке и вашего внезапного исчезновения в Рио, господин Мидория, вы приняли решение тренироваться на закрытой базе Кацуки Бакуго. Как случилось, что два самых непримиримых врага в истории бокса делят один ринг и один зал последние две недели? Изуку медленно придвинул к себе микрофон. Его голос, разнесшийся по залу через мощные динамики, звучат твердо, с глубокими, опасными низыми нотами: — В Рио я уезжал не прятаться, а зализывать раны после грязного боя, который устроил этот так называемый «Король». Что касается нашего совместного лагеря… это была моя инициатива. Я хотел быть уверен, что Бакуго не найдет предлога соскочить с реванша. Я хочу видеть его рожу каждый день. Я хочу знать, как он дышит, как тренируется, чтобы на ринге у меня не ушло ни одной лишней секунды на то, чтобы отправить его в глубокий нокаут. Жить с врагом под одной крышей — лучший способ изучить его слабости. И поверьте, я их уже нашел. В зале поднялся одобрительный гул. Журналисты ожесточенно строчили в блокнотах. Бакуго лениво придвинул свой микрофон, его алые глаза опасно сузились, фиксируя профиль Мидории. На его губах заиграла жесткая, оскорбительная ухмылка. — Слабости? Ты серьезно, бразилец? — хрипло, с явным презрением выдал Кацуки. — Единственная слабость в этом зале — это ты сам. Ты приполз обратно в Штаты, потому что понял, что без боя со мной твоя грошовая карьера окончена. Ты сбежал в свои фавелы как побитый пес, сплевывая кровь после одиннадцатого раунда. Я пустил тебя на свою базу только потому, что мне стало скучно смотреть на то, как ты дохнешь на дне. Мне нужен этот реванш, чтобы закрыть эту тему раз и навсегда. Я хочу уничтожить тебя на глазах у всего мира, уничтожить так, чтобы ты больше никогда не смог поднять свои руки. И то, что ты тренируешься рядом, только облегчает мне задачу. Я ломаю тебя психологически каждый день, когда ты смотришь на мой чемпионский пояс. Это было великолепное шоу. Менеджеры на галерке довольно потирали руки — спектакль «взаимной ненависти» работал безупречно, никто в зале даже на секунду не сомневался в подлинности их ярости. Но под тяжелым столом, скрытым от прицелов сотен телекамер бархатной скатертью, происходило то, от чего у обоих перехватывало дыхание. Бакуго, увлекшись своей агрессивной речью, резко переменил позу и подался вперед. При этом его массивное, обтянутое дорогой тканью брюк колено с силой врезалось в колено Изуку. Плотный, жесткий контакт сквозь одежду. По телу Мидории мгновенно прошел сокрушительный разряд. Биологический вирус, дремавший внутри после Рио, среагировал мгновенно. Свист в ушах Изуку на долю секунды вернулся коротким, оглушительным щелчком, а внизу живота полыхнуло тяжелое, тягучее тепло. Изуку инстинктивно попытался дернуть ногу назад, разорвать это опасное прикосновение, но Бакуго… Бакуго не позволил. Поняв, что произошло, Кацуки под столом намеренно нажал сильнее, блокируя ногу Мидории своей, намертво прижимая свое горячее колено к его собственному. Это была изощренная, скрытая пытка. Продолжая уверенно и зло смотреть в зал, отвечая на очередной вопрос о раундах, Бакуго под столом буквально контролировал Изуку. Изуку почувствовал, как его лицо начинает гореть, а дыхание сбивается. Он сидел неподвижно, вцепившись пальцами в край стола так, что побелели костяшки, молясь только об одном — чтобы камеры не выхватили каплю пота, покатившуюся по его виску. Тело предательски отзывалось на этот скрытый контакт, требуя большего, требуя сорвать этот чертов бархатный стол и прекратить эту дурацкую игру прямо здесь. Они поливали друг друга грязью в микрофоны, их голоса были полны ненависти, а под столом их плоть буквально плавилась от близости. — Последний вопрос к чемпиону! — выкрикнула журналистка из третьего ряда. — Кацуки, если Мидория так неприятен вам, как вы терпите его присутствие в своем личном пространстве 24 часа в сутки? Бакуго на секунду замолчал. Под столом он сделал едва заметное, тягучее движение коленом, с силой потеревшись о бедро Изуку, заставляя бразильца судорожно сглотнуть. — Я Король, — ледяным, абсолютным тоном ответил Кацуки, глядя прямо в объектив центральной камеры. — А Король сам выбирает, где держать своих слуг и своих врагов. Он будет там, где я прикажу. До самого дня боя. Когда ведущий объявил об окончании пресс-конференции, Изуку первым сорвался с места. Он резко оттолкнул кресло, даже не взглянул на Бакуго и быстрыми, размашистыми шагами ушел за кулисы, скрываясь в темном коридоре. Ему нужно было срочно глотнуть холодного воздуха, пока этот извращенный спектакль окончательно не лишил его рассудка.

***

Тяжелая дубовая дверь особняка в Лонг-Айленде захлопнулась, полностью отсекая внешний мир. В огромной гостиной, погруженной в синие вечерние сумерки, воцарилась звенящая, давящая тишина. Наставники остались в гостевом домике у ворот — они слишком хорошо знали своих бойцов, чтобы вставать у них на пути после такой ментальной встряски. Изуку шел первым. Он на ходу сорвал с себя строгий пиджак и швырнул его прямо на кожаный диван. Его пальцы заметно дрожали, когда он расстегивал верхние пуговицы рубашки, пытаясь глотнуть воздуха. Адреналин после двух часов под прицелом сотен камер все еще бил в виски, а кожа на ноге, которую Бакуго под столом намертво заблокировал своим коленом, до сих пор горела, словно к ней приложили раскаленное железо. — Ты совсем страх потерял, ублюдок?! — Изуку резко развернулся в центре гостиной, тяжело дыша. Его зеленые глаза яростно блестели в полумраке. — Мы договорились играть на публику! Играть в ненависть! Но то, что ты устроил под этим чертовым бархатным столом… Зачем, Кацуки? Нас могли раскрыть из-за одной твоей дурацкой выходки! Бакуго шел следом — медленно, тяжелым, размеренным шагом. Он не стал бросать вещи: аккуратно повесил свой синий пиджак на спинку стула, оставаясь в одной белой рубашке с закатанными по локоть рукавами. Желваки на его лице ходили ходуном, а алые глаза опасно сузились, фиксируя взвинченного Мидорию. — Заткнись, бразилец, — хрипло, со злостью отозвался Кацуки, останавливаясь в паре шагов от него. — Ты так увлекся своей ролью перед репортерами, что у тебя зрачки расширились на пол-лица, когда тебя спросили про Рио. Ты начал нести чушь про мои слабости. Ты забыл, что твой пульс транслируется мне в башку через эту проклятую связь? Еще один вопрос от этих стервятников — и ты бы сорвался. Выдал бы все наши медицинские карты прямо в микрофон. — Я бы не сорвался! — процедил Мидория сквозь зубы, делая шаг навстречу, так что они почти столкнулись грудь в грудь. — Я умею держать удар. Но ты не просто помогал мне «заземлиться», Король. Ты вдавил свое колено в мое так, что я дышать не мог. Ты упивался тем, что контролируешь меня на глазах у сотен людей, пока сам со спокойной рожей вещал, какой ты великий. Бакуго резко схватил Изуку за воротник расстегнутой рубашки, дергая его на себя. Не для удара — просто чтобы заставить этого упрямого ублюдка замолчать и слушать. — Да потому что ты теперь моя забота, идиот! — рявкнул Бакуго прямо ему в лицо. Его голос сорвался на глухой, яростный рык. — Думаешь, мне в радость играть в эти прятки? Если эти кабинетные крысы из ассоциации или журналюги пронюхают, что мы физически сдыхаем друг без друга, они не просто отменят бой. Они уничтожат нас. Тебя вышвырнут обратно в твою грязь, а меня лишат всего, ради чего я пахал с десяти лет! Кацуки тяжело дышал, его пальцы до побеления костяшек сжимали дорогую ткань рубашки Изуку. В его взгляде не было нежности — там была чистая, концентрированная злость хозяина, который пытается уберечь свое самое ценное и опасное имущество от чужих глаз. — Мне насрать на твои чувства, Мидория. Я не люблю тебя, а ты презираешь меня — с этим всё ясно, — тише, но еще более угрожающе произнес Бакуго, медленно отпуская его воротник и с силой толкая парня ладонью в грудь, заставляя отступить на шаг. — Но ты — мой соперник на этот бой. Мой. И я не позволю какому-то паршивому репортеру сожрать мою главную победу только потому, что ты не умеешь вовремя закрывать рот. Под столом, в зале, в этом доме — ты будешь делать то, что я скажу, пока рефери не поднимет мою руку на ринге. Понял меня? Изуку застыл, тяжело вздымая грудную клетку. Он стоял в ступоре, ошарашенный не столько грубостью Бакуго (к ней-то он как раз привык), сколько этой странной, извращенной формой собственнического инстинкта. Король не пытался его унизить — он по-своему, жестко и агрессивно, пытался защитить их общий секрет. Защитить самого Изуку от краха. Мидория медленно поправил измятый воротник рубашки, не сводя с Кацуки потемневшего, сложного взгляда. Напряжение между ними никуда не ушло, но оно перетекло в глухое, трезвое понимание. — Я понял тебя, Кацуки, — тихо, но твердо ответил Изуку, разворачиваясь спиной и поднимая свой пиджак с дивана. — Шоу будет продолжено. Но под столом больше меня не трогай. Я справлюсь сам. Кацуки ничего не ответил. Он лишь молча проводил взглядом спину Мидории, пока тот скрывался в коридоре гостевого крыла. Бакуго остался один в темной гостиной, сжимая кулаки. Его эго Короля по-прежнему бунтовало, но где-то глубоко внутри уже прочно засела пугающая мысль: этот бразильский ублюдок стал слишком важной частью его мира, и дело было далеко не в одном только вирусе.