Вне зоны досягаемости

Больница округа Саффолк встретила Кацуки запахом хлорки, резким неоновым светом и мертвой, зловещей тишиной коридоров отделения интенсивной терапии. Бакуго ворвался туда в промокшей насквозь одежде, с которой на линолеум стекали грязные капли воды. Его лицо было бледным, волосы растрепаны, а в глазах застыло безумие. Навстречу ему тут же выскочили двое охранников и испуганный бразильский тренер Изуку, который успел приехать на место аварии вместе с полицией. — Где он? — Бакуго мертвой хваткой вцепился в грудки пожилого тренера, притискивая его к стене. Голос Кацуки дрожал от ярости и бессилия. — Где Мидория?! Живо говори! — Кацуки, отпусти его, успокойся! — американский наставник Бакуго, прибежавший следом, попытался оттащить своего бойца. — Здесь пресса! Снаружи уже стоят репортеры! Подумай о контракте! — Пошли в задницу ваши контракты! — взвыл Бакуго, отпихивая тренера в сторону так, что тот едва удержался на ногах. — Где он?! В этот момент двери операционного блока с глухим стуком расмахнулись. Из них вышел усталый врач в зеленой хирургической форме, на ходу стягивая с лица маску. Его перчатки были в пятнах свежей крови. Кацуки мгновенно оказался рядом, нависая над хирургом как грозовая туча. — Вы доктор? Что с ним? — потребовал ответа Бакуго, тяжело дыша. Врач устало вздохнул, окинув взглядом знаменитого боксера, и перевел тяжелый взор на тренеров: — Пациент Изуку Мидория поступил к нам полчаса назад после тяжелого дорожно-транспортного происшествия. Сочетанная травма. Закрытая черепно-мозговая травма тяжелой степени, ушиб головного мозга, множественные переломы ребер, внутреннее кровотечение. Мы стабилизировали его гемодинамику и остановили кровь, но… Доктор сделал паузу, и от этого молчания у Кацуки внутри все заледенело. — Но он впал в глубокую кому. Оценка по шкале Глазго — четыре балла. Он подключен к аппарату искусственной вентиляции легких. Травмы тела серьезные, но не смертельные для спортсмена его уровня. Самая большая проблема в другом. Его мозг… показатели энцефалограммы падают. Физиологически мы поддерживаем его жизнь, но его нервная система словно сама отказывается бороться. Он не хочет возвращаться. Если так пойдет дальше, через несколько часов наступит смерть мозга. Мне жаль. Кацуки отступил на шаг, словно от удара в челюсть. Мозг отказывается бороться. Бакуго слишком хорошо знал, почему. Это он. Это его слова, его уничтожающее эго, его грязное шоу на камеру растоптало гордость Изуку, заставив того выбрать смерть вместо возвращения в его дом. Король сам, своими руками, загнал своего лучшего соперника в эту бледную, стеклянную могилу. — Мне нужно к нему, — глухо произнес Кацуки, двигаясь к дверям реанимации. — Туда нельзя, молодой человек, это стерильный бокс! — попытался преградить ему дорогу доктор. — С дороги, — Бакуго даже не посмотрел на него. Его голос прозвучал так, что врач инстинктивно отступил. Надвигающийся ад внутри Кацуки готов был разнести эту больницу в щепки. Через две минуты, натянув поверх сырой одежды стерильный халат, Бакуго вошел в изолированный бокс. Здесь пахло озоном и лекарствами. Тишину палаты нарушал лишь мерный, искусственный и страшный звук: «Вуууш… пип… вуууш… пип…» — аппарат ИВЛ качал воздух в легкие Изуку. Бразилец лежал на белоснежных простынях совершенно неподвижно. Его лицо, обычно такое живое, полное упрямой портовой злости, сейчас было бледным, почти прозрачным. Голова была замотана плотными слоями бинтов, на щеках темнели ссадины, а из рта выходила трубка пластикового провода. От его груди к мониторам тянулись десятки разноцветных датчиков. На экранах тонкая зеленая линия пульса ползла вверх и вниз с пугающей, затухающей медлительностью. Кацуки подошел к краю кровати. Его колени дрожали. Он, Король ринга, который никогда ни перед кем не преклонял колени, медленно опустился на металлический стул рядом с подушкой Изуку. Бакуго протянул свою огромную, покрытую мозолями от тяжелых перчаток ладонь и аккуратно взял холодные, безжизненные пальцы Изуку в свои. Стоило их коже соприкоснуться, как связь между ними, измученная и надорванная аварией, слабо, болезненно пульсировала. Но в этот раз ток не принес исцеления. Напротив, Кацуки почувствовал, как эта ментальная воронка начинает работать в обратную сторону: умирающий организм Изуку подсознательно начал вытягивать жизненные силы из самого Бакуго. Мониторы в палате жалобно запищали. Пульс Мидории на секунду подскочил, но тут же снова пополз вниз, утягивая за собой и показатели Кацуки — у американца потемнело в глазах, а к горлу подступил ледяной ком. В этот момент дверь палаты тихо открылась. В бокс вошел пожилой бразильский тренер Изуку. На его лице не было злости к Бакуго — только безграничная, вековая скорбь человека, который понимает скрытую суть вещей. — Твое присутствие здесь не поможет ему, Кацуки, — тихо произнес старик, останавливаясь у изножья кровати. — Их биологический вирус… эта связь, которая соединила вас в Рио, сейчас превратилась в смертельного паразита. Изуку уходит во тьму, и из-за того, что вы соединены намертво, его угасающий мозг затягивает тебя за собой. Вы либо умрете здесь вдвоем, либо он уйдет один, оставив тебя калекой. Бакуго не отпустил руку Изуку. Он сжал её сильнее, утыкаясь лбом в холодное одеяло рядом с его бедром. На его глазах впервые в жизни выступили жгучие, злые слезы. — Должен быть способ, — прохрипел Бакуго в ткань одеяла. — Должен быть чертов способ вернуть его! Я Король или кто?! Я не дозволю ему сдохнуть в этой сраной больнице! Слышишь меня, старик?! Пусть ваши ученые, ваши врачи сделают что угодно! Любые деньги! Бразильский тренер тяжело вздохнул и подошел ближе, положив руку на мощное, подрагивающее плечо Кацуки. — Способ есть, чемпион. Но цена… цена разрушит всё, что вы создали. Бакуго резко вскинул голову, его алые глаза, полные слез и безумной надежды, уставились на старика: — Говори. Мне плевать на цену. — В Нью-Йоркском институте вирусологии есть экспериментальный препарат — блокатор синаптических связей вируса «Влечения». Если ввести его Изуку и тебе одновременно, процедура принудительно выжжет этот вирус в ваших организмах. Вирус погибнет навсегда. Нервная система Изуку освободится от этой зависимости, шоковая терапия заставит его мозг проснуться, и он выживет. Он будет дышать сам. Старик замолчал, вглядываясь в лицо Бакуго, и его голос стал ледяным: — Но вы должны понимать последствия, Кацуки. Стоит оборвать эту связь — и вы станете абсолютно чужими людьми. Навсегда. Ты больше никогда не почувствуешь его на расстоянии. Твой ментальный ток исчезнет. Пропадет эта сверхчеловеческая реакция на ринге, пропадет это безумное притяжение. Между вами не останется ничего. Ни вируса, ни влечения, ни той искры, которую вы так дорого выкупили у природы. Вы снова станете просто двумя обычными боксерами, которые когда-то знали друг друга. Ты потеряешь его навсегда, Кацуки. Он выживет… но он больше никогда не посмотрит на тебя так, как смотрел в твоем доме. Решай. Ради его спасения ты должен полностью отказаться от него. Бакуго застыл, словно время в палате остановилось. Мерный стук аппарата ИВЛ бил по его ушам сокрушительными ударами. Отказаться от Изуку. Выжечь эту связь. Стать чужими. Для его собственнического, гордого эго Короля это было хуже смерти. Это значило добровольно отдать свою единственную, незаменимую половину, лишиться того ментального тепла, которое спасло его самого в Нью-Йорке. Кацуки медленно перевел взгляд на бледное, неподвижное лицо Мидории. На трубку в его рту. На затухающую зеленую линию на мониторе. И внутри Бакуго его былая спесь, его гордость Короля, его титулы и миллионы с грохотом рассыпались в пыль. Ему было плевать на реакцию, плевать на пояс, плевать на свое обладание им. Он просто хотел, чтобы этот упрямый, несносный зеленый ублюдок дышал. Сам. Бакуго медленно поднес холодную ладонь Изуку к своим губам и оставил на его пальцах короткий, тяжелый поцелуй. — Вези свой чертов блокатор, старик, — тихо, со стальной, взрослой решимостью произнес Кацуки, не сводя глаз с лица Изуку. — Пусть он просто живет. Мне этого хватит.

***

Процедуру назначили на предрассветные часы, когда за окнами реанимации шторм наконец начал стихать, оставляя после себя лишь серый туман и тяжелые капли на стеклах. В стерильный бокс вошли трое специалистов-вирусологов в плотных защитных костюмах. Они привезли с собой хромированный кейс, внутри которого в специальных штативах покоились две ампулы с густой, флуоресцентно-синей жидкостью — экспериментальным антидотом. Бакуго сидел на втором медицинском кресле, спешно подкаченном к кровати Изуку. Его левая рука была обнажена, к вене уже был подведен катетер. Правой рукой он все еще сжимал бледные, неподвижные пальцы Мидории, к руке которого тянулась точно такая же система трубок. — Мистер Бакуго, я должен предупредить вас в последний раз, — глухо произнес главный врач сквозь прозрачный щиток маски. — Блокатор действует агрессивно. Момент разрушения синаптических связей вируса вызовет сильнейший нейрогенный шок. Это будет больно. Физически и ментально. Готовы? — Меньше трепись, док, — хрипло отозвался Кацуки. Его взгляд был намертво прикован к закрытым глазам Изуку. — Запускай свою дрянь. Врач кивнул и одновременно нажал на поршни двух автоматических дозаторов. Синяя жидкость медленно потекла по прозрачным пластиковым трубкам, проникая в их кровеносные системы. Первые несколько секунд ничего не происходило. Но затем… Внутри черепной коробки Бакуго словно разорвался термический снаряд. Из его горла вырвался задушенный, хриплый рык, тело мгновенно свело мощнейшей, каменной судорогой. Это не было обычной физической болью — это горела сама нервная система. Вирус «Влечения», почувствовав смертоносного врага, заметался по их телам, выдавая миллиарды яростных, хаотичных электрических импульсов. Через их соединенные ладони прошел мощнейший ментальный разряд. Кацуки в последний раз — с пугающей, ослепительной четкостью — увидел и почувствовал все сознание Изуку. Его портовое детство, его ярость, его глубоко запрятанную, так и не родившуюся до конца привязанность к Королю. И в эту же секунду синий блокатор безжалостно, как лезвие гильотины, перерубил этот невидимый провод. Ментальное поле вокруг них с треском лопнуло. Бакуго почувствовал, как из его головы, из его сердца, из каждой поры его кожи с мясом выдирают то самое драгоценное, живое тепло. Внутри него воцарилась пугающая, звенящая, мертвая тишина. Ледяная пустота. Словно в огромном доме разом выключили все генераторы, погружая его в абсолютную тьму. В этот же миг датчики на груди Изуку безумно запищали. Его тело на кровати резко выгнулось дугой от шокового разряда. Сердце Мидории сделало дикий, мощный толчок. На экране монитора кривая энцефалограммы, секунду назад бывшая почти плоской, резко взметнулась вверх каскадом яростных вспышек. Мозг получил сокрушительный удар и… проснулся. Изуку судорожно, глубоко вздохнул, его грудная клетка высоко поднялась, и он широко открыл глаза. Аппарат ИВЛ надсадно запищал, фиксируя, что пациент пытается дышать самостоятельно. Врачи тут же бросились к кровати, ловкими движениями извлекая пластиковую трубку из его трахеи. Мидория хрипло, тяжело закашлялся, хватая ртом холодный воздух палаты. Его зеленые глаза, затуманенные пеленой наркоза, хаотично блуждали по потолку, пока наконец не сфокусировались на человеке, сидящем рядом. Кацуки сидел, тяжело дыша, с его лба крупными каплями катился пот. Он неотрывно смотрел на Изуку, его сердце бешено колотилось в груди. Он ждал. Ждал того самого привычного, покалывающего тока под кожей, той ментальной искры, которая всегда вспыхивала между ними, стоило им просто оказаться в одной комнате. Но ничего не произошло. Ледяная, звенящая пустота. Изуку смотрел прямо на него. Близко. Меньше метра. Их ладони все еще соприкасались. Мидория медленно, слабо шевельнул пальцами и… осознанно, хладнокровно вытянул свою руку из ладони Бакуго. В его зеленых глазах не было амнезии. Он смотрел на Кацуки и прекрасно понимал, кто перед ним сидит. Он вспомнил всё: и Рио, и золотую клетку Лонг-Айленда, и то грязное интервью для HBO. Но теперь, когда вирус больше не туманил его разум и не заставлял сердце биться в унисон с Королем, на бледном лице Изуку отразилась лишь глухая, леденящая стена. Без биологического влечения осталась только чистая, сухая человеческая обида и растоптанная гордость. — Уходи, Бакуго, — хрипло, едва слышно выдавил из себя Изуку, отворачивая голову к окну, за которым занимался серый, холодный рассвет. — Больше никакого шоу. Мой тренер заберет меня отсюда. Между нами всё кончено. Бакуго остался сидеть неподвижно, его рука так и застыла в воздухе, сохраняя форму чужих пальцев. Пустота внутри него окончательно сомкнулась, превращаясь в монолитный лед. Блокатор сработал безупречно. Изуку выжил. Он всё помнил. Но без вируса Кацуки Бакуго стал для него просто врагом, который зашел слишком далеко.

***

Процедура выжигания вируса оставила после себя жуткое, выламывающее суставы похмелье. Изуку пришел в себя окончательно только к следующему полудню. Шторм за окнами Саффолкской больницы утих, сменившись серым, промозглым нью-йоркским небом, по которому ползли тяжелые, налитые свинцом тучи. Кацуки не ушел. Он так и сидел на жестком пластиковом стуле у кровати, не смыкая глаз ни на минуту. Его куртка высохла прямо на нем, покрывшись грязными разводами от дорожной воды и бурыми пятнами крови Изуку. Лицо Короля осунулось, под глазами залегли глубокие черные тени, а на щеках проступила жесткая светлая щетина. Он неотрывно смотрел, как Мидория медленно обводит взглядом белые стены, капельницу, тянущиеся к запястьям трубки и, наконец, останавливается на нем. Взгляд Изуку был чистым. Блокатор полностью убрал лихорадочный, влажный блеск, вернув глазам портового бойца их настоящую, глубокую зелень. И в этой зелени Кацуки не увидел ничего, кроме леденящего, звенящего отчуждения. — Ты как? — хрипло, сорванным за ночь крика голосом спросил Бакуго, подаваясь вперед. Его огромная рука инстинктивно дернулась к одеялу Изуку, но вовремя замерла в воздухе. Тока не было. Между ними не осталось ни единой ментальной искры, ни малейшего покалывания под кожей. Абсолютная, мертвая тишина. — Бывало и лучше, — тихо отозвался Изуку. Голос после пластиковой трубки ИВЛ звучал наждачно, царапая горло. Он попытался шевельнуть плечом, тут же болезненно поморщился от вспышки в сломанных ребрах, но даже не застонал. Зеленые глаза смерили Бакуго сухим, безразличным взглядом. — Зачем ты снова здесь, Кацуки? Шоу для прессы уже закончилось. Уходи. Я не хочу тебя видеть. Бакуго словно наотмашь по лицу съездили. Хлёстко, до звона в ушах. Его алые глаза полыхнули привычной яростью, он сжал зубы так, что на скулах заходили желваки, но он не двинулся с места. Впервые в жизни Король ринга проглотил чужой приказ. — Какое, к черту, шоу?! — сорвался он на приглушенный, давящий рык, подавляя поднимающуюся к горлу панику. — Ты сдохнуть здесь собирался! Твой мозг сдался, ты спать уходил из-за моих слов! Если бы не этот сраный синий блокатор, который я заставил врачей ввести, тебя бы сейчас в черном мешке отсюда выносили! — Блокатор? — Изуку на секунду прикрыл глаза, внимательно прислушиваясь к собственному телу. Сердце в груди билось ровно, размеренно, без судорожных адреналиновых толчков, которые мучили его с самой первой встречи в Рио. Внутри головы больше не штормило чужими, навязанными эмоциями. Была только звенящая, пустая автономия. — Значит... вируса больше нет. — Нет, — Кацуки опустил голову, пряча взгляд под растрепанной челкой. — Мы чистые. Оба. Блокатор выжег синапсы. Мы больше не чувствуем друг друга. Изуку тяжело, болезненно вздохнул, снова уставившись в белый больничный потолок. На его бледных губах появилась слабая, горькая усмишка. — Спасибо, что не дал сдохнуть под фурой, Король. Но теперь это всё упрощает, правда? — Мидория медленно повернул голову к Бакуго, и его взгляд стал жестким, как портовая сталь. — Больше нет созависимости. Больше нет этой животной хрени, которая привязывала меня к твоему дому и ломала мою волю. Ты получил то, что хотел: умыл руки перед HBO, показал, какой ты сильный. Так что теперь — проваливай. Мой тренер уже приехал, он ждет в коридоре. Как только врачи разрешат мне ходить, я забираю свои деньги за портовые бои и улетаю обратно в Рио. Наш третий бой отменят, промоутеры объявят, что я пострадал в аварии. А ты найдешь себе другого дурака для битья. Больше ты меня не увидишь. Никогда. В палате повисла такая тяжелая, душная тишина, что было слышно, как мерно пикает монитор, фиксируя стабильный пульс Мидории. Кацуки сидел неподвижно, чувствуя, как внутри него с грохотом рушится всё, ради чего он строил свою жизнь. Он добровольно спас парня, выжег заразу, но вместе с вирусом он уничтожил единственную нить, которая держала Изуку рядом с ним. Без принуждения биологии Изуку не собирался оставаться в этой сытой, фальшивой Америке ни одной лишней минуты. Сухая человеческая обида и растоптанная гордость портового бойца оказались сильнее любого вируса. — Я сказал: никуда ты не улетишь, — тихо, но с такой пугающей, безумной силой произнес Бакуго, что Изуку невольно подобрался. Кацуки резко поднялся со своего стула, нависая над кроватью огромной, мрачной тенью. — Бой в Мэдисон-сквер-гарден состоится. Контракт подписан, юридическая неустойка сожрет все твои портовые копейки, которые ты успел заработать. Ты выйдешь против меня на ринг, бразилец. Обязан выйти. — Зачем это тебе? — Изуку даже не шелохнулся под его тяжелым давлением, глядя снизу вверх без капли прежнего страха. — Чтобы потешить свое эго на глазах у двадцати тысяч зрителей? Избить человека, который только из реанимации вышел? Тебе мало было того интервью? — Нет! — Кацуки резко развернулся спиной к постели, сжав кулаки до побелевших костяшек, чтобы Мидория не увидел, как бешено, растерянно и жалко блестят его алые глаза. — Чтобы доказать тебе, упрямый ты ублюдок, что ты ошибаешься! Что всё, что было между нами — это не просто чертов медицинский вирус из фавел! Мы подеремся на чистую голову. Без химии. Без супер-реакции. Один на один. Твой чистый бокс против моего. И если после этого ты всё еще захочешь свалить в свою Бразилию — катись на все четыре стороны. Я сам куплю тебе этот чертов билет на самолет. Но сначала ты выйдешь в ринг и посмотришь на меня как на равного. Изуку долго смотрел на широкую, тяжело вздымающуюся спину Бакуго. Напряжение между ними в этот момент достигло предела — это была уже не вирусная лихорадка, а столкновение двух абсолютно свободных, упрямых человеческих характеров. Кулаки Мидории под больничным одеялом медленно сжались. — Ладно, — хрипло, сквозь зубы согласился Изуку. — Я приму этот бой, Король. Но не ради твоего контракта и не ради твоих промоутеров. А ради того, чтобы выйти на этот чертов ринг и на глазах у всего Нью-Йорка выбить из тебя всю твою спесь. Теперь уходи. Мне тошно смотреть на тебя. Кацуки не сказал больше ни слова. Он резко развернулся и тяжелыми, грохочущими шагами вышел из палаты, с силой захлопнув за собой стерильную белую дверь. Напряжение, родившееся в этой больничной палате, легло в основу их новой, совершенно чистой и беспощадной войны.