Вне зоны досягаемости

Будни в закрытом лагере Лонг-Айленда превратились в затяжную, изнурительную позиционную войну, где каждый шаг просчитывался до миллиметра. После памятной пресс-конференции в отеле «The Plaza» Изуку и Кацуки больше не позволяли себе срываться на открытые выяснения отношений в стенах особняка. Тот жесткий, собственнический манифест Бакуго в гостиной установил новые, невидимые границы контроля, которые оба упрямо пытались не переступать. Но держать дистанцию становилось всё труднее. Биологическая связь, подпитанная их вынужденным совместным проживанием, развивалась по собственным, извращенным законам. Она больше не глушила их сознание удушливой лихорадкой, как это было в Рио, а превратилась в постоянное, фоновое ментальное присутствие. На утренних кроссах вдоль пустынного, продуваемого ледяным атлантическим ветром побережья Лонг-Айленда они бежали в паре метров друг от друга. Ни одного взгляда, ни одного слова — только тяжелый, синхронный топот кроссовок по влажному песку и облачка пара, вырывающиеся изо рта. Изуку кожей чувствовал ритм бега Кацуки, частоту его дыхания и то, как его мощные мышцы перегоняют кровь. Стоило Бакуго чуть ускориться, увеличивая темп, как организм Мидории мгновенно, без приказа разума, выбрасывал в кровь порцию адреналина, заставляя его держать ту же дистанцию. Это была идеальная, пугающая созависимость двух тяжеловесов. В тренировочном зале Бруклина их спарринги стали чистым искусством выживания. Американский и бразильский тренеры, наблюдая за ними из углов ринга, больше не делали замечаний — они просто молча фиксировали пугающий рост показателей обоих бойцов. Связь работала как природный допинг. Реакция Изуку обострилась до предела; он уклонялся от тяжелых снарядов Кацуки с такой пластичной легкостью, словно видел траекторию удара за долю секунды до его начала. А Бакуго вкладывал в свои джебы столько сокрушительной, концентрированной мощи, что брезент ринга глухо стонал под их ногами. Но за пределами канатов напряжение между ними продолжало сгущаться, точно грозовой фронт над океаном. Менеджеры и юристы промоутерской компании «Золотой Бой» всё чаще крутились возле базы. Шоу «великой ненависти» продавалось великолепно, но профессиональные ищейки из ассоциации подспудно искали подвох. Любая случайная деталь — слишком долгий взгляд в раздевалке, синхронное изменение пульса на медицинских тестах — могла выдать их тайну. Кацуки контролировал каждый шаг лагеря с пугающей, параноидальной жесткостью, а Изуку медленно закипал от этой удушливой золотой клетки. Примерно за две недели до боя Нью-Йорк накрыл затяжной, тяжелый шторм. Молнии беззвучно разрезали черное небо над заливом, а потоки дождевой воды с силой хлестали по панорамным окнам особняка, наполняя просторную кухню глухим, мерным шумом. Изуку стоял у открытого холодильника в гостевом крыле, вытаскивая бутылку с минеральной водой. На нем были только свободные серые спортивные штаны, обнажавшие поджарый торс. Синяк под левым глазом уже почти сошел, но на бледной коже плеч отчетливо выделялись свежие тейп-ленты — спина после дневных нагрузок ныла глухой, тягучей болью. Бакуго вошел в кухню бесшумно, его тяжелая походка боксера была скрыта мягкими домашними шортами. Он остановился у кухонного острова, скрестив мощные руки на груди и неотрывно наблюдая за Мидорией своими потемневшими алыми глазами. В полумраке кухни, разрываемом лишь редкими вспышками молний за окном, его фигура казалась монолитной и угрожающей. — Завтра приезжает съемочная группа HBO, — ледяным, деловым тоном произнес Кацуки, нарушая тишину. — Будут снимать тридцатиминутный док-фильм о нашей подготовке. Проверять будут всё: от рациона до гостевых комнат. Менеджеры хотят зафиксировать твой «быт врага» в моем доме. Изуку сделал глоток воды, закрыл бутылку и медленно повернулся к нему. Между ними было чуть больше метра — то самое расстояние, на котором их общий вирус начинал лениво пульсировать под кожей, стирая остатки усталости. — Я знаю, как общаться с прессой, Бакуго, — сухо ответил Мидория, опёршись поясницей о край столешницы. — Я скажу им всё, что написано в твоих чертовых контрактах. Расскажу, как сильно я хочу забрать твой пояс и как сильно меня тошнит от твоих правил. Кацуки сделал шаг вперед. Быстро, резко, сокращая дистанцию до минимума, так что Изуку инстинктивно напряг мышцы пресса, готовый к физическому столкновению. Бакуго навис над ним, и его дыхание обожгло лицо Мидории. — Мне плевать, что ты им расскажешь, бразилец, — процедил Кацуки сквозь зубы. Его голос звучал как низкий, вибрирующий рык. — Ты будешь не просто говорить. Ты будешь выглядеть так, словно готов вцепиться мне в горло при первом удобном случае. Никаких случайных пересечений в коридорах. Никаких совместных обедов, когда камеры выключатся. Твой тренер будет ходить за тобой хвостом. Если хоть одна живая душа из съемочной группы заметит, как твоё тело реагирует на мое присутствие в одном метре… я лично сотру тебя в порошок на завтрашнем спарринге. Ты понял меня? Изуку смотрел прямо в его глаза — жесткие, сузившиеся, полные той самой мрачной, изнуряющей заботы, завернутой в агрессивную собственническую обертку. Кацуки снова пытался загнать его в рамки своего абсолютного контроля, контролировать его дыхание, его движения, его жизнь. И внутри Мидории, портового бойца, который никогда никому не подчинялся, с новой силой заворочалась упрямая, яростная гордость. Фитиль их обоюдного терпения сгорал слишком быстро. — Контролируй себя, Король, — тихо, со скрытой угрозой ответил Изуку, не отводя взгляда. — Я выполню твою часть сделки. Но не забывай: на ринге камеры будут снимать каждый твой пропущенный удар. И там твой контроль тебе не поможет. Бакуго несколько секунд молча буравил его взглядом, сжимая кулаки так, что побелели костяшки, а затем резко развернулся и покинул кухню, оставив Изуку одного под тяжелый шум бушующего за окном ливня. Они оба справились с этим раундом, но напряжение внутри золотой клетки Лонг-Айленда достигло своей критической отметки. До взрыва, который разрушит их соглашение и приведет к катастрофе, оставалось совсем немного.

***

Утро съемок для главного спортивного телеканала страны началось с суматохи. Загородный особняк Бакуго заполонили люди с тяжелым оборудованием, осветительными приборами и петличными микрофонами. Съемочная группа HBO привезла с собой тонну аппаратуры, чтобы зафиксировать каждый шаг двух лучших тяжеловесов планеты. Режиссеры требовали драмы, грязных подробностей и искр в каждом кадре. Изуку держался безупречно. На камеру он демонстрировал глухую, сосредоточенную агрессию парня, которому нечего терять. Он жестко отвечал на вопросы журналистов в своей гостевой комнате, методично бинтовал руки перед объективами и ни разу не посмотрел в сторону Бакуго, когда их пути пересекались в коридорах. План конспирации, придуманный Кацуки, работал как швейцарские часы. Но к вечеру, когда пришло время для главного совместного интервью в домашнем зале, продюсеры решили обострить обстановку. Они усадили бойцов на высокие барные стулья друг напротив друга, направив на них слепящие софиты. Пространство между ними едва превышало метр — та самая критическая зона, где их биологическая связь начинала пульсировать на полную мощность. Ведущий, прожженный спортивный журналист, хитро прищурился, глядя на Бакуго: — Кацуки, ходят слухи, что в Рио-де-Жанейро вы прилетали лично, чтобы забрать Мидорию из трущоб. Некоторые аналитики утверждают, что вы пошли на это, потому что без третьего боя ваша карьера кажется незавершенной. Что вы чувствуете, зная, что ваш главный соперник буквально живет за ваш счет в вашем доме? Изуку замер. Под прицелом трех камер его сердце пропустило удар. Ментальный ток между ним и Кацуки мгновенно стал тяжелым, удушливым. Мидория краем глаза заметил, как напряглись юристы и менеджеры компании «Золотой Бой», стоявшие за спинами операторов. Одно неверное слово — и вся их легенда рухнет. Бакуго сидел, свободно откинувшись на спинку стула. Его лицо было каменным, но алые глаза на секунду метнулись к Изуку. Кацуки понимал: менеджеры смотрят на него, юристы фиксируют каждое слово. Ради спасения их общего секрета, ради того, чтобы отвести любые подозрения от их странного союза, ему нужно было нанести самый грязный, самый уничтожающий ментальный удар. Перегнуть палку так, чтобы ни у кого в мире не осталось сомнений — они ненавидят друг друга. Кацуки лениво усмехнулся, и эта усмешка была насквозь пропитана ядом. — Прилетал в Рио? Не смешите меня, — хрипло, со стопроцентной актерской убедительностью выдал Бакуго прямо в объектив центральной камеры. — Мои менеджеры нашли этот мусор в сточной канаве, где он подыхал от жалости к себе после моего апперкота. Я пустил его в свой дом не потому, что он мне равен. Без меня Изуку Мидория — никто. Ноль. Нищий фавельщик, который без моих денег и моего зала даже форму набрать не способен. Я содержу его здесь как бродячую собаку, просто чтобы сытно кормить перед тем, как официально прикончить на ринге в Мэдисон-сквер-гарден. Этот бой нужен не мне. Этот бой нужен ему, чтобы заработать себе на безбедную старость в своих трущобах. Он просто обслуживает мой титул. В зале воцарилась мертвая тишина. Даже видавшие виды операторы переглянулись от такой запредельной, жестокой прямоты. Менеджеры на галерке довольно заулыбались — это был золотой контент для промо-ролика. Но для Изуку мир в эту секунду перестал существовать. Слова Бакуго, пусть и сказанные ради конспирации, ради их общего спасения, с сокрушительной силой ударили по его и без того израненной гордости. Нищий. Ноль. Бродячая собака. Внутри Мидории что-то с треском лопнуло. Вся портовая ярость, вся кровь его предков, которая никогда не позволяла ему преклонять колени перед богатыми американскими чемпионами, ударила в голову. Его затрясло от глухого, леденящего бешенства. Он понял, что больше не может и не станет играть в эту грязную игру. Едва режиссер скомандовал «Стоп, снято!», Изуку резко поднялся со стула. Его лицо было бледным как мел, а зеленые глаза потемнели до черноты. Он не сказал ни слова. Не взглянул на опешившего ведущего, проигнорировал своего тренера. Мидория развернулся и быстрым, размашистым шагом покинул зал. — Изуку, стоять! Куда ты? — крикнул вслед бразильский наставник, но парень даже не обернулся. Бакуго остался сидеть на стуле. Его ухмылка мгновенно испарилась, сменившись выражением глухой, подступающей паники. Под столом его кулаки сжались до хруста в суставах. Через связь он почувствовал, как ментальное поле Изуку взорвалось чистой, неконтролируемой болью и ненавистью. Кацуки понял, что переступил черту. Он хотел защитить их секрет, но вместо этого уничтожил остатки доверия. Спустя пятнадцать минут Изуку уже был в своей комнате в гостевом крыле. На улице бушевал шторм — молнии с треском раскалывали небо над Лонг-Айлендом, а ледяной ливень стеной стоял за окном. Мидория ожесточенно, рваными движениями швырял свои немногочисленные вещи в старую спортивную сумку. Его руки ходили ходуном. — Собрался куда-то, бразилец? — раздался от двери ледяной, но заметно подрагивающий голос. Бакуго стоял в дверном проеме, тяжело дыша. Он пришел один, без менеджеров. Его алые глаза неотрывно фиксировали каждое хаотичное движение Мидории. — Убирайся с дороги, Бакуго, — тихо, зловеще произнес Изуку, застегивая молнию на сумке и натягивая на плечи промокшую ветровку. — Игра окончена. Твои контракты, твои миллионы, твой дом — засунь себе всё это в глотку. Я больше не останусь здесь ни одной секунды. — Ты никуда не пойдешь в такой шторм! — рявкнул Кацуки, делая шаг вперед и перекрывая собой выход. Его собственнический инстинкт взвился до небес, смешиваясь со страхом. — Ты слышал, что я сказал на камеру? Это было шоу! Для прессы! Для этих ублюдков из ассоциации, чтобы они от нас отвязались! Ты сам просил меня контролировать ситуацию! — Ты не ситуацию контролировал, Кацуки. Ты вылил на меня ведро грязи, потому что в глубине души реально так думаешь! — сорвался на крик Изуку, делая шаг навстречу и утыкаясь пальцем в мощную грудь Бакуго. — Для тебя я всегда был и останусь мусором из фавел, который удачно машет кулаками. Я согласился на этот лагерь, чтобы выжить. Но жить вот так, ломая себя каждый день ради твоего эго — лучше сдохнуть. Дай мне пройти. — Нет, — Бакуго мертвой хваткой перехватил его за плечи, вжимая в косяк двери. — Ты останешься здесь. Твоё тело не выдержит расстояния, лихорадка вернется, ты снова ляжешь умирать! Ты не выйдешь из этого дома, Изуку! — Выйду, — выдохнул Мидория. Используя всю свою боксерскую технику, Изуку резко ушел корпусом вниз, разрывая захват, и наотмашь ударил Бакуго локтем в грудь, заставляя Короля отшатнуться на пару шагов. Это был не тренировочный удар — это был удар на поражение. Пока Бакуго восстанавливал дыхание, Изуку подхватил сумку, рванул к запасному выходу из гостевого крыла и распахнул дверь прямо в ревущую, холодную штормовую ночь. Ледяные капли дождя мгновенно облепили его лицо. Мидория шагнул на залитый водой асфальт и побежал в сторону шоссе, растворяясь в темноте. — Изуку! Вернись, ублюдок! — заорал Бакуго, выбегая на крыльцо под проливной дождь. Но было поздно. Шум ливня и раскаты грома поглотили шаги Мидории. Связь между ними, растягиваясь на метры, а затем и на километры, начала вибрировать с дикой, болезненной частотой, посылая в голову Кацуки первые сигналы приближающейся катастрофы.

***

Ледяной океанский воздух швырял в лицо плотные стены дождевой воды, сбивая дыхание. Изуку бежал вперед по обочине темного, практически неосвещенного шоссе, ведущего прочь от элитных кварталов Лонг-Айленда. Тяжелая спортивная сумка била его по бедру, промокшая ветровка облепила тело, но он не замечал холода. Внутри него полыхал пожар. Слова Бакуго, намертво зафиксированные объективами телекамер, продолжали крутиться в голове эхом, выжигая остатки рассудка. «Мусор в сточной канаве… Бродячая собака… Без меня он — никто». Связь между ними, растягиваясь с каждым шагом на сотни метров, а затем и на километры, вела себя безжалостно. Без защитного купола особняка, без близости Кацуки, нервная система Изуку начала стремительно разрушаться. Проклятый, давно забытый ультразвуковой свист вернулся в уши мгновенным, оглушительным ударом. Голову сдавило стальными тисками, перед глазами поплыли серые пятна. Мидория пошатнулся, его боксерский шаг потерял былую легкость. Земля уходила из-под ног, но упрямство и ярость гнали его вперед, прочь от золотой клетки. Вспышка молнии на долю секунды озарила пустынную трассу. Изуку сделал очередной тяжелый шаг, как вдруг его сознание на мгновение полностью отключилось — вирус влечения, перегруженный резким разрывом дистанции, выдал мощнейший спазм. Колени Мидории подкосились. Он потерял ориентацию в пространстве и, оступившись на размытой глине обочины, по инерции вылетел прямо на скользкий, залитый водой черный асфальт шоссе. В этот же момент из-за крутого поворота, окутанный плотной пеленой тумана и брызг, на бешеной скорости вылетел огромный многотонный грузовик. Ослепительный, мертвенно-белый свет фар дальнего света ударил Изуку по глазам, выхватывая его одинокую, промокшую фигуру посреди дороги. Мидория повернул голову, сквозь свист в ушах уловив яростный, отчаянный рев пневматического сигнала фуры. Водитель со всей силы ударил по тормозам. Тяжелую машину потащило юзом по залитому водой асфальту, огромный прицеп начало заносить вбок, превращая многотонную конструкцию в неуправляемый снаряд. Изуку попытался оттолкнуться, прыгнуть назад в кювет, но измученное лихорадкой тело отказалось подчиняться. Рефлексы, которые еще вчера спасали его на ринге, подвели в самый главный момент. Он лишь успел вскинуть руки перед лицом. Оглушительный скрежет сминаемого металла, дикий визг резины и глухой, страшный удар, оборвавший все звуки шторма. В этот же самый миг в трех километрах отсюда, в пустой темной гостиной особняка, Бакуго судорожно натягивал куртку, собираясь броситься в погоню. Стоя у двери, он внезапно замер, схватившись рукой за косяк. Внутри его грудной клетки словно взорвался снаряд. Дыхание перекрыло мгновенно, легкие сдавило так, будто из них выкачали весь воздух. Острая, нечеловеческая, фантомная боль прошила позвоночник и ударила в голову с такой силой, что Король ринга, не удержавшись на ногах, рухнул на колени прямо на дорогой паркет. Из его горла вырвался хриплый, задушенный звук. Его собственное сердце на секунду остановилось, подстраиваясь под чужой, обрывающийся ритм. Через разорванную в клочья ментальную связь Бакуго физически, каждой клеткой своего тренированного тела почувствовал, как Изуку… как Изуку ломается. Как гаснет его бешеная, зеленая искра. Как его сознание стремительно проваливается в ледяную, бездонную тьму. — Нет… — хрипло выдохнул Кацуки, хватаясь пальцами за волосы. Его затрясло от первобытного, дикого ужаса, которого он не испытывал никогда в жизни. — Мидория… Нет! Превозмогая жуткую судорогу, сковавшую мышцы, Бакуго поднялся на ноги. Наплевав на правила, на менеджеров, на весь мир, он вылетел из дома, запрыгнул в первый попавшийся внедорожник и, с криком выжав педаль газа в пол, рванул в штормовую ночь по следам ушедшего бразильца.

***

Внедорожник Бакуго летел по затопленному шоссе Лонг-Айленда на бешеной скорости, разрезая колесами глубокие лужи и поднимая стены грязных брызг. Дворники на пределе возможностей молотили по лобовому стеклу, но видимость все равно оставалась почти нулевой. Кацуки намертво, до побеления костяшек, вцепился в руль. Его зубы были сжаты с такой силой, что сводило челюсть, а в груди по-прежнему полыхала дикая, удушающая фантомная боль. На таком расстоянии их общая связь не просто пульсировала — она разрывалась, посылая в его голову страшные, вибрирующие сигналы угасания чужой жизни. Примерно через три километра впереди, сквозь плотную пелену ливня и тумана, рвано замигали грязно-красные и синие огни. Бакуго резко ударил по тормозам. Тяжелую машину повело юзом по скользкой трассе, но он жестко выровнял руль и затормозил прямо посреди дороги, намертво заблокировав полосу движения. Картина, открывшаяся перед ним сквозь пелену дождя, заставила его сердце пропустить удар. Поперек шоссе стоял огромный многотонный грузовик, его длинный прицеп развернуло и вынесло на обочину. Вокруг уже успела собраться толпа — водители из нескольких остановившихся машин, пара случайных прохожих из частного сектора неподалеку. Люди бегали в панике. Какая-то женщина в раскрытом дождевике кричала в телефон, пытаясь сквозь шум шторма назвать оператору службы спасения координаты. Чуть поодаль, прямо на мокром асфальте, сидел на корточках бледный, трясущийся водитель фуры, обхватив голову руками и бессвязно повторяя одну и ту же фразу: «Я не видел его… он просто упал под колеса…». Бакуго выскочил из салона, даже не заглушив двигатель и оставив дверь распахнутой настежь. Ледяной океанский ветер мгновенно швырнул ему в лицо пригоршню колких, тяжелых капель, но он этого даже не заметил. Он двигался вперед как танк, расталкивая толпу своими мощными плечами. — С дороги! Пошли вон! — яростно рычал Кацуки, буквально пробивая себе путь через ошарашенных людей. Кто-то пытался его окликнуть, узнав лицо знаменитого чемпиона, но Бакуго было плевать. Когда он наконец прорвался к массивной передней части грузовика, мир для него окончательно перестал существовать. На черном, залитом водой асфальте, прямо под тяжелым бампером фуры, неподвижно лежало тело. Старая спортивная сумка Изуку была отброшена на несколько метров в сторону, в грязную траву кювета, её молния лопнула, и пара тренировочных вещей вывалилась наружу. Сам Мидория лежал на боку, неестественно подогнув под себя одну ногу. Его ветровка была разорвана на плече, а из-под густых зеленых кудрей, мгновенно смешиваясь с дождевой водой, по бледному лицу и черному асфальту густым, темным потоком хлестала кровь. Она заполняла трещины в дорожном покрытии, превращая лужу вокруг его головы в жуткое багровое озеро. — О господи, он не дышит! Эй, парень, не трогай его! — закричал какой-то мужчина из толпы, хватая Бакуго за рукав куртки. — Нельзя двигать пострадавшего до приезда скорой, у него может быть сломан позвоночник! — Убери от меня свои лапы, ублюдок, если жить хочешь! — Бакуго с разворота так яростно оттолкнул мужчину, что тот отлетел на капот соседней машины, испуганно замолкнув. Король ринга, непобедимый чемпион, который никогда ни перед кем не преклонял колени и не опускал головы, рухнул на колени прямо в грязную, окровавленную лужу перед этим маленьким, поломанным телом. Его руки, привыкшие наносить сокрушительные, смертоносные удары, сейчас пугливо и судорожно замерли в воздухе над Изуку. Он боялся сделать хуже. Проклятый боксерский опыт подсказывал ему, насколько страшными бывают последствия таких ударов. — Изуку… Изуку, слышишь меня?! Открой глаза, зеленый ты ублюдок! — сорвался на дикий, надрывный крик Бакуго. Он аккуратно, стараясь не шевелить корпус парня, подсунул свои широкие ладони под его голову и плечи, приподнимая Мидорию над холодным асфальтом. Кожа Изуку была ледяной, губы посинели. На его груди, прямо под разорванной тканью, уже расползалась страшная, черно-багровая гематома от удара. Грудная клетка едва заметно, судорожно дергалась раз в несколько секунд — легкие работали на самом последнем, предсмертном пределе. И в этот самый момент их связь, измученная расстоянием и аварией, выдала финальный, предсмертный электрический разряд прямо в мозг Кацуки. Бакуго физически почувствовал, как сознание Изуку, зажатое в тиски тяжелейшей травмы, сдается. Как оно гаснет, уходя туда, откуда людей уже не возвращают. Изуку просто больше не хотел бороться за жизнь, в которой его назвали мусором. — Нет, нет, нет… Ты не умрешь здесь! Не смей умирать из-за моих слов! Слышишь меня, Изуку?! — Бакуго в каком-то глухом беспамятстве прижал его окровавленную голову к своей груди, пачкая куртку и руки в багровых пятнах. Кацуки закинул голову назад и закричал прямо в ревущее штормовое небо, заглушая раскаты грома. В его голосе было столько первобытного, животного отчаяния и боли, что толпа вокруг инстинктивно попятилась назад, замирая в шоке. Никто и никогда не видел Короля ринга таким — абсолютно сломленным, уничтоженным, умоляющим. Его хваленый контроль, его гордость, его титулы — всё это смывало ледяным дождем прямо здесь, на грязном шоссе. Сквозь стену ливня наконец прорвался пронзительный, оглушительный вой сирены. К месту аварии, разрезая темноту яростными желтыми фарами, подлетела реанимационная машина скорой помощи. Из нее на ходу выскочили парамедики с носилками, кислородной маской и реанимационным набором. — Назад! Всем отойти! — закричал врач, подбегая к грузовику. — Парень, отпусти его, дай нам работать! Но Кацуки не отпустил. Он ни за что бы не доверил Изуку чужим рукам. Он сам — бережно, словно хрустальную, треснувшую вазу — поднял поломанное тело Мидории на руки, поднялся с колен и аккуратно уложил его на подъехавшие носилки. Его ладони были полностью в чужой крови, лицо промокло от смеси штормовой воды и горячих, горьких слез. — Спасите его, — прохрипел Бакуго, хватая врача за плечо с такой силой, что у того хрустнули суставы. Взгляд алых глаз был абсолютно безумным. — Если он умрет… я эту чертову больницу по кирпичам разнесу. Везите его в Саффолк, живо! Парамедики быстро задвинули носилки внутрь и захлопнули двери. Машина, мгновенно взвыв сиреной, рванула с места, увозя Изуку в реанимацию. А Кацуки так и остался стоять посреди шоссе под проливным дождем, глядя на свои окровавленные ладони. На черном асфальте у его ног медленно расплывалось багровое пятно, окончательно смываемое штормом. Точка невозврата была пройдена.